Глава 5

Медбрат нашёл его не сразу. Гейл сидел на скамье в коридоре, чуть в стороне от двери в палату Китнисс, согнувшись, уткнувшись локтями в колени. Казалось, если он поднимет голову — стены рухнут. Шаги он услышал только тогда, когда перед глазами возникли чьи-то ботинки. — Нашёл, — сказал голос. Низкий, усталый. — Полблока уже оббежал. Гейл поднял взгляд. Перед ним стоял медбрат — не тот, что держал его в блоке, другой. Лет тридцати с небольшим, тёмные волосы стянуты в короткий хвост, на подбородке — несвежая щетина. На груди — бейдж: Марэн Хоули. Взгляд — не колючий, не мягкий. Просто внимательный. — Ты Хоторн, да? — уточнил он, хоть и так всё понимал. — Меня Боггс просил тебя вернуть. Пока ты тут не прирос к стене. Гейл молчал. Марэн вздохнул, потер шею: — Если честно, я думал, что ты уже в блоке. Там койка, еда, капельница, вся эта радость. А ты сидишь здесь и смотришь на дверь, которую всё равно не откроют. Он сказал это без насмешки. Просто факт. Гейл опустил взгляд обратно на пол. — Она кричала, — выдавил он. — Из-за меня. — Нет, — спокойно ответил Марэн. — Она кричала из-за того, что у неё забрали всё. Ты просто оказался тем, кто снял крышку. Пауза. Он сел рядом, оставив расстояние в ладонь. Не нависая, не лезя слишком близко. — Слушай, — продолжил он. — Я тут работаю достаточно долго, чтобы знать одну простую вещь. Если ты не ляжешь и не дашь себе отключиться хотя бы на пару часов — ты сломаешься раньше, чем успеешь быть кому-то полезным. Он чуть повернул голову, глядя боковым зрением. — И нам, и ей ты живой нужнее, чем вот такой, — короткий кивок на его дрожащие руки. — Я в порядке, — автоматически отрезал Гейл. — Конечно, — без тени иронии согласился Марэн. — Все так говорят. Прям до того момента, как валятся в обморок прямо у стола врача. Он поднялся, хлопнул Гейла по плечу — не сильно, но весомо: — Вставай. Боггс сказал — в общий блок. И, поверь, с этим человеком лучше не спорить. Я пробовал. Запомнил на всю жизнь. Они шли по коридору молча. Свет в потолке гудел ровно. За дверями шептались, плакали, кто-то стонал во сне. Каждый звук цеплялся за Гейла, как крючок, но ноги всё равно шли вперёд. У входа в общий госпитальный блок Марэн задержался, потянул за ручку. — Смотри, — сказал он тихо, уже почти по-своему. — Там сейчас твой фронт. Не в голове, не в штабе, не в оружейной. А тут. Он распахнул дверь. — Иди. А остальное… дотянем. Гейл хотел спросить «как», но слов не нашёл. Просто шагнул внутрь. Общий блок напоминал приют, собранный из металла и хлорки. Ровные ряды коек. Серые халаты. Тусклые лампы под потолком. Но среди всей этой одинаковости — он сразу увидел их. Своих. Пози спала, свернувшись клубком, крошечная, уставшая. Одеяло сползло на пол, босые пятки торчали наружу. Вик сидел рядом, поджав ноги, обнимая колени. Держал Пози за ладошку — маленьким пальцем, будто боялся, что, если отпустит, она исчезнет. Рори — на соседней койке. Прямой, вытянутый, как натянутая струна. Руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый, взрослый. Ему было всего тринадцать — но сейчас он выглядел, как восемнадцатилетний шахтёр. При виде Гейла оба подняли головы. И страх, который они так старательно скрывали, стал виден. — Ты… — Вик чуть не соскользнул с койки. — Ты долго… Мы думали… — Я жив, — сказал Гейл. Голос, к его удивлению, был ровным. — Всё нормально. Вик кивнул — слишком быстро, слишком многократно. Будто пытался убедить не Гейла — себя. Рори не двинулся, но взгляд смягчился. — С ней что? — тихо спросил он. Спросил так, будто вопрос был один на весь мир: жива ли Китнисс? Гейл задержал дыхание на полудолю секунды. — Жива, — ответил он. — Сейчас в медблоке. Просто… нужно время. Рори опустил глаза. — Нам тоже, — выдохнул он. И тут Гейл увидел её. Хейзел. Она сидела между сыновьями — прямая, несмотря на усталость. Серый халат на ней не выглядел больничным — будто она и вправду могла сейчас встать и идти стирать что-то тяжёлое в ледяной воде. Красные, потрескавшиеся руки — руки человека, который всю жизнь работал до тошноты, до судорог. Глаза — спокойные. Те самые, что говорили «держись» одним взглядом, когда не было еды. Те, что оставались ясными, когда отец не вернулся из шахты. Она поднялась и подошла к Гейлу. Не бросилась обнимать. Не засыпала вопросами. Просто остановилась рядом. — Повернись, — сказала тихо. Он наклонился к ней. Её пальцы — тёплые, шершавые — коснулись ожога на его щеке. Нежно, как будто это касание заменяло все слова. — Болит? — спросила. Сухо, по делу. — Не очень, — ответил он. — Выглядит хуже, чем есть. Она перевела взгляд на его руки. — А это? — Ожоги. Уже перебинтовали. Хейзел коротко кивнула. Без «бедненький». Без паники. Без жалости. Только факт: он живой. И она это отметила, как отмечают отсутствие трещины в чашке, которую думали выкинуть. — Хорошо, — сказала она тихо. — Значит, не развалишься. Она не спрашивала ни о Китнисс, ни о Тринадцатом, ни о Капитолии. Она читала его лицо лучше слов. Её ладонь легла ему на плечо — уверенно, как ставят подпорку под балку, чтобы она не рухнула. — Ты жив, — сказала она. Просто. — Это уже много. Пауза. Она добавила: — Остальное дотянем. Ни пафоса. Ни геройства. Только простая, бытовая стойкость — та, что держала их дом на плаву годами. Гейл почувствовал, как в груди что-то смягчилось — боль, сжатая как камень, дала трещину. Он опустил голову. Всего на миг. Не обнял — просто прислонился чуть ближе. И Хейзел не удивилась. Не сказала ни слова. Только перенесла ладонь с плеча чуть выше, к его шее, и крепче сжала. Как мать, которая знает, когда сыну хуже, чем он признаётся. Рори отвернулся — будто рассматривал невидимую трещину на стене. Вик натянул одеяло на Пози повыше, чтобы скрыть дрожь в руках. На несколько секунд металлический мир Тринадцатого — со своими строгими протоколами, взглядами офицеров и чьими-то чужими приказами — исчез. Остались только они. Островок семьи, который каким-то чудом не сгорел. И Гейл вдруг понял: кем бы его ни хотел сделать Боггс, каким бы оружием он ни стал для восстания, какими бы легендами о нём ни нашёптывали жители Двенадцатого — для этих людей он был просто сыном. Братом. Своим. Гейл сразу почувствовал — Хейзел на кого-то смотрит. Это был её особенный взгляд: тихий, внимательный, чуть настороженный. Так она смотрела, когда в их дом заходил чужой — не враг, но непонятный. К кому нужно присмотреться прежде, чем судить. Он проследил за её взглядом. И увидел Эмили. Во второй раз — но теперь это была уже другая встреча. Потому что за её плечами стояли слова Боггса:о подпольных связях, о семье, которая много лет работала против Сноу, о родителях, захваченных после взрыва арены, о девочке, которую успели вытащить. Что-то дёрнулось под рёбрами. Странное. Неуверенное. Разум говорил: Она союзник. Она жертва. Она потеряла свою семью и дом так же, как и мы. Эмоции отвечали сухим, обжигающим жаром: Капитолий. Белый халат. Лёд в голосе. Мальчик в конвульсиях. Холод логики сталкивался с огнём памяти. И не хотел уступать. Эмили стояла у койки шахтёра — большого, крепкого мужика, которого Гейл видел на распределительном дворе, но имени не помнил. Такого, кого даже кнут бы не заставил стонать. Теперь он лежал белый, как мел. Губы сухие и потрескавшиеся. Половина ноги — будто расплавленный пластик. Эмили присела рядом. Осторожно. Но уверенно. Не вздрогнула от вида крови. Не отвернулась от запаха гари. Не замедлилась, хотя кожа почернела и где-то виднелась кость. — Глубокое повреждение дермального слоя, — ровно произнесла она. — Нам придётся проводить регенерацию поэтапно. Если начать сразу… он может не выдержать. Голос у неё был аккуратный, чистый, капитолийский. Но руки — тёплые, мягкие, осторожные. Она приложила холодный компресс, проверила реакцию, чуть приподняла ногу, чтобы врач мог нанести гель. — Дышите ровно, — сказала она тихо. — Я рядом. Это пройдёт. Шахтёр, у которого руки были как две каменные плиты, неожиданно сжал её ладонь. Будто боялся отпустить. — Спасибо… девочка, — прошептал он. Эмили не улыбнулась. Не смутилась. Не ответила чем-то «правильным». Просто кивнула — так, как кивают, когда принимают чужую боль на себя. Хейзел сказала тихо, почти в дыхание: — Смотри, как держится. Гейл вздрогнул — будто его поймали за чем-то личным. — Она… — начала Хейзел, качнув головой. — Ей больно. Но она держит это внутри. У некоторых людей так бывает. Голос у неё был мягким. Не защитным — наблюдательным. Гейл нахмурился. — Она капитолийка, мам. Они… всегда всё скрывают. Слова вышли грубо. Слишком грубо. Хейзел легонько сжала его плечо пальцами, в которых было больше силы, чем в десятке речей Сноу. — Скрывать — не значит быть пустым, — сказала она. — Посмотри, как она прикасается к ране. Не брезгует. Не отступает. Не делает вид, что выше других. Пауза. — У нас так работают только те, кто по-настоящему хочет помочь. Гейл снова взглянул на Эмили. Она наклонилась над ногой шахтёра: бережно очищала край ожога, удерживала плечо, когда тот дёрнулся, вытирала пот со лба мужчины тыльной стороной перчатки. Не как врач из Капитолия. Не как чужая. А как кто-то, кто сам знает, как выглядит боль, которую нельзя остановить. В её глазах не было жестокости. Не было презрения. Не было отстранённого высокомерия. Только холодный профессионализм… и едва заметная усталость. Не пустая. Перегоревшая. И в сердце его злости появилась маленькая трещина. Не огромная. Не опасная. Но — ощутимая. Он сразу попытался от неё отступить, как от горячего металла. — Я видел, что она делает, — упрямо бросил он. — Как будто ребёнок для неё — учебная кукла. Хейзел тихо спросила: — А ты видел, что с ним было бы без препарата? Гейл не ответил. Потому что ответ был очевиден. Хейзел смотрела на него долго — тем спокойным, проницательным взглядом, которым умела смотреть только мать, пережившая голод, смерть мужа, и годы, в которых никто не говорил «будет лучше». С жалостью? Нет. С пониманием. — Ты сейчас до сих пор в пламени дистрикта , сын, — сказала она тихо. — И всё, что похоже на него… кажется врагом. Это попало точно в сердце. Больно. Правдиво. Гейл отвернулся. Потому что знал: она права. И всё же где-то глубоко дрогнуло: Если эта капитолийка — тоже жертва… тогда мир снова ломается пополам. Он не был готов к этой мысли. Поэтому сказал: — Мне всё равно. Но это была ложь. Хейзел услышала — и ничего не сказала. Только положила ладонь на его руку: — Ну и хорошо. Остальное — дотянем. Эмили поднялась от койки шахтёра. Мужчина всё ещё держался за её запястье — будто её прикосновение было последней ниточкой, удерживающей его от тьмы. — Вы молодец, — тихо сказала она. — Теперь отдыхайте. Она легонько высвободила руку. И тут заметила взгляд Гейла. На мгновение их глаза встретились. Её — ровные, ясные, почти прозрачные. Его — тяжёлые, колючие, полные боли и вопросов. Она не отвела взгляд. Не смутилась. Не отвернулась. И почему-то — именно это разозлило Гейла ещё сильнее. Как будто она видела в нём больше, чем он хотел показать. Как будто знала нечто, что он сам от себя скрывал. Медбрат Марэн подошёл бесшумно — словно часть этого стерильного подземного мира. — Хоторн. — Голос у него был спокойный, но твёрдый, как у человека, который видел слишком много усталых людей и слишком мало тех, кто слушал. — Тебе нужно пройти полный осмотр. Переодеться. Соблюдайте Протокол. До отбоя осталось двадцать минут. Протокол. Слово, которое здесь звучало чаще, чем «спасибо» или «держись». Гейл кивнул автоматически. Он ещё чувствовал на коже ладонь Хейзел, всё ещё видел перед глазами Эмили, и всё ещё слышал — в глубине черепа — крик Китнисс. Но ноги слушались. Тело шло. Марэн сопроводил его до распределительного отсека, что отделял койки от душевой и шкафчиков с одеждой. Там стоял металлический контейнер с аккуратно сложенными серыми халатами. — Твой размер, — сказал Марэн, протягивая один. Гейл взял халат в руки.Тяжёлый. Плотный. Ткань грубоватая, но крепкая — не просвечивающая. Честная. Он переоделся почти на автомате: стянул изорванную, укоротившуюся от огня одежду, перехватил бинты, натянул халат. Ткань легла ровно, закрыла плечи и грудь. Сразу стало теплее — физически и… странно, но будто в голове тоже стихло. Он уже хотел идти к своей койке, когда заметил — по другую сторону секции — другого мужчину, пытающегося натянуть халат, который ему выдали. Тот — худой, с руками, похожими на обугленные ветки. На нём халат был полупрозрачным, слишком тонким, висел, как мокрая тряпка. Сквозь ткань просвечивались ребра, нелепая синяя повязка, обожжённая клад на боку. Рядом женщина — с забинтованной шеей — пыталась завязать на себе точно такой же. Нить сразу оборвалась. Она замерла. Ничего не сказала. Просто тихо подняла нитку, попробовала снова. Гейл почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он смотрел на свой халат. Плотный. Тёплый. Целый. И — на секунду — ощутил лёгкое облегчение. Абсолютно животное, необъяснимое: Мне дали нормальный. Эта мысль прожгла его сильнее, чем любой ожог. Он сжал ткань халата пальцами. Стыд ударил резко, как ледяная вода: Как я могу радоваться такой мелочи, когда они стоят здесь почти голые? Когда они прошли через то же пекло? Когда у них… ничего нет? Он отвернулся, будто кто-то мог прочитать эту минутную слабость. Но вместе со стыдом пришло и другое осознание: Его мозг всё ещё работал. Он замечал мелочи. Чувствовал.Стыдился. Сравнивал. Отзывался на несправедливость. Он ещё не «выключился», как некоторые здесь. Он всё ещё — живой. Внутри то, что осталось от него, шептало: Если ты способен чувствовать стыд — значит, не потерян. Значит, можешь бороться. Марэн тихо сказал: — Хоторн, отбой через десять минут. Тебе нужно лечь. Гейл кивнул и двинулся к своему месту, чувствуя тяжесть хлопка халата на плечах — и другую, более глубокую тяжесть внутри груди. Он лёг — но спать не собирался. Китнисс. Прим. Пит. Эмили. Двенадцатый. Все эти имена стали узлами внутри него. И каждый тянул свою нить. Но он был всё ещё здесь. Он был ещё способен чувствовать. И это — как ни странно — давало силу. Свет в блоке постепенно гас. Остались только мягкие, почти серые лампы, в которых лица казались блеклыми, будто стертыми. Гул боли вокруг был постоянным — низкий, вязкий: кашель, стон, скрип бинтов, писк приборов. Гейл лежал на койке, но не отдыхал. Тело напряжено, как тетива, готовая сорваться. Каждый звук — как щелчок магазинов перед выстрелом. Он был здесь… и одновременно — там. В огне, где крик сливается с гулом бомб, где кожа пульсирует от жара, где руки тают у тебя в ладонях. Он моргнул — и увидел над собой тёмную фигуру. — Ну что, герой… — протянула Лирия, ступая так, будто шла по сцене, а не по госпиталю. — Как твоя шкура? Не осыпается? Она отличалась от всех в Тринадцатом так же сильно, как яркая ткань среди выцветших. Волосы укладкой. Халат подвязан, будто платье. Губы чуть блестят — как она вообще добыла блеск? Она присела рядом. Слишком близко. Её колено почти касалось его. — Может… — понизила голос почти до шёпота, интимного. — Хочешь отвлечься? Хоть на минуту? Её рука легла на его бедро. Медленно. Уверенно. Скользнула выше, будто случайно, но совсем не случайно. Гейл не дёрнулся. Но что-то внутри рванулось, как сухое дерево в огне. Живот сжался. Дыхание сбилось. Пахнуло дымом — фантомный запах, который не уходил с момента бомбёжки. Лирия потянулась к бинтам на его животе — медленно, почти лениво. Пальцы прошли выше тканого края, по коже. — Ты весь напряжённый… — выдохнула она. — Это ненормально. Нужно отпустить… В этот момент:справа мужчина тихо застонал сквозь зубы, слева ребёнок закашлялся так, будто царапал лёгкие изнутри, женщина где-то в углу плакала в подушку — едва слышно, чтобы не тревожить других. И поверх всего — её флирт. Как царапина по ожогу. Её дыхание коснулось его ключицы. И Гейл сорвался. Тело метнулось вперёд раньше мысли. Он схватил её запястья — резко, но не больно. Как человек, который удерживает кого-то от падения в пропасть. Она взвизгнула, по-настоящему испугавшись: — Эй! Что ты?! — Тихо, — сказал он. Тихо. Но так, что кожа на её шее покрылась мурашками. Это не был крик. Не угроза. Это был голос человека, который держит крышку над кипящим котлом своей головы. — Ты вообще понимаешь, где мы? — его голос сорвался на хрип. — Люди горели у меня в руках. У него дрожали губы. В глазах — не злость, а ужас, который он удерживал всеми силами. — Они кричали так, что я слышу это даже сейчас. Он наклонился ближе, и Лирия увидела ожог, пересекающий его щёку, и дрожь под кожей. — Мой дом стал пеплом, — сказал он глухо. — Всё, что у меня было, сгорело. Лирия попыталась вырваться. Он держал крепко, но не причинял боли. Он просто не мог отпустить — иначе провалился бы в тот огонь снова. — А ты… — он сглотнул, будто слова приносили боль. — Ты решила, что сейчас… подходящее время строить глазки? Она отвела взгляд резко, будто он ударил. — Я… я просто… хотела помочь… — Не так, — отрезал он. — И не сейчас. Он отпустил её запястья — резко, как бросают обжигающий предмет. Лирия отступила. Дыхание рвалось, губы дрожали. — Я… не потревожу больше, — прошептала она и поспешила к выходу — впервые без уверенности, без игры, без улыбки. Гейл смотрел ей вслед. Грудь вздымалась. Он пытался поймать воздух. Но понял — его здесь нет.Он всё ещё в двенадцатом. В огне. В пепле. В крике Китнисс. В пустоте, где был их дом. Его тело — здесь. Но всё остальное — там. Он провёл рукой по лицу — мокрому от то ли пота, то ли жара. Хотел тишины. Но в Тринадцатом тишина — роскошь. Дверь снова открылась. Не хлопком — щелчком. Точным. Выверенным. Шаги — отмеренные, одинаковые, словно их делала не девушка, а машина. Эмили подошла к койке так, будто шла по заранее заданному маршруту. Будто всё вокруг — хаос, стоны, кашель, кровь — не касалось её ни кожей, ни нервами. Лицо спокойное. Невероятно спокойное. Ни сочувствия. Ни раздражения. Только холодная ясность, будто внутри у неё — стекло. — Мистер Хоторн, — произнесла она, проверяя прибор над его головой. Голос ровный, чистый, тот самый аккуратный капитолийский акцент, от которого у него сжимались зубы. — По протоколу: если пациент представляет угрозу для других, вводится седативный препарат. На вас поступила жалоба от медсестры. Гейл поднял голову. С усилием. С тяжестью, будто череп налился свинцом. Глаза — тёмные, болезненные. — Что? — голос глухой, с хрипотцой. — Нет. Я не… Она не дала ему договорить. Один шаг. Короткий. Точный. Никакой паузы. Никакого предупреждения. И игла вонзилась ему в плечо — быстрая, как укуc змеи. — Эй! — Гейл попытался отшвырнуть её руку, но пальцы подвели. — Ты что… — Седатив, — спокойно сообщила она. — Минимальная дозировка. Это поможет вам не причинить вред себе и другим. Он сбился на пол вдохе. Ноги дрогнули и подкосились. Мир вокруг стал как будто мягким, чуть смазанным — словно кто-то повернул фокусное кольцо камеры. — Я… не угроза… — мышцы на шее дёргались, будто током било. — Я просто… Слова разваливались в голове, как обгоревшие балки. Он тряхнул головой, будто хотел стряхнуть наваждение, попытался подняться — мир качнулся, и тело не слушалось. — Вы… все… одинаковые… — выдавил он. — Такие же, как они… Капитолий… даже лекарства… через боль… через крик… Эмили не моргнула. Не отступила. Не испугалась. Её взгляд оставался тем же —стеклянным, спокойным, будто через пламя она смотрит каждый день. — Агрессия — нормальная реакция, — сказала она, перелистывая его планшет с медицинскими данными. — Это острая стрессовая реакция. Вы подверглись множеству травм. Вы не виноваты, мистер Хоторн. Но мы должны защитить вас. И всех вокруг. Она изучила строку, коротко кивнула. Всё точно. Механично. — Ожоги второй и третьей степени на кистях, — перечислила она. — Четвёртой — на предплечье. Вам необходимо ввести регенератор. Лучший момент — сейчас, под действием седативного. Боль будет снижена… частично. Гейл попытался отстраниться. Выдохнул с усилием, почти рыкнул: — Не… прикасайся… капитолийская… Она остановилась лишь на долю секунды. — Я — та, благодаря кому вы сможете держать оружие, мистер Хоторн, — сказала она тихо, ровно. — И воевать за свой дистрикт. И ввела препарат. Боль взорвалась мгновенно. Как будто в вены влили жидкий металл. Кожа на руках вспыхнула — каждый нерв заорал. Лицо обдало жаром, как если бы его снова ударило волной взрыва. Пальцы выгнулись, свело судорогой — он пытался разжать кулаки, но тело жило отдельно. Дыхание сорвалось — хрип, низкий, рваный. В глазах — белый свет. Ярче огня. Ярче пепла Двенадцатого. Он попытался ухватиться за край койки, но пальцы дрожали, как у старика. Грудь сдавило, будто внутренности снова жгли огнём. Гул крови бил в виски. Он услышал собственный хрип — короткий, словно выдох зверя. И провалился. Не в сон. В темноту. Ту самую — где пахнет гарью. Где в ушах стоит крик Китнисс. Где руины двенадцатого падают снова и снова. Темноту цвета пепла. Сначала — свет. Слепящий, белый, который растягивался в полосы, ломался, пересыхал, как треснувшая краска. Потом — боль, которая то накатывала волной, то отступала, оставляя после себя дрожь в мышцах и пустоту в груди. А потом… Звук. Обрывки. — Пульс выровнялся… — чей-то усталый голос совсем рядом. — Седатив сработал. Дальше — наблюдать. Посттравматический фон никуда не делся. — У этого парня тяжёлый ПТСР, — второй голос, более сухой, профессиональный. — Если не работать — будет агрессия, вспышки. Для солдата это и риск… Пауза. Шорох бумаги, писк прибора. — …и ресурс. Слово «ресурс» будто стукнуло по черепу изнутри. Ресурс. Как уголь. Как порох. Как всё, что сначала ломают, а потом поджигают. Гейл попытался приоткрыть глаза, но веки были тяжелее камня. Мир всплыл мутной серой кляксой и снова ушёл. Другой голос. Ниже. Тяжелее. Знакомый. Боггс. — Пока не трогайте его, — сказал он. — Дайте мозгу отдохнуть. Он пережил многое. Это не проходит без последствий. — Он сорвался на медперсонал, — возразил кто-то. — Это уже не просто «последствия». Боггс вздохнул. — Его образ уже работает, — произнёс он тише. — Люди из Двенадцатого держатся за мысль, что он смог их спасти. Если он сейчас рухнет — рухнет половина блока. Эти слова будто прошли сквозь него. Образ. Держатся. Не он — их держит. Они — держатся за него. Сдавленный смешок где-то глубоко внутри, беззвучный: А я сам еле стою… Потом — другое. Теплее. Человечнее. Шёпот, похожий на шелест много раз стиранного полотна. — Он не злой, — тихо сказала Хейзел. — Просто слишком много тащит. Всегда тащил. Гейл хотел ответить: Мам… я слышу, — но язык лежал тяжелым камнем. Ответ пришёл спустя несколько ударов сердца. Голос — ровный, но уже не стерильный. Как металл, чуть припорошенный пеплом. Эмили. — Я знаю, — сказала она. Не «пациент». Не «симптоматика». Просто: я знаю. Неожиданный человеческий оттенок. Гейл, полупогружённый в темноту, всё равно удивился: он не думал, что её голос способен звучать так… живо. Мир вокруг стал мягким, как будто его прикрыли одеялом. Хейзел вздохнула — тихо, устало, будто выдохнула прошедшее десятилетие. — Он был сильным ещё мальчишкой, — сказала она. — Когда отец погиб, Гейл… просто встал утром и пошёл в лес. Он никогда не плакал. Просто делал. А сейчас… — голос дрогнул едва-едва, — …я смотрю на него, и будто снова не хватает воздуха. Эмили присела рядом с койкой — не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы слышать без напряга. — Он не сломался, — произнесла она спокойно. — Он истощён. Как человек, который таскал уголь без перерыва без сна и отдыха. Силы много, но однажды ноги подгибаются даже у самых крепких. Хейзел опустила руки на колени — так, как делала всегда, когда пыталась не показать слабость детям. — Он даже не спит, — прошептала она, будто боялась признаться в этом вслух. — Спит, — мягко поправила Эмили. — Сейчас — да. Наконец-то. Хоть ему и пришлось для этого вколоть седативный препарат. Но… Это хорошо. Мозг сам выключается, когда человек слишком много пережил. Это не слабость. Это — защита. Хейзел кивнула, но тревога никуда не ушла. И тут Гейл — даже сквозь туман — почувствовал странное: его мать доверяет. Капитолийке. Хейзел, которая не пустила бы в дом ни одного миротворца даже под угрозой голода. Которая потеряла мужа из-за шахт, а дом — из-за бомб Сноу. Которая всегда ставила границу между «нашими» и «их». И вдруг — она сидит рядом с девочкой из Капитолия. И слушает её. Как равную. Как врача. Как… человека. В груди у Гейла кольнуло — смесь удивления и злости. Кто она такая, чтобы учить мою мать, как переживать боль? Как помогать мне? Как будто понимает хоть что-то о нас… Но тело было слишком тяжёлым, чтобы подняться или сказать что-то. Он только слушал. Эмили перевела взгляд на него — коротко, но пристально, как будто пытаясь понять, где именно трещина, а где — ещё цельный камень. — Позвольте ему побояться, — сказала она Хейзел тихо. — Он не должен быть сильным каждую секунду. Ни один человек не должен. В её голосе не было жалости. Жалость унижает. Была устойчивость. Та самая, за которую цепляются утопающие. Хейзел впервые за долгое время улыбнулась — сухо, болезненно, но по-настоящему. — Ты… смышлёная девочка, — сказала она, и в этих словах не было ни попытки приласкать, ни просьбы. Просто факт. Эмили отвела взгляд — будто такие слова ей было сложнее принять, чем уколы. — Я просто хочу, чтобы он не потерял себя, — тихо ответила она. — И чтобы вы… тоже не потеряли себя, миссис Хоторн. Отдых нужен вам обеим. И ему — особенно. Хейзел выдохнула. И, даже не осознав, опустилась на край койки, позволив телу расслабиться впервые за много дней. Гейл слушал — и не понимал, что бесило сильнее: То, что Эмили говорила спокойнее всех в этом блоке. То, что она знала, что сказать его матери. Или то, что Хейзел — мать, которая всю жизнь не подпускала никого близко — позволила капитолийской девочке говорить так уверенно. Как будто доверяла ей. Как будто видела в ней своего. Этого он простить не мог. Пока — точно нет. — Доктор Мур. Голос — строгий, усталый, но уверенный. Как стальной трос. Эмили обернулась. — Вы на ногах сорок восемь часов, — сказал дежурный медик. — Передайте смену. Приказ. Никакого раздражения у неё на лице. Только тихое принятие — будто она с этим живёт давно. — Я закончу оформление Хоторна… — сказала она ровно. — Сейчас, доктор, — повторил медик мягко. — Нам нужны ясные решения, а не ваша сила воли. Эмили кивнула. Повернулась к Хейзел. — Он точно в безопасности. Это главное, — сказала она уже спокойнее. — И вы должны хотя бы прилечь. Час. Два. Иначе он… увидит вашу усталость, и это… — она подбирала слово, — усугубит его состояние. Хейзел коснулась её руки — коротко, без лишних эмоций, почти по-матерински. — Спасибо, девочка. Эмили не отдёрнула. Просто кивнула. И ушла. Тишина снова сомкнулась, как крышка. Мир стал мягким. Расплывчатым. Белым, как невесомый пепел. Его последняя чёткая мысль: Моя мать доверяет капитолийке. Я — нет. Но, черт… почему её слова звучат правдой? И тьма поглотила остатки сознания.