Глава 7

Лекция по тактике шла к концу, как вагонетка, которой уже почти не осталось инерции — просто катится по рельсам по привычке. На экране сменялись схемы: прямоугольники блоков, дуги обстрела, стрелки передвижений. Инструктор у доски монотонно выводил: — Фланговое прикрытие… диверсионная группа… эвакуационный коридор… Гейл сидел на заднем ряду: спина прямая, подбородок выше, руки на коленях. Идеальный солдат. С виду. Внутри слова цеплялись за то, что говорил Боггс: «ненависть — топливо», «оружие, которое помнит, за что стреляет». Каждое «зона поражения» накладывалось на картинку Двенадцатого — красное пятно на карте Койн, чёрная дыра вместо дома. Каждое «неизбежные жертвы» — на лицо Китнисс в изоляторе и её крик: ПИТ! ГЕЙЛ! НЕ УХОДИ! Он даже не заметил, что сжимает кулак, пока суставы не заскрипели. — …героическое удержание периметра… — произнёс инструктор. Кто-то впереди тихо фыркнул и бросил быстрый взгляд назад, на «героя Двенадцатого». Гейлу захотелось метнуть в него стул. В этот момент дверь щёлкнула. Открылась — ровно, без стука. Тринадцатый не тратил время на условности. В аудиторию вошла Эмили. Сегодня без халата: серая форма, как у всех, но сидела она на ней так, будто ткань боялась помяться. На пару секунд в зале стало тише. — Опа… — протянул кто-то спереди. — Докторша подтянулась… — хмыкнул другой, шлаковский. Даже несколько тринадцатых вытянули шеи — словно им ненадолго включили другой канал вместо карт Панема. Инструктор нахмурился: — Тишина. Эмили подошла к нему быстрым, выверенным шагом, протянула сложенный лист. Он бегло пробежал глазами, кивнул и повернулся к залу. — Солдат Хоторн, — чётко произнёс он. — Выйдите с доктором Мур. Немедленно. По аудитории прокатилось довольное: — О-о-о… — Во, герой, — вполголоса. Гейл поднялся. Медленно. Каждый взгляд в спину чувствовался, как тонкий металлический штырь. Он вышел первым. Дверь мягко закрылась за спиной, отрезав шёпот и свет экрана. Эмили обернулась. Увидела его позу: руки скрещены на груди, ноги чуть расставлены, челюсть сжата. — Что на этот раз? — голос у него был низкий, шершавый, как камень в шахте. — Ещё укол? Или новая лекция, как мне жить по протоколу? Обычно её голос был стеклянным: ровный, отточенный, капитолийский. Сейчас — нет. Она заговорила быстрее, чем обычно, как человек, который идёт и уже мысленно бежит: — Ты помнишь мальчика, которого вытащил из-под горящего крыльца, когда бомбили ваш дистрикт? У него были сильные ожоги левой руки и грудной клетки… Картинка накрыла сразу: обугленное крыльцо, дым, полусломанное перило, маленькое тело, проваливающееся под руками. — Мэл, — выдохнул он. — Мэл Кресс. Со второй улицы. Тот, что щенков в карманах таскал… — Да, — кивнула она, мельком глянув в планшет. — Мэлвин Кресс. Двенадцатый дистрикт. У него пересохло во рту. — Он… жив? — спросил он, тише, чем хотел. Она встретила его взгляд. И впервые за долгое время в глазах была не только привычная стеклянная собранность. Под усталостью проступало что-то ещё — глухая боль. — Он жив, — сказала Эмили. — Но… ему ампутировали левую руку. Ткани были слишком разрушены и обгоревшие. Лёгкие спасли. Лицо тоже. Он стабилен физически. Слова «ампутировали левую руку» ударили, как лом по рёбрам. Гейл машинально посмотрел на свои ладони — целые, розовые от новой кожи. И от этого стало только хуже. — С головой? — спросил он. — Что там? Она отвела взгляд — на секунду — и всё-таки ответила прямо: — Он потерял всю семью. Родителей. Младшую сестру. Дом. Всё. Он в тяжёлой депрессии. Отказывается есть, почти не говорит. Соглашается только на минимальные дозы препаратов, которые обезбаливают. Буквально говоря: «мне незачем…» Она подняла глаза: — Поэтому я пришла. — Причём здесь я? — отрезал он. Эмили подошла на шаг ближе. Пальцы на краю планшета побелели от напряжения. — Потому что одно предложение он повторяет чётко, — сказала она. — «Меня спас Гейл Хоторн». Попала точно в нерв. Ему очень захотелось отступить, но он остался стоять. — Я не герой, — глухо сказал он. — Не надо лепить из меня ещё один плакат. Эти ваши «символы» в Капитолии я по телевизору насмотрелся. — Он не говорит «герой», — спокойно ответила она. — Он говорит «ты». Для него всё просто: был огонь — ты пришёл из огня. Был крик — ты сказал «держись». Он держался. До сих пор держится. Но… долго так не получится. Она чуть сбавила голос: — Он ждёт тебя. Если ты не придёшь — он может перестать… ждать. Внутри всё ухнуло. — Иди одна, — выдавил он. — Ты врач. Ты его лечишь. Тебе поверит. Она качнула головой — резко, неожиданно резко. Гейл только сейчас понял, как редко она вообще позволяет себе резкость. — Он не слушает врачей, — сказала она жёстче. — Он послушает только тебя. И ещё… — она коротко вдохнула, — я пообещала ему, что приведу тебя. Я не могу нарушить это обещание. Пауза. Совсем короткая. — Я слишком много обещаний уже не выполнила, — тихо добавила она. Без жалобы. Просто факт. С трещиной под ним. Что-то внутри у него неуютно качнулось. — Ладно, — сказал он, будто сдирал с себя кожу. — Веди. До медблока шли молча. Коридор тянулся бесконечной серой кишкой. У каждого поворота —одинаковые таблички: МБ-1, МБ-2, Стерилизация, Реанимация. Лампы жужжали над головой ровным, безжалостным светом. Эмили шла впереди — быстрым, очень тихим шагом. Словно боялась, что если замедлится хоть на полшага — он успеет развернуться и уйти. Он шёл за ней. Сначала смотрел поверх головы — на металл, на двери, на стрелки. Потом взгляд всё равно сполз ниже. Плечи — ещё более опущенные, чем обычно. Узел на затылке — идеальный, но пара прядей выбилась и цеплялась за шею. На шее — тонкая синяя жилка, пульсирующая каждый раз, как она чуть ускоряла шаг. Он ухватился взглядом за свои ботинки. За швы, за шнурки. За что угодно, только бы не разглядывать врага, которого почему-то хочется защищать. В лифте было тесно. Металл под ногами вибрировал. Стены отражали их силуэты — размазанные, серые. Эмили стояла напротив, планшет прижат к груди. Носки её ботинок упирались в жёлтую линию: «Не заходить дальше». Она будто полностью ушла в экран — диаграммы, цифры, списки. Но Гейл заметил, как у неё чуть дрогнул палец на краю планшета, когда лифт дёрнул вниз. Тело всегда выдаёт больше, чем лицо. «Оружие, которое помнит, за что стреляет», — всплыл в голове голос Боггса. «Структура плюс мотивация — революция», — подсказал Плутарх. Двери разъехались. В нос ударил запах: хлорка, лекарства и еле уловимый привкус крови. Мэл лежал в маленькой палате, белой до рези в глазах. Койка. Монитор с зелёными линиями. Стойка с капельницей. Подушка казалась слишком большой для его головы. Лицо — слишком бледным. Там, где кожа заживала, проступали розовые островки новой ткани. Глаза — огромные, тёмные, пустые, как заброшенные штреки. Левая рука заканчивалась аккуратной цилиндрической повязкой чуть ниже локтя. Ровная белая граница между «было» и «нет». Гейл остановился в дверях. Мэл медленно повернул голову. Сначала взгляд прошёл мимо — по двери, по Эмили, по капельнице. Потом наткнулся на него. И пустота в глазах дала трещину. — Ты… — хрипло выдохнул он. — Ты… правда… пришёл. Гейл подошёл ближе. Сел на стул так, чтобы не заслонять свет. Руки лежали на коленях, но одна всё-таки сдвинулась — легла на край матраса. — Конечно пришёл, Мэл, — сказал он. Голос всё равно сорвался на хрип. — Я ж сказал тебе тогда: держись. Вот и… держимся. Мальчик сжался, будто от боли — но это была не физическая. Слёзы не шли — как будто их уже не осталось. — Я думал… ты умрешь, — еле слышно сказал он. — Когда дом… грохнулся… а ты назад побежал… туда… Гейл почувствовал, как в памяти опять вспыхнуло пламя. Он ухватился за край стула, будто за край забоя, чтобы не провалиться. — Не умер, — тихо сказал он. — Видишь? Стою. И ты — тоже. Ты там дрался, как взрослый мужик. Дышал через огонь. Таких мало. Мэл опустил взгляд на остаток руки. — Не дрался, — прошептал он. — Если бы дрался… она была бы здесь. — Он чуть тронул повязку пальцами. — А так я… половина. Зачем жить половинчатому? Слова ударили в самое знакомое место. «Зачем жить тому, кому повезло, а остальным нет?» — этот вопрос он слышал от себя каждую ночь. Гейл накрыл его правую руку своей ладонью. Осторожно, но крепко. — Слушай внимательно, — сказал он. — Сильный — не тот, у кого всё на месте. Сильный — тот, кто выжил там, где всё остальное сгорело к чёрту. Ты выжил. Это… больно. Несправедливо. Но это не делает тебя половинчатым. Это делает тебя тем, кто живёт за них всех. За маму, за папу, за сестру. Мэл поднял на него глаза. Взрослый взгляд. Не восьмилетний. — Доктор Мур сказала… — глухо произнёс он, — что мне сделают новую руку. С пальцами. Чтобы я мог… есть… и… может… что-то ещё. Она сказала, что будет стараться. Она… никогда не врёт. Гейл медленно повернулся к Эмили. Она стояла чуть в стороне, у стены. Планшет опущен. Глаза — не на нём, на Мэле. Лицо спокойное. Только пальцы, сжатые на корпусе, выдали, что спокойствие держится на её силе воли. — Да, — тихо сказала она. — У нас есть доступ к прототипам нейропротезов. Это сложно. Нужен Битти, пара хирургов, время. Но технически — возможно. Но для этого тебе нужно выкарабкаться, — добавила, глядя на Мэла. — Ешь. Спи. Дыши. Пару месяцев — и мы начнём. Это не сказка. Это работа и реальность. Мальчик вдохнул, будто воздух был тяжёлым. — Я… попробую, — сказал он. — Но… только если… — он снова перевёл взгляд на Гейла, — ты ещё придёшь. Хотя бы иногда. Чтоб я знал… что я не один. Гейл на секунду закрыл глаза. «Жертва или оружие?» — спрашивал Боггс. Сейчас это был третий вариант — тот, кто обещает. Надежда. — Приду, — сказал он. — Сколько нужно — приду. Я своих из огня не бросаю. Запомнил? Слабое сжатие пальцев. Монитор над головой мальчика показывал: пульс выровнялся. Когда они вышли в коридор, дверь закрылась почти бесшумно, но хлопок отдался громко. Эмили остановилась у стены. Прижала к ней затылок. Закрыла глаза — всего на секунду, но это была секунда человека, которого вывернуло изнутри. Гейл развернулся к ней: — Ты пообещала ему то, в чём сама не уверена, — выпалил он. — Так нельзя. Она открыла глаза. Взгляд уже снова собранный, стеклянный. Только дыхание чуть сбито. — Я в этом уверена больше, чем ты, — спокойно сказала она. — У нас есть оборудование. Есть люди. Есть Битти, который согласился. Протоколы дают мне право дать ему этот шанс. Если нужно — нарушу другие. Но за это обещание отвечаю я. Он шагнул ближе, почти нависая. — Ты не понимаешь, — процедил он. — Такие обещания… если всё сорвётся — они ломают сильнее, чем бомба или отрезанная рука. Она не отступила. — Если сорвётся, — отчётливо произнесла она, — это будет на мне. Не на нём. И не на вас, солдат Хоторн. Слово «солдат» легло, как щелчок по щеке. Он привык брать всё на себя — и в вине, и в спасении. Сейчас кто-то вслух отнимал у него часть этой ноши. — Ты не обязана… — начал он. — Обязана, — перебила она. — Потому что я давала клятву. Не Капитолию. Себе и людям рядом с собой. Она опустила взгляд на свои пальцы, на кончики, на кожу. — Я уже слишком много раз держала чью-то руку… — тихо сказала она. — А потом её приходилось отпускать. И никто не просил меня обещать, что всё будет хорошо. Но я всё равно чувствовала, как будто обманула. Этого мальчика я не собираюсь… отпускать раньше времени. Он смотрел на неё, пытаясь сложить в одну картинку: капитолийка в белом халате и то, как дрожат её пальцы после разговора с ребёнком из Шлака. — Ты была в Капитолии, — хрипло сказал он. — Там, где все смотрели Игры и хлопали, когда детей убивали красиво. — Да, — просто ответила она. — Там я и родилась. — Она на мгновение отвела взгляд в сторону, как будто там, в белой стене, были те самые экраны. — Но это не значит, что я хлопала, — добавила она. — Иногда тебе показывают зрелище, которое хочется выжечь себе из головы. Даже если ты смотришь его из красивого дома. Плечи её чуть дёрнулись. Не от холода. — Я не прошу вас верить мне, — сказала она. — Я прошу вас приходить к мальчику, которого вы спасли. Это всё. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна: ненависть — к Капитолию, злость — на неё, ещё большая злость — на себя за то, что вообще слушает. — Ладно, — выдохнул он. — Но больше не таскай меня с лекций, как… ассистента. Краешек её губ дрогнул. Это почти могла быть улыбка — если бы не усталость. — Хорошо, — кивнула Эмили. — Если больше ни один ребёнок не будет умирать, пока ждёт вас, солдат Хоторн. Фраза не ударила — врезалась. Он даже вдохнуть забыл. — Эмили… — начал он, сам не понимая, что хотел сказать: «перестань», «спасибо», «прости». — У меня операция через пятнадцать минут, — сказала она. — Тяжелораненый. Вернула планшет на место — щёлк, как включение маски. Развернулась и пошла по коридору прежним быстрым шагом. Гейл смотрел ей вслед. И чувствовал, как внутри его тянут в разные стороны две силы: одна шепчет «Капитолий — враг», другая — «Мэл жив из-за неё». И ни одну выкинуть не получалось. В столовой было шумно так, как бывает только под землёй, когда единственный звук, напоминающий о жизни, — общий гул. Голоса бились о низкий потолок, вязли в запахе супа, каши и варёного мяса, путались в металлическом лязге ложек и подносов. Гейл сидел в конце длинного стола — спиной к стене, лицом к входу. Привычка шахты: видеть выход и тех, кто заходит. Рядом — те же серые плечи, серые браслеты, одинаковые нашивки. Напротив — пацаны из Шлака, которых Тринадцатый зачёсывал под одну гребёнку, но до конца пригладить всё равно не мог: короткие волосы, дерзкие глаза, нервный смех. — Гляди, докторша героя, — хмыкнул один, Флис, толкнув соседа локтем. Сначала Гейл даже не понял. Потом взгляд сам нашёл её.Эмили стояла в очереди к раздаче. Поднос, стандартная миска, тот же серый комплект, без халата. Но всё равно была другой: спина прямая, движения экономные, аккуратные, будто каждое действие — по инструкции. Даже в этом сером море казалась светлым кусочком. — Во, уровень, — ухмыльнулся шлаковский с шрамом на подбородке. — Не то что наши — всё в саже, всё в тряпках. А тут… — он растянул губы, — гладко, чисто, ухожено. Видно, что из столицы, а не из ямы. Парень из Тринадцатого — сухой, жилистый, с нашивкой ГРЕЙСОН — поморщился. — Заткнись, Флис, — бросил он. — Она врач. — Ну и что, что врач? — Флис лениво крутил ложку между пальцами. — Что, у врача дырок нет? Та же баба. Только обученная лучшему сервису. — В смысле — «лучшему»? — спросил кто-то, уже ухмыляясь. Флис оживился: — Ты телевизор вообще видел? Их певички, ведущие… Там платья так сделаны, что больше дырок, чем ткани. Там их с детства учат — как смотреть, как улыбаться, как двигаться, чтоб ты потом неделю думать не мог. Это не наши, в мешках и сапогах. Там каждый шаг — как реклама. Несколько парней захохотали. Даже двое из тринадцатого чуть улыбнулись — виновато, по-пацански. — Я б не отказался от такого осмотра, — протянул широкий парень напротив. — Заходит она так в палату: «Раздевайтесь до пояса, солдат»… а ты ей: «Доктор, боюсь, мне нужна…повторная проверка». Он подмигнул. Стол взорвался смехом. — Хорош, — пробурчал Грейсон. — Тут пацаны помладше сидят. Чему вы их учите? За соседним столом действительно жевали младшие, но их голоса тонули в общем шуме. Кто-то ткнул ложкой в грудь Гейла: — Эй, Хоторн, как оно — иметь личного капитолийского врача? А? — «Доктор Мур, у меня тут… болит», — передразнил другой, тонким голоском. — «Срочно приложите холодное и мягкое». Смех стал грубее. — Может, она ему уже приложила, — не унимался Флис. — Только не к плечу. Кто-то захлюпал кашей из-за смеха. Гейл молчал. Сжимал ложку так, что металл саднил кожу. Суп остывал, покрываясь сероватой плёнкой. В голове всплыло — как сам, ещё в Двенадцатом, сидел на завалинке с ребятами и нес такую же чушь: кто с кем бы пошёл за сарай, у кого ноги, у кого грудь, кому «повезло бы, если мать на смене задержится». Тогда это казалось… нормально. Дешёвый способ не думать, сколько сегодня погибнет в шахте. Слова вместо реальности, которой всё равно не будет. Сейчас перед глазами вставал Мэл. Белая повязка вместо руки.Глаза, полные провала. Его «она сказала, что не бросит». Эмили, стоящая у его койки, с сорванным голосом и дрожащими пальцами, которые держались за планшет, как за перила. И эти же рты — сейчас — размазывали её по металлическому столу, как грязную шутку. В груди дернуло, как от выстрела. — Она — Капитолийка, — резко сказал он, так, что ближайшие головы обернулись. — Забыли? Слова вылетели как выстрел — больше в свою сторону, чем в их. Будто он пытался себе напомнить: «Не забывай, кто враг». — И что? — лениво протянул Флис. — Капитолийка, не Капитолийка… Внутри всё равно не железо. Он посмотрел на очередь. — Ты глянь, как ходит. Я уверен, до Тринадцатого она ходила только в шёлке. Там не учат сидеть по двенадцать часов в угле, там учат — как нравиться. — М-м, — протянул другой. — Я бы, честно, предпочёл умереть после такого осмотра, чем на учениях с дырой в башке. Смех. Согласные кивки. Грейсон снова попробовал: — Вы дебилы? Она сутками на пролет ваших людей по кускам собирала. Некоторым ваши же задницы спасла. — Вот пусть и спасает, — отмахнулся широкий. — Мы ж не просим её ложиться с нами. Просто… представить тоже никто не запрещал. Он чуть понизил голос: — Завтра скажут: «Учения, возможные потери — двадцать процентов». И всё. Твоя жизнь — это запись в таблице. Хочешь — иди спать с этим в голове. А я, пока жив, хоть языком поболтаю. Кто-то тихо буркнул: — Точно. Нам оставили винтовку и язык. Первым стрелять, вторым — шутить. Смех стал чуть более нервным. — Эй, Хоторн, — снова повернулся к нему Флис. — Ты чё такой злой? Ревнуешь? Она ж к тебе в аудиторию на днях заявилась при всех. — «Солдат Хоторн, немедленно со мной», — передразнил он тонко. — Может, вы там уже по-быстрому… обменялись анализами? — Может, он не хочет делиться, — хихикнул кто-то. — Своя личная докторша. Вам — пластыри, ему — бонусы. Стол снова заржал. От смеха шлаковских за версту несло страхом. Они не дураки — просто слишком молодые, чтобы говорить «мне страшно». Проще — про баб. — Хватит, — сказал Гейл. Не громко. Но так, что смех на ближайших местах оборвался. Флис прищурился: — Да мы просто… шутим, Хоторн. Нам же на войну, а не в бар. Либо ржать, либо орать. — Я сказал, хватит, — повторил он. — Ты сам только что рассказывал, как они в Капитолии Игры показывали. Она — оттуда. Она всю жизнь там жила, пока мы в шахтах дохли. Пока наши на играх истребляли… — Тем более, — вмешался рыжий, — Капитолийка, она натренированная. Там, я уверен, каждый жест отточен. Нам такое только в мечтах и светит. У нее мужиков было, мама не горюй, я уверен. Грейсон дёрнулся: — Да вы… — Не делай вид, что святой, Хоторн, — перебил Флис. — В Двенадцатом мы девчонок тоже обсуждали и не только. Или ты забыл? Он ухмыльнулся. — Или потому, что теперь вокруг белые стены, сразу стал правильный? Удар попал точно. Он вспомнил Линду, Кару, грязную лавку у забоя, ржач до икоты. Слова — такие же. Только лица другие. — Не забыл, — громко сказал он. — Поэтому и говорю: заткнитесь. За столом стало заметно тише. Соседние разговоры всё ещё шли, но вокруг них образовался пустой круг — как в драке, когда все инстинктивно отступают. — Она спасла многих отсюда, — продолжил Гейл. — Детей. Взрослых. Наших. Он посмотрел на Флиса. — Меньше всего, чего она заслуживает, — это чтобы её обсуждали, как мясо на прилавке. Слово прозвучало тяжело.Пару человек опустили глаза. Слишком уж оно совпадало с тем, что у них самих было в голове: они тоже товар — для этой войны. — Да нам вообще всё равно, — буркнул один, упрямо ковыряясь ложкой в каше. — Это просто слова. Нам ничего не осталось — ни будущего, ни дома. Пусть хоть слова будут нашими. — Болтайте, — сказал Гейл. — Только не рядом со мной. Он отодвинул поднос. Аппетит исчез. Поднялся. Стул негромко скрипнул. Грейсон мельком взглянул на него — взгляд короткий, но в нём было «спасибо». Без слов. Флис хмыкнул, но в глаза смотреть не стал. Гейл вышел. Шум столовой остался за поворотом. Гул вентиляции сменил гул голосов.Он шёл быстрее, чем надо, пока сердце не перестало колотиться так, будто его снова вытаскивали из огня. Злость кипела. На них — за грязные слова. На себя — за то, что когда-то говорил такое же. На неё — за то, что теперь из-за неё ему приходилось останавливать эти разговоры. Она всё равно из Капитолия, — упрямо повторил он про себя. — Она часть машины, которая сожгла твой дом. Память отвечала по-своему: Эмили, держащая за руку мальчика без руки. Эмили, не спящая по двое суток. Эмили, обещающая протез и нарушить протокол. Эмили, вкалывающая ему седатив, когда он был готов крушить всё вокруг. Он остановился у развилки. Металл стены был холодный. Он упёрся в него ладонями, наклонил голову. Перед глазами вспыхнула карта Панема из кабинета Койн. Чёрное пятно вместо Двенадцатого. Голос Боггса: «Жертва или оружие?» Голос Койн: «Мы делаем тех, кто доводит дело до конца». Он сжал кулак и ударил по стене. Металл дрогнул, кожа на костяшках лопнула, выступила кровь. Боль была простой, понятной. Настоящей. — Чёрт бы вас всех побрал, — прошептал он. Не разбирая, к кому именно это было:к парням за столом, к Эмили, к Капитолию, к Тринадцатому, к себе. Взгляд упал на расписание на руке. 13:30 — лекция по тактике. Машине было всё равно, что внутри у него снова горит. Она требовала, чтобы винтик вернулся на своё место — по расписанию. Расписание на его руке изменилось в одно утро, без предупреждения. Терминал в стене коротко мигнул и выдал новую строку: 14:00 — санитарный блок / посещение пациента Эвердин 14:45 — отчёт в тактический сектор Гейл долго смотрел на эти цифры. Слишком много дней ему отвечали «протокол». Слишком много ночей ему снилось, что он стоял у стекла, зная, что она где-то за этой линией, но не имея права даже услышать её дыхание. Теперь — разрешённый, утверждённый, проштампованный Тринадцатым визит. Он так и не понял, что сильнее: облегчение или странный, глухой страх. Медблок встретил его привычным холодом и запахом лекарств — стерильным, сладковатым, от которого уже начинало выворачивать. Он шёл по коридору IZ-2, отмечая то, что знал наизусть: двери, которые глушат звук лучше стен, слишком белый свет, людей, которые дышат так, будто делают это по приказу. Палата Эвердин — третья слева. Дверь раскрылась тихо. Она сидела на койке, сгорбившись, как будто хотела стать меньше, исчезнуть в складках больничного одеяла. Косы наполовину распались, свисали небрежно; кожа — сероватая, под глазами тени; пальцы чуть подрагивали, будто что-то невидимое продолжало стягивать её нервы. Глаза были те же — серые. Только огонь из них вынули. Оставили угли. Она подняла взгляд не сразу. Как будто это требовало усилий. — Гейл… — голос охрип, сорвался на полуслове, как давно неиспользованный. Он подошёл ближе. Сел на край кровати, оставляя между ними ту маленькую, условную дистанцию, к которой здесь все привыкли. — Я здесь, — сказал он. Просто, без лишних слов. Она моргнула, чуть прищурилась — словно всматривалась в него, проверяя сон, галлюцинация, воспоминание… или живой человек. Пальцы на секунду сжались в кулак, потом всё-таки потянулись неуверенно, рывком, как рефлекс, а не решение. Её ладонь коснулась его запястья. Горячая. Слабая. Очень реальная. — Ты… настоящий? — выдохнула она. — Или это ещё один… — она поискала слово, — эффект. От таблеток. — Настоящий, — сказал он. — Никаких эффектов. Она втянула воздух — неровно, с рывком. Плечи чуть опали, но не расслабились — просто перестали держать в себе столько напряжения. Он хотел держать дистанцию. Убедить себя, что это правильно — для него, для неё, для войны. Но когда её тело чуть качнулось в сторону, будто мышцы не выдержали, он автоматически подставил плечо. Она на секунду застыла. И всё-таки позволила себе опереться — не полностью, не так, как это показывают в кино, а чуть, осторожно, как человек, который в любой момент готов отпрянуть. Пальцы смяли ткань на его рукаве. Она дрожала. Не от холода — от того самого внутреннего обвала, который никакой регенератор не закроет. Сначала она почти не говорила.Сидела, уставившись в одну точку на стене, а он просто был рядом. Слышал её дыхание, короткие, судорожные вдохи, редкие вспышки паники, которые она пыталась задавить в зародыше. Потом слова начали просачиваться. Короткие. Обломанные. Без связок: — Прим… — Кошка… — Арена… снова… — Пит… — Он кричал… — Свет… выключили — думала, бомбёжка… — Эти… стены… — Где мы… вообще?.. Иногда она вдруг замирала, впиваясь взглядом в потолок. — Там тень была, — глухо говорила она. — Вчера. Думала, камера. Оказалось — лампа. Пауза. — Я не отличаю… что настоящее. Он слушал. Не вставлял «всё будет хорошо» — потому что знал, что это ложь. Не трогал её, пока она сама не потянется. Иногда только осторожно отводил с её лба прядь волос, которая лезла в глаза, или клал ладонь ей между лопаток, когда дыхание становилось слишком частым. Его боялись на тренажёрах. На рукопашке. На стрельбище. А она держала его за рукав, как за верёвку, вытягивающую из шахты. Это разрывало. Желание закрыть её собой от всего: от Капитолия, от Койн, от воспоминаний, от собственных ошибок. И понимание, что он сам — часть системы, которая сейчас снова сделает из неё оружие. Иногда она просто засыпала. Не «уютно укладывалась». А резко, как будто кто-то рубил рубильник: сидела, смотрела в одну точку — и вдруг голова клонится, глаза закрываются, тело чуть проваливается вперёд. Тогда он подхватывал её. Передвигал так, чтобы она лежала на подушке, а не на его плече, но пальцы всё равно цеплялись за его рукав. Как будто кисть ещё не поняла, что можно отпустить. Он сидел рядом, пока браслет на руке не начинал настойчиво вибрировать: «отбой, следующий блок, следующая задача». Иногда, просыпаясь на секунду, она шевелила губами: — Не уходи… Не приказ. Не просьба. Скорее — обрывок мысли, прорвавшийся в реальность. Он каждый раз хотел сказать: «Останусь». И каждый раз вставал. Тринадцатый не делал исключений. Ни для героев, ни для сломанных. На третью встречу она заговорила первой — не о Прим, не о Пите, а о Тринадцатом: — Она приходила, — сказала Китнисс, глядя куда-то мимо его плеча. — Кто? — хотя он уже догадался. — Эта… — у неё дёрнулся уголок губ, — президент. Койн. Слово «президент» прозвучало у неё так, будто во рту было что-то горькое. Гейл напрягся: — Что она сказала? Китнисс нахмурилась — как всегда, когда пыталась разобрать чужие гладкие, выверенные фразы. — Что я нужна. — Она передразнила ровный, лишённый эмоций тон. — «Вы — надежда дистриктов. Ваш голос важен. Мы хотим предложить вам роль Сойки-пересмешницы». До этого про меня все говорили так, будто я уже умерла. А теперь они… хотят костюм и текст. Она коротко усмехнулась — без радости: — Мне казалось, я только что с арены ушла. А они предлагают новую. В голосе усталость звучала громче, чем страх. — А ты? — она неожиданно перевела взгляд на него. — Ты ведь сидишь с ними. На их совещаниях. Ты… веришь ей? Вопрос был как удар в солнечное сплетение. Он мог соврать. Сказать: «Да, она на нашей стороне» или «нет, всё под контролем». Но после Двенадцатого он для себя уже понял: красивые слова стоят не дороже пепла. — Я ей не верю, — сказал он. — Вообще. Она холодная. Считает людей цифрами. Пауза. — Но я верю, что она ненавидит Капитолий. И что у неё есть ресурсы, чтобы по ним бить. Оружие. Планы. Связи. Это… всё, что у нас есть. Китнисс опустила взгляд на их руки — её ладонь лежала рядом, почти касаясь его. Почти — как всё между ними всегда. — Они хотят сделать из меня символ, — тихо сказала она. — Опять. Сначала Игры. Теперь — революция. Я не хочу быть символом, Гейл. Я… хочу домой. Слово «домой» прозвучало так, будто она только сейчас окончательно поняла: домой — некуда. Он сжал её пальцы — не до боли, просто чтобы они почувствовали что-то, кроме холода. — Дома нет, Кискис, — выдохнул он. — Его сожгли. Но люди в дистриктах ещё есть. У кого-то дом не успели превратить в пепел. Если ты заговоришь — они услышат. Не меня. Не Плутарха. Тебя. Ты для них не символ. Ты — живая девчонка, которая бросила в них стрелу вместо цветов. — Я не герой, — прошептала она. — Я просто пыталась спасти Прим. И всё равно… — она замолкла, но он знал окончание: «не смогла». — Вот в этом всё и дело, — сказал он. — Герои — это картинки, которые рисует Капитолий. А ты… ты делаешь то, что никто не хочет. Даже когда тебя ломают. Даже когда ты сама не хочешь жить. Какое-то время она только смотрела на него. Не романтично. Не благодарно. Скорее — так, как смотрят на трещину в стене: опасно, но отвести взгляд нельзя. Серые глаза стали чуть менее мутными. Не зажглись — но в них появилась резкость. — Ты правда думаешь, что я могу это сделать? — спросила она глухо. — Не просто встать перед камерой, а… выдержать всё то, что за этим будет? Он невольно поднял руку и осторожно коснулся её щеки — там, где когда-то лежала грязь Луговины, а не тень кислородных масок. — Я знаю, что ты можешь, — сказал он. — Вопрос в том, хочешь ли. Она прикрыла глаза. Не прижалась к нему сама — просто позволила себе чуть наклониться, так, чтобы лоб на секунду коснулся его плеча. — Я… ничего не хочу, — прошептала она. — Но если я откажусь… они пойдут по другим. По Прим. По маме. Они всегда так делают. Он вдохнул — медленно, чтобы не сорваться. Она произнесла имя Прим так, как будто «р» резало горло изнутри. — Если ты согласишься говорить с Койн и Плутархом — делай это не ради них. Ради Пита. Ради Прим. Они хотят использовать тебя как символ? Используй их как инструмент. Ты стреляла лучше всех в Двенадцатом. Сможешь прицелиться и в этом. Она смотрела на него ещё немного. Потом кивнула — чуть, как будто сама себе. — Я… подумаю, — сказала она. — Я не обещаю им «да». Но, может быть… выслушаю. Для Тринадцатого это звучало бы как слабое согласие. Для него — как первый, маленький шаг, который она делает не к Койне, а обратно к себе. На пятую встречу она сказала: — Я поговорю с Плутархом. И с этой… — она не сразу вспомнила имя, — Койн. Но только если ты будешь. Возле двери. Или рядом. Неважно. Она всё ещё не доверяла Тринадцатому. Но доверяла ему — ровно настолько, чтобы не чувствовать себя одной в очередной «арене». Он кивнул. — Я буду. Браслет коротко дрогнул, как нерв. На внутренней стороне запястья вспыхнула узкая фиолетовая полоска: СРОЧНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ Солдат Хоторн. Стратегическое совещание. ОБЯЗАТЕЛЬНО. Без времени. Без объяснений. Как вызов в забой, когда где-то обрушилась порода: либо идёшь — либо под завалом останутся свои. Зал совещаний был нервным узлом Тринадцатого. Серые стены. Длинный стол. Вместо окон — экраны: карта Панема, списки смен, диаграммы, полосы графиков. Цифры мигали, линии ползли, сектора вспыхивали и гасли. Всё жило — по-своему. Холодно. Но центр комнаты был не в экранах. Китнисс. Она сидела не во главе и не в самом хвосте — сбоку, на одной из боковых сторон стола. Чуть отодвинута, как будто сама пыталась занять как можно меньше места. На ней была серая форма Тринадцатого, но сидела она так, будто этот серый комбез натянули поверх чужой кожи, а старая — ещё где-то под ним, живая и сопротивляющаяся. Сначала она слушала. Точно. Напряжённо. Как зверь, загнанный в новый вольер и пытающийся понять, откуда прилетит первая палка. Гейл встал у стены, рядом с Боггсом — в зоне «кто имеет право говорить, но не имеет собственного стула». Привычное место для тех, чьё мнение нужно, но чьё присутствие не обязательно украшать креслом. Плутарх вещал своим мягким, почти уютным голосом: — …нам нужен символ. Не просто эмблема на рукаве, а живой образ. Фигура, за которой дистрикты пойдут. Эмоция. Не только лозунг. Говорил так, будто обсуждает новый выпуск шоу, а не чью-то жизнь. — Эвердин уже стала этим символом, — подхватила Фульвия, не поднимая глаз от планшета. — Игры, ягоды, огонь… Она — готовый бренд. — Она чуть поморщилась. — Проблема в том, что… объект бренда не желает сотрудничать. Развернула экран к Койн — диаграммы, столбики, какие-то проценты. — Эмоциональная нестабильность. Неконтролируемые вспышки. Недоверие к руководству. Сложности коммуникации. Слова звенели в висках, как мелкие камешки, сыплющиеся по железу. Объект бренда. Эмоциональная нестабильность. Как будто речь шла не о девчонке, которую он только что держал за руку в изоляторе, а о бракованной партии боеприпасов. — «Сложности коммуникации», — повторила Койн. Сухо, без намёка на иронию. — Я называю это капризами. Плечи Китнисс чуть дёрнулись. Совсем немного. Пальцы вцепились в ткань штанов так, что побелели костяшки. — Она прошла две арены, — напомнил Боггс. Ровно. Без надрыва, но сталь под голосом была слышна. — Никакой подросток после такого не будет лёгким в обращении. — Подростки умирают, — спокойно отрезала Койн. — Каждый день. Наш вопрос не в том, что она чувствует. А в том, можем ли мы использовать то, что она уже сделала, с максимальной эффективностью. «Использовать». «Максимальная эффективность». Плутарх кивнул, как будто всё это было давно очевидно: — Мы не можем игнорировать, что её восстановление идёт медленно, — сказал он. — Она не доверяет нам, почти не ест, страдает от эпизодов… — он секунду подбирал слово, — дезориентации. Отказывается от общения. При каждом упоминании Пита реакция нестабильная, иногда — взрывоопасная. Имя прозвучало ровно, как строчка в отчёте. Пит. Не тот, кто заслонял её собой на арене, не тот, кого сейчас ломают или убили у Сноу. Просто переменная в их уравнении. Гейл перевёл взгляд на Китнисс. Она сидела прямо, но внутри… ушла. Сначала она ловила каждое слово. Теперь смотрела сквозь них. Серые глаза скользнули по волосам Койн — идеальный серый валик, ни одной выбившейся пряди. По её рукам — аккуратные, сухие, с коротко остриженными ногтями. По стакану воды перед собой — полный, нетронутый. А потом будто выключились. Как будто кто-то нажал тумблер: «внутренний режим». Она ушла туда, за всё это — за стол, за экраны, за слова. Фульвия продолжала: — Мы не можем ждать бесконечно. Каждая неделя без чёткого образа — минус к активности дистриктов. Слухи, сомнения, усталость. Без Сойки-пересмешницы всё начинает рассыпаться. — Нам нужна она, — подытожила Койн. — Не её слёзы. Не её истерики. Её лицо. Голос. Стрела, пущенная в нужном направлении. «Нам нужна она» прозвучало как «нам нужен этот инструмент». Пальцы Гейла сами сжались в кулаки. Перед глазами вспыхнуло: Китнисс в медблоке, сжавшаяся в клубок, и её хриплое «не уходи». Она верила ему, а здесь о ней говорили так, будто это проект с просроченным дедлайном. Китнисс вдруг подняла голову. — Я здесь, — сказала она. Голос хриплый, сухой, как горло после дыма. Все повернулись. Она не встала — только выпрямилась на стуле. — Я не вещь, — проговорила медленно. — И не вывеска. Пауза. Серые глаза упёрлись прямо в Койн. — Хотите стрелу? — голос сорвался на шероховатый смешок. — Стреляйте сами. Гейл заметил, как дрожит её рука. Ногти впиваются в ладонь так, что легко было бы до крови. Койн смотрела на неё почти с усталостью, как на непослушный элемент в системе: — Сейчас вы нестабильны, мисс Эвердин, — произнесла она. — В таком состоянии вы опасны. И для себя, и для дела. — Для вашего дела, — поправила Китнисс. — Не для моего. На мгновение её взгляд стал пустым — тем самым, когда человек уже понял, что обвал случился, но ещё не осознал, выберется ли. Стул скрипнул, отъезжая назад. — Я… устала, — тихо сказала она. — Если хотите обсуждать, годна ли я вам в качестве… товара, делайте это без меня. Она поднялась и вышла. Дверь за ней закрылась мягко — но хлопок ударил по груди, как выстрел в тесном тоннеле. Повисла короткая пауза. Койн смотрела на дверь ещё секунду. Потом вернула взгляд к столу. — Я ведь говорила, — спокойно произнесла она. — В первую очередь надо было вытаскивать парня. Удар пришёлся точно по солнечному сплетению. Парня. Пита. В этих словах было всё: и обесценивание Китнисс — «сломанная девочка», и признание, что Пит, мягкий, улыбчивый, удобный для эфира пекарь, был бы для них идеальным лидером. Гейлу стало тошно. На неё — за холодный расчёт. На себя — за то, что где-то глубоко он понимал: да, Пита они бы использовали легче. И он бы, чёрт возьми, справился. — Это некорректно, — мягко, но твёрдо сказал Плутарх. — Мы вытаскивали тех, до кого могли дотянуться. И девочка, как вы выражаетесь, уже дважды доказала свою способность… — он чуть улыбнулся, — «зажигать аудиторию». — А сейчас — гасит, — сухо ответила Койн. — Своими срывами она деморализует персонал медблока и непредсказуема для эфира. Нам нужен работающий символ, а не… Она запнулась. Но конец фразы и так повис в воздухе: …не поломанная девчонка. — С ней можно работать, — вдруг сказала Эмили. Гул голосов стих почти сразу. Взгляды сместились. До этого она на совещаниях была тенью: сидела у стены, отмечала что-то в планшете, подписывала заключения. Никаких оценок, никаких предложений. Теперь подняла голову. Говорила ровно, не повышая голоса: — На данный момент мисс Эвердин застряла между фазой острого шока и фазой отрицания, — произнесла она. — Две арены. Бомбардировка. Потеря дома. Пита. Потеря контроля над ситуацией. У неё тяжёлый посттравматический синдром.— Она перевела взгляд на Койн. — Она не доверяет вам. Не доверяет Тринадцатому как системе. Не доверяет себе. Каждый раз, когда вы будете ставить её перед камерой и давать текст, который написали здесь, — вы воспроизводите для неё условия арены. Только теперь ставки не только жизнь её семьи и Пита, а людей, которые верят в неё и готовы за нее умереть. Ваше давление сейчас, — продолжила Эмили, — увеличивает риск окончательного слома. В лучшем случае она будет просто отказываться от сотрудничества. В худшем — вы получите человека, который перестанет видеть разницу между собой и тем образом, который вы пытаетесь на неё надеть. Тишина стала плотной, как воздух перед обвалом. — Предложите альтернативу, доктор, — тихо сказала Койн. — Я не намерена бесконечно ждать, пока её нервная система решит, на чьей она стороне. Эмили держала планшет обеими руками. Пальцы на корпусе почти незаметно дрожали, но голос не дрогнул ни разу: — Сейчас для неё Двенадцатый — слово призрачный кошмар. Картинка за закрытыми глазами. Но не факт. Пока она этого не увидит, часть её будет цепляться за «если бы». «Если бы я выстрелила по-другому», «если бы побежала быстрее», « если бы подчинилась Сноу». Чтобы психика сдвинулась, нужен внешний, неоспоримый факт. — Короткая пауза. — Вывести её в Двенадцатый, — отчётливо произнесла Эмили. — Показать, что от него осталось. Не на экране. Не в эфире. Вживую. После этого возможны два исхода. Либо полный коллапс, — спокойно, почти стерильно, — либо формирование чёткой, направленной мотивации. Не ради ваших лозунгов. Ради тех, кого она потеряла. На арене, в дистрикте, ради Пита. Слова задели, как наждак. Вывести. Показать. Слом или мотивация. Гейлу захотелось рявкнуть: «Ты её не знаешь». Сказать, что она не цифры в графике и не «случай посттравмы».Но в то же время в животе неприятно сжалось. Он помнил, как сам стоял в пепле. Как слушал, как Боггс сухо говорит «девятьсот — это много, но можно спасти ещё больше», и как его собственная ненависть в этот момент из хаоса превратилась в линию: «вот туда». Тогда у него тоже было два выхода: провалиться или зацепиться. Он зацепился. — Это опасно, — хмуро заметил один из военных. — Остаточный фон, возможные ловушки, внимание Капитолия. Воздушное пространство двенадцатого сектора могут всё ещё мониторить. — Опасно — оставлять её в нынешнем состоянии, — отрезала Фульвия. — Мы уже теряем темп. Ещё немного — и дистрикты перестанут верить, что у нас вообще есть план и Сойка. — Она не поедет с вами, — сказал Гейл. Сам. Не собирался. Но слова уже были в воздухе. Все посмотрели на него. Койн — особенно внимательно. — Ни с вами, ни с вашими офицерами, — продолжил он. — Для неё вы — тот же Капитолий, только в сером. Она так и говорит: «ещё одна арена, только без Сноу на экране». Койн чуть приподняла бровь: — А с кем она поедет, по-вашему? Что-то тяжёлое перекатилось внутри, как валун. — Со мной, — сказал он. Тишина стала вязкой. Он выдержал её взгляд. — Она мне… — он запнулся на долю секунды, — доверяет. Больше, чем кому-либо здесь. Пока. Я был в Двенадцатом после бомбёжки. Знаю, где можно сесть, где безопаснее пройти. Смогу… — он выдохнул, — удержать её, если станет слишком тяжело. «Удержать» означало не только охрану. Поднять, если она рухнет в пепел. Оттащить, если бросится в руины. Встать рядом, когда она в очередной раз скажет «это из-за меня» — и удержать, чтобы не утонула в этих словах. Плутарх кивнул, будто это легло в его внутреннюю схему. Койн перевела взгляд на Эмили — быстро, оценивающе, как смотрят на аналитический отчёт, который неожиданно оказался полезен. — Медицинские риски? — спросила она. — При правильном сопровождении — допустимые, — ответила та. — В любом случае хуже ей уже вряд ли станет. А шанс получить чётко направленную мотивацию слишком велик, чтобы его игнорировать. Койн посмотрела на карту. На то место, где вместо Двенадцатого теперь была чёрная, неровная дыра. Потом снова на Гейла. — Хорошо, — сказала она. — Миссия в Двенадцатый. Она заговорила тем тоном, каким заполняют форму: — В составе: Эвердин, Хоторн, минимальная охрана на вашем борту — одна группа. Пилоты. Никаких лишних лиц. Без предварительных объявлений. Без камер. Мы не знаем, кто и как мониторит воздух над сектором. Короткий кивок Боггсу: — Координация на вас. Доктор Мур подготовит медицинский протокол и рекомендации по поведению мисс Эвердин. Вылет — как только медики дадут допуск и откроется окно по воздушному контролю. Слова врезались, как штамп по металлу: Эвердин. Хоторн. Двенадцатый. Для Койн — новая строка в расписании войны. Для него — одновременно шанс и новый груз. Шанс — быть рядом, когда Китнисс наконец увидит не цифру «12» на экране, а выжженную землю под ногами. Может быть, это даст ей то, что дал ему пепел и жар Шлака: направление для ярости. Груз — потому что если там она сломается окончательно, виноватым будет не Сноу. Не Койн. Не Плутарх. Он. Тот, кто сказал: «Я буду рядом». Пока люди вокруг обсуждали коридоры захода, запас топлива и погоду над выжженной дырой на карте, Гейл смотрел на ту самую чёрную кляксу, где когда-то стоял его дом, и думал только об одном: как провести её сквозь этот провал так, чтобы она не исчезла вместе с ним. — Если Эвердин пока не годится, — сказал справа чиновник с бетонным лицом, — стоит рассмотреть Финника Одэйра. Он известен, — продолжил тот. — Его любят во всех дистриктах. Красив, медийный. История с его участием в спасении Мелларка на арене — готовый пропагандистский блок. Из него выйдет символ не хуже, чем… Он поискал слово и выдавил: — …девочка. У Гейла дёрнулся уголок глаза. Боггс чуть сместился рядом, но промолчал. Койн повернула голову, оживлённо прищурилась. — Мы рассматривали Одэйра, — произнесла она, едва касаясь пальцами кромки стола. — Но его нынешнее состояние вызывает вопросы. Доктор Мур, — серые глаза переключились на Эмили, — ваши наблюдения? Эмили подняла голову. Голос она не повысила — но в зале стало тише, словно кто-то убавил громкость. — С Финником всё сложнее, чем кажется, — сказала она. — И дело… не только в электрическом шоке. Гейла этими словами будто резануло. Тем же тоном она говорила о Китнисс. О её боли. О том, что сжимало её по ночам до судороги. — Он постоянно отвлекается, — продолжила Эмили. — Теряет нить разговора через тридцать–сорок секунд. Мы наблюдаем мыслительные «петли»: он возвращается к одним и тем же фразам, как будто не может вырваться из замкнутого круга. Плутарх тихо выдохнул, потёр переносицу. — Он живёт в непрерывном страхе за Энни, — добавила она. — Психика застряла в режиме катастрофического ожидания. Это тот уровень тревоги, когда человек уверен: худшее уже либо случилось, либо обязательно случится. Она закрыла планшет — мягко, неторопливо. — Если сейчас сделать из него лицо восстания, люди увидят не героя, а сломанного мужчину, который держится на последней нитке. Это ударит и по нему, и по делу. Так что в качестве лидера он сейчас не подходит. Так же как и Китнисс. Тишина опустилась тяжёлой плитой. Фульвия нервно стукнула стилусом о край планшета. А Гейла накрыла новая волна. Та самая, что поднимается, когда Эмили произносит имя Китнисс. Когда вслух называет то, что он старается утопить. Как будто без спроса, без права она лезет внутрь — туда, куда никто не должен заглядывать. Капитолийка. Что ты знаешь про игры, про запах горелой кожи, про шахту, про огонь? Но о Финнике она говорила так же точно, как о Мэле. Как будто видит трещины там, где другие замечают только полированный блеск. И это его злило. Так, что пальцы зачесались — хотелось врезать кулаком по столу, по стене, по любой поверхности, которая не сломается раньше, чем он. Не тебе решать, кто из нас сломан. Не тебе судить о ней. Не тебе вообще произносить его имя таким голосом. Койн кивнула, перекладывая факты в голове, как фишки. — Значит, из Одэйра лидера сейчас не получится, — констатировала она. — Это невозможно, — спокойно подтвердила Эмили. Два слова — и ещё одна фигура тихо вычеркнута из их надежд. Койн вернулась взглядом к диаграммам и карте Панема. — Тогда остаются два вектора, — сказала она. Плутарх поднял глаза. Фульвия замерла, прикусив губу. Гейл уже знал, что прозвучит дальше. — Первый, — произнесла Койн, — усиление Хоторна. Воздух снова дёрнулся. Он почувствовал на себе десяток взглядов — примеряющих, взвешивающих. — Он уже известен, — продолжила она. — История проста: уничтоженный Двенадцатый, герой, беженец, солдат. Человек земли. В нём нет излишней ранимости. Он вызовет доверие у рабочих дистриктов. «Усиление» прозвучало так буднично, будто речь шла не о его жизни, а о настройке генератора. Гейлу вдруг захотелось рассмеяться — глухо, безрадостно. Инструмент. Материал. Ещё один «образ героя». — Второй вектор, — сказала Койн, — восстановить Эвердин любой ценой. Она — лучший ресурс. Эмоция. Если вернуть её к форме, восстание получит сердце. Его обдало жаром. Тяжёлым, липким. Краем глаза он заметил, как Эмили чуть повернула голову, бросив в его сторону быстрый взгляд — как врач, проверяющий, не подскочило ли давление у пациента. Чёртова капитолийка. Почему она смотрит так, будто видит, что у него под кожей? Почему будто чувствует его реакцию раньше, чем он сам? Злость только усилилась. Тугая, как перемотанный кабель. Ненависть — не горячая, а глухая, холодная, осевшая в нём после пепла. Где-то внутри хрустнуло, как сухое стекло. На миг вспыхнуло: огонь, горящая кожа, крик, собственное «это моя вина», повторённое до тошноты — и рядом её спокойный взгляд человека, который не боится смотреть на чьи-то обломки. Он сжал кулаки так, что затрещали костяшки. Он не хотел, чтобы она видела в нём то же, что видит в Финнике или Китнисс. Не хотел, чтобы читала его по нервным срывам, как по истории болезни. И уж тем более — чтобы называла это вслух. Койн тем временем холодно подвела черту: — Нам нужен либо солдат Хоторн как военный символ… либо Эвердин как эмоциональный. Кто-то тихо спросил, не поднимая головы: — И к чему вы склоняетесь? Койн перевела взгляд на Гейла. Долго, прицельно. Так смотрят на деталь, проверяя, не даст ли трещину в самый важный момент. Он слишком хорошо знал этот взгляд. — К идеально подходящему моменту, чтобы вывести обоих, — ответила она. — А этот момент создаём мы. Комната едва слышно вздохнула — одновременным движением грудных клеток. Гейл стоял, не шевелясь. И в этот момент снова ощутил взгляд Эмили. Тихий, слишком прямой. От этого взгляда сердце дернулось болезненно. Он ненавидел её за это. Злость поднималась снова, вязкая, тяжёлая. Он сцепил руки, потому что иначе кулак давно уже врезался бы в ближайшую панель. Эмили отвернулась первой.Снова — к цифрам, к графикам, к сухим строкам протокола. Будто ничего не произошло. Но Гейл знал, она видит больше, чем должна. И это пугало его сильнее, чем любой холодный расчёт Койн. Коридор после совещания был слишком ярким.Свет бил в глаза, как вспышки при взрыве — белые, режущие, без тени. Люди расползались по секторам: офицеры — короткими, рублеными шагами; аналитики — шумя бумагами; Плутарх с Фульвией уже спорили о чём-то в полголоса. Гул голосов постепенно проваливался в фон. Холод от металлического пола поднимался в колени, в ребра. Гейл вышел последним. В голове звенело: «символ», «усиление», «ресурс», «эмоция», лицо Китнисс, голос Эмили, спокойно разбирающий её по пунктам. Он шёл, не выбирая направления. Тело само нашло её. Эмили — в конце коридора. Свернула в боковой, технический. Спина прямая, шаг ровный, планшет под мышкой. Как будто всё, что только что сказали про чужие сломы и чужие головы, — просто часть протокола. В груди у него щёлкнуло. Словно кто-то сорвал предохранитель. Видит слишком много. Говорит слишком легко. Слишком спокойно рассуждает о тех, кто ей вообще не принадлежит. Рядом моргнула лампа. Свет полоснул по глазам. Коридор на миг превратился в туннель. Красная пелена накатила — не как цвет, как ощущение: гул в ушах, суженный круг зрения, чужие голоса, спрессованные в один: символ… ресурс… усиление… Он почти не помнил, как сократил расстояние. Три шага. Два. Один. Рука сама вытянулась вперёд. Пальцы сомкнулись на её запястье. Кожа — тёплая, тонкая, живая. — Идём, — выдохнул он. Она дёрнулась — как от разряда. Резко обернулась, глаза расширились: — Солдат Хоторн, вы что… Он даже не слышал конца фразы. Дёрнул сильнее. Подсобка была первой попавшейся дверью — узкий закуток с трубами, ящиками и запахом металла. Он затолкал её внутрь, сам ввалился следом, плечом прижал дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Эмили оказалась почти вплотную. Дыхание — частое, но не сбившееся. Глаза — огромные, голубые, больше не стеклянные. — Ты совсем… рехнулся?! — она не шептала. Голос сорвался вверх, по-подростковому. — Ты понимаешь, что делаешь? Это… это вообще нормально по-вашему?! Он только сейчас заметил, как сильно сжимает её руку. Пульс под пальцами бился, как пойманная птица. Но отпустить он не мог. — Слушай сюда, — сказал он. Голос вышел низким, хриплым. Трубы под потолком отозвались лёгкой вибрацией. — Ты вообще ничего о нас не знаешь. Ни о Двенадцатом. Ни о том, как вытаскивать людей из огня, когда сам горишь. Ни о том, как это — терять всех. ВСЕХ. Она дёрнула рукой, но он сжал сильнее. В глазах у него мелькнули огонь, крыши, крики, белая повязка на месте руки Мэла. — Ты не знаешь о ней, — прошипел он. — О Китнисс. О том, что с ней делали на Играх. Как она жила между ними. Как она вообще дышала. А ты сидишь на совещаниях и проговариваешь её по пунктам, как текст в учебнике. «Симптомы», «фазы», «риски»… Эмили моргнула — один раз. Плечи напряглись, подбородок взлетел вверх. Он уже почти рычал: — Ты говоришь о Финнике, о ней — как будто ты нам сочувствуешь. Как будто ПОНЯЛА хоть что-то. Ты из Капитолия. Вы СМОТРЕЛИ, как они умирали. Каждый год. Стояла по ту сторону стекла и… — Я была ребёнком! — взорвалась она. Слово полоснуло так резко, что он реально замолчал. Она выдернула руку — резко, по-детски сердито, так, что у него на ладони осталась красная полоса от её браслета. — Я была ребёнком, — повторила она, уже громче. — И да, видела. Видела, как ваших детей убивают, пока взрослые хлопают и обсуждают ставки. И, угадай, понравилось мне это или нет?! Она шагнула вперёд — почти в него, ткнув пальцем ему в грудь: — Ты так любишь ненавидеть «Капитолий», что даже не слышишь, что люди из него тебе говорят! Он мотнул головой — словно пытаясь стряхнуть её слова. Злость всё равно каталась волнами внутри. — Ты ЖИЛА там, — выдавил он. — В роскоши. Пока мы задыхались в угольной пыли. Пока нас списывали как мусор. Пока Китнисс дралась на арене — под ваши аплодисменты. Он наклонился ближе: — И теперь ты считаешь, что имеешь право судить её. Определять, что с ней делать. ДЕВУШКУ, которой ты… — голос сорвался, — не достойна даже бинты подавать. Он слышал своё дыхание — рваное, свистящее. Кровь стучала в висках. Её лицо всплывало поверх всех карт Панема: серые глаза, тень под ними, рука на его рукаве. Эмили смотрела прямо. Ни шага назад. И вдруг её гнев — прорвало по-настоящему. Не тонкий, ледяной, как прежде. А живой, подростковый — с сорванным голосом, резкими жестами, эмоцией, которая шла раньше мыслей. — Ты. Ничего. Не. Видишь, — выплюнула она по слогам.Он дёрнулся — как от удара. — Ты застрял в своём огне, как Финник в своих петлях, — она почти кричала сейчас. — Ты смотришь на всё через эту одну дыру в земле и думаешь, что стал экспертом по чужой боли. Но ты даже не слушаешь, когда тебе говорят ПРАВДУ. Он открыл рот — возразить, рявкнуть, хоть что-то — но она перебила, уже не сдерживаясь: — Ты думаешь, я говорила о Китнисс холодно? Да я, чёрт возьми, засыпаю с мыслью, что если её оставят в таком виде, она однажды просто встанет и шагнет в пустоту! Ты её хочешь защитить? Сюрприз, солдат, — ты не единственный. Она вскинула руки — неуклюжий, злой жест шестнадцатилетней девочки, которая привыкла себя контролировать и внезапно перестала: — Хочешь правду? Если она станет «бесполезным ресурсом» — её выкинут. Как мусор. Как МОЙ Капитолий выкидывал трибутов после эфира. Вот кем вы для них являетесь. ОБРАЗАМИ. ЦИФРАМИ. И если ты правда хочешь её спасти, перестань набрасываться на тех, кто пытается хотя бы обозначить, где у неё ломаются кости. Слова хлестали, как пощёчины. Злость в нём дернулась ещё раз — и выстрелила. Он схватил её за обе руки. Слишком резко. Её запястья почти утонули в его пальцах, кожа под ними напряглась. Правый палец дрогнул — знакомая дрожь, предчувствие приступа. — Хватит, — прошипел он. Она замерла. На секунду. А потом… фыркнула. — У тебя прямо талант всё делать только хуже, — выдала она и вдруг заговорила уже тем самым, «старшим» голосом, которым в изоляторе приказывала раненым дышать: — Солдат Хоторн. Немедленно меня отпустите. Он не отпустил. Трубы дрожали вместе с ним. В висках снова зазвенело, в глазах — вспышки. Её лицо на миг расплылось — как будто он снова смотрел на кого-то через дым. Резкое движение — и он не успел даже понять, как она вывернула руку. Прежде чем пальцы успели сжаться снова, запястье ускользнуло — сухой, отточенный приём, совсем не «капитолийский». Откуда она достала инжектор, он тоже не увидел. То ли из внутреннего кармана, то ли вообще из воздуха. Просто в её ладони щёлкнула тонкая серебристая штука. — Ты не оставляешь мне выбора, — сказала она уже тихо. — Только попробуй… — начал он. Игла мягко коснулась кожи. Щелчок. Укол — лёгкий, как укус комара. Тепло разлилось из точки укола, поползло вверх по руке, в грудь. — Чёрт… — выдохнул он. — Ты… что… сделала… — Сэкономила тебе пару костяшек и, возможно, репутацию, — буркнула она.— Минимальная доза стабилизатора. Через пять минут снова сможешь рычать. Сейчас — нет. Ноги на секунду стали ватными. Он опустился на ближайшую коробку, ухватился за край стеллажа, как за край уступа. Воздух перестал пахнуть взрывом и огнем. Свет — резать глаза. Звуки перестали звенеть и сложились в ровный фон. Только сердце всё ещё колотилось — но уже не как перед обвалом, а просто слишком быстро. Он поднял голову. Эмили стояла напротив, инжектор — как нож, которым только что резали по живому. Щёки горели — не от стыда, от злости и адреналина. Руки дрожали — еле заметно, мелкой дрожью. И тут его кольнуло. Он вспомнил, как вжал её в стену. Как сжал запястье. Как оно хрустнуло в его руке. На внутренней стороне её кисти уже проступала красная полоса. Я напугал её. Не врача. Не аналитика. Девчонку. Мысль обожгла не хуже укола. — Ты не монстр, Хоторн, — сказала она, всё ещё дыша часто. — Но ты слепой. Видишь только свой огонь, а вокруг ещё сотни. Если хочешь её вытянуть — тебе придётся научиться сдерживаться. И думать хотя бы на шаг вперёд. Не только «ударить, схватить, крикнуть». Он молчал. Слова били не по тому месту, куда она прицеливалась. Глубже. Туда, где каждый день сидело «это моя вина» и грызло до крови. Он опустил взгляд на ее руки. На бледной коже на глазах темнели будущие синяки. Эмили заметила его взгляд, сжала пальцы в кулак. — Запястья заживут, — раздражённо сказала она. — Но в следующий раз, прежде чем хватать кого-то, проверь, не девочка ли это перед тобой. А если бы ты ударил меня? Тон был врачебный, но слова — злые, подростковые. — Я… — он сглотнул. — Не хотел… — Да? — она вскинула брови. — Ты думал? Нет. Ты просто действовал. Как всегда. «Вижу цель — ломаю всё». Фыркнула, по-детски зло: — В следующий раз направь эту энергию туда, где действительно горит, а не в ближайшую женщину. Он встретился с ней взглядом. И вдруг увидел то, чего раньше не замечал. Не «капитолийского специалиста». Не человека «в белом», который знает все про всех. Шестнадцатилетнюю девочку. С тонким лицом, упрямым подбородком, слишком большими глазами. С дрожащими руками, которые только что делали укол, чтобы он не навредил ей. Она всё равно из Капитолия, — упрямо повторила другая часть его. Это ничего не меняло: откуда она. Что она видела на экранах. Но то, что он её напугал — меняло. Внутри. Стыд взялся там, где секунду назад кипела ярость. — Синяки пройдут, — устало добавила она. — А если ты ещё раз схватишь меня так — я введу дозу вдвое больше. И, клянусь, постараюсь сделать это максимально публично. Чтобы все видели, что ты полудикий придурок. Он криво дёрнул уголком губ — не в улыбке, в признании: — Заслужил. Она посмотрела ещё секунду — как будто проверяла, всё ли дошло. Потом сунула инжектор обратно в карман, выдохнула, облокотилась на стеллаж затылком. Дрожь в руках постепенно уходила. — Вставай, солдат, — буркнула она. — Иначе подумают, что я тебя тут добила. Они вышли почти одновременно. Эмили дёрнула замок, вдохнула — глубоко, как перед операцией, — и шагнула в коридор. И тут же чуть не врезалась в двоих. Флис и Грейсон. Оба стояли, привалившись к стене. Вид у них был самый невинный — то есть подозрительный до невозможности. Увидев её, Флис медленно растянул губы в ухмылке: — О-о-о… вот это переработка, докторша, а мы думали, кто же там шуршит в подсобке… Грейсон поспешно отвёл взгляд, как будто рассматривал исключительно противопожарный щит, но уши у него вспыхнули. Эмили зависла на месте, как зависает система при перегрузке. На долю секунды — и это был первый раз, когда Гейл видел её по-настоящему растерянной. Потом сработал рефлекс: ладонь — к воротнику, проверить, всё ли застёгнуто, быстро пригладить выбившуюся прядь, дёрнуть рукава вниз, пряча следы его пальцев. Щёки вспыхнули почти моментально. — Это не то, что вы подумали, — выпалила она слишком быстро. Флис прыснул: — Мы вообще ничего не думали. Ну… почти. За её спиной из подсобки вышел Гейл. Шаг — чуть медленнее обычного, стабилизатор ещё держал. Вид — как у человека, которого только что вытащили из запоя и облили холодной водой. Картина сложилась у парней мгновенно. Грейсон чуть хмыкнул, пытаясь спрятать это в кашель. — Мы… э-э… не мешаем, да? — осторожно уточнил он. — Да уж точно вы там не медкарты обсуждали, — не удержался Флис полушёпотом. Эмили моментально залилась краской до корней волос. — Мы… НИЧЕГО… — она запнулась, махнула рукой, на удивление не по-капитолийски. — Это была медицинская необходимость! Как только слова вылетели, она поняла, как это прозвучало. Лицо стало ещё краснее. Флис театрально охнул, хватаясь за сердце: — Ого. Так это теперь так называется. Гейл посмотрел на него так, что температура в коридоре упала градусов на десять. — Ещё слово, — тихо сказал он, — и узнаете, каково это — попасть в медблок без очереди. Флис моментально прикусил язык. — Мы… всё поняли, — буркнул Грейсон. — В смысле… ничего не поняли. Вообще. — Вот и отлично, — отрезала Эмили уже почти обычным, «служебным» тоном. — Вы оба идёте на ужин. Прямо сейчас. Она юркнула мимо, явно намереваясь исчезнуть из этого коридора и вообще из реальности на ближайшие пару часов. Флис, проходя мимо, наклонился к ней и всё-таки шепнул: — Мы никому… ну, почти никому… не скажем. И подмигнул. Эмили споткнулась на ровном месте, едва не врезавшись в стену. — Ненавижу этот дистрикт, — почти беззвучно выдохнула она и ускорила шаг. Гейл смотрел ей вслед. Щёки у неё всё ещё пылали, спина была слишком прямой — как у человека, который любой ценой делает вид, что ничего неловкого не произошло. Смешно было то, что она —капитолийка, привыкшая к камерам, трансляциям, нарядам, — краснела из-за идиотских шуток двух парней в серой форме. И при этом минутой раньше говорила ему в лицо то, от чего он сам бегал весь день. Флис, убедившись, что Эмили скрылась за поворотом, расплылся окончательно: — Слушай, Хоторн… — он ткнул его локтем в бок. — Я всегда знал, что ты не простой шахтёр, но КАПИТОЛИЙКА? Прямо в подсобке? Да ты легенда, а не символ. Ну и как она? Грейсон закатил глаза: — Заткнись, Флис.—Потом взглянул на Гейла и тихо добавил. — Просто… чтоб ты понимал. В подсобках обычно… — он замялся, — запираются те, кому блоки не дают. Ну, пока не поженятся. Камер там нет. Так что не удивляйся, если к утру вся столовая будет уверена, что вы… ну… расслаблялись. Флис кивнул слишком энергично: — Да-да. Я уже прямо вижу заголовки: «Герой Двенадцатого и капитолийская докторша». Рейтинги взлетят. Гейл выдохнул через нос, сдерживая желание врезать хоть кому-нибудь. — Никто никуда ничего не растреплет, — сказал он. В голосе не было угрозы — просто констатация факта. Но Флис всё равно сглотнул. — Я… так, шутка же… — пробормотал он. — Ну, если что, я скажу, что это был… эксперимент. Медицинский. Давление измеряли… — Флис, заткнись, — повторил Грейсон более внятно. — Пошли есть. Они ушли, переговариваясь вполголоса. Гейл остался в коридоре один. Он снова посмотрел туда, где скрылась Эмили. В голове всё так же путалось: ненависть, злость, стыд за собственные руки, и странное, раздражающее уважение к врагу, который оказался слишком живым, слишком честным — и слишком… настоящим. И от этого внутри становилось только тяжелее.