Глава 8

Сборы заняли десять минут по расписанию и целую вечность внутри головы. Гейл сидел на нижней койке, пристёгивая ремни на разгрузке. Пряжки щёлкали, как выстрелы. Пальцы не слушались — мелкая дрожь бежала от кончиков к предплечьям, будто под кожей натянули тонкие провода и кто-то дёргал их в такт его дыханию. Он дёрнул ремень сильнее, чем нужно. Металл лязгнул. На секунду вспыхнуло: узкая подсобка, его пальцы на её запястьях, красные полосы на коже Эмили, тонкий инжектор в её руке. Капитолийка. Капитолий. Эта новая кожа на ладонях — такой же подарок их технологий, как протезы, камеры и Игры. От самой мысли внутри повело, как от газа. — Хватит, — сказал он себе шёпотом. Руки всё равно дрожали. Не так, чтобы было видно со стороны, но достаточно, чтобы каждый застёгнутый ремень казался испытанием. Он спрятал ладони в перчатки. Так было легче: ткань отрезала ощущение чужой, слишком правильной кожи. Браслет на запястье коротко мигнул: напоминание. 06:10 — ВЫЛЕТ. АНГАР-3. Он поднялся. Спина сама выпрямилась. Шаг — ровный, отмеренный. Внутри при этом всё сжалось. Ангар-3 был похож на пасть огромного зверя: темнота, прорезанная полосами света, и в глубине — пузо транспорта, серебристый корпус, приоткрытая аппарель. Воздух пах металлом, озоном и ещё чем-то — тем самым холодным запахом, который всегда стоял вокруг машин. У входа — Боггс, пара солдат охраны, двое пилотов в масках, техник у панели. И она. Китнисс. Стояла чуть в стороне от остальных, ближе к тени, словно подсознательно тянулась туда, где меньше света. Та же серая форма, ремни на талии, на плече — сумка, слишком лёгкая для того груза, что она несла. Лицо — вымыто до бледности. Под глазами — тёмные круги. Плечи зажаты. Глаза… не бегали, а цеплялись: за двери, за потолок, за солдат, за корпус транспорта — и каждый раз возвращались к нему. Будто в этом ангаре было всего две точки опоры: выход и он. Он поймал её взгляд. На несколько секунд мир правда сжался до этих серых глаз. «Только бы она прошла через это, — мелькнуло. — Только бы не сломалась там окончательно». Он шагнул ближе. — Готова? — спросил. Голос, к счастью, звучал ровно. — Нет, — честно ответила она. Губы чуть дёрнулись. — Но, похоже, никому это не важно. Она посмотрела на транспорт так же, как когда-то смотрела на поднимающуюся трубу, ведущую на арену. — Если что-то пойдёт не так… — она запнулась, — нас хотя бы найдут? — Нас даже с земли соскребут, чтобы вернуть, — попытался он пошутить. — Это ж Тринадцатый. Она бросила косой взгляд, но уголок губ всё-таки дрогнул. — Только не говори, что ты на их стороне, — хрипло сказала она. — Я на твоей, — ответил он. И это было единственное, в чём он не сомневался. — Эвердин, — позвал Боггс. — Перед вылетом — медосмотр. Воздух в ангаре сразу стал холоднее. Эмили появилась из-за корпуса транспорта так, будто выросла из пола: серая форма, без халата, в руках — медицинский кейс. За ней — ещё двое медиков постарше, но взгляд всё равно цеплялся за неё. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Только Гейл, уже знавший, куда смотреть, заметил, как побелели пальцы на ручке кейса. И то, как она аккуратно… не смотрит в его сторону. Внутри поднялась привычная, тугая волна Эмили остановилась в шаге от Китнисс. — Мисс Эвердин, — ровно сказала она. — Нам нужно проверить основные показатели перед полётом. Пара минут. Китнисс посмотрела на неё так, как смотрела на Сноу с экрана. Не прямое отвращение, но настороженность такая, будто перед ней — ещё одна арена в человеческом обличье. — Я в порядке, — отрезала она. — Мы уже это делали раз десять. — Десять, — согласилась Эмили. — Перед другими процедурами. Перед полётом — ни разу. — Она чуть склонила голову. — Мне тоже не нравится, что вас гоняют по кабинетам. Но если вы потеряете сознание в пути, пилотам и сопровождающим будет сложнее приводить вас в чувства. Говорила не мягко — честно. Китнисс скривила губы, но ладонь всё-таки протянула. Эмили закрепила датчик на пальце, проверила давление, послушала сердце. Движения — точные, лёгкие, но Гейл видел, как напряглись её плечи под серой тканью, когда она почувствовала на себе колючий взгляд Китнисс. — Пульс повышен, — тихо констатировала она. — Ожидаемо. Дыхание поверхностное. Можете… — на секунду задумалась, — попробовать один глубокий вдох. Чисто ради эксперимента. Китнисс раздражённо вдохнула и тут же выдохнула: — Хватит со мной говорить, как с испуганной птицей. — Птицы обычно умнее, — спокойно заметила Эмили. — Они не возвращаются в место, где их уже пытались убить, чтобы убедиться в этом. А люди — да. На миг между ними натянулась тонкая, острая нить. Гейл прикусил язык. Вмешаться — значит, только подлить масла. Эмили достала из кейса небольшой шприц. — Что это ещё? — сухо спросила Китнисс. — Витамины, стимуляторы и минимальный регулятор, — ответила Эмили. — Для поддержания давления и концентрации. Никаких седативных. Ничего, что вас «выключит». — Впервые встретилась с ней взглядом. — Я не буду делать с вами то, чего вы явно не хотите. Китнисс смотрела в упор, как будто пыталась насквозь увидеть фальшь. Потом коротко кивнула: — Если почувствую, что что-то не так, вылетишь через дверь. — Справедливо, — сказала Эмили. — Левая рука, пожалуйста. Китнисс закатала рукав. Бледная оливковая кожа с голубыми прожилками. Эмили обработала место спиртом, ввела иглу быстро, почти неуловимо. — Всё, — коротко сказала она. — Через пятнадцать минут возможна лёгкая тошнота, сухость во рту. Это нормально. Если закружится голова — скажите. Шприц исчез в кейсе. Крышка щёлкнула. Эмили повернулась к Гейлу. Взгляд прошёл мимо лица — по плечу, по ремням. Словно он был просто строкой в списке, а не тем, кто вчера держал её за запястья до синяков, угрожая. — После возвращения она может быть дезориентирована, — произнесла Эмили своим «докторским» голосом. — Усиление воспоминаний, вспышки агрессии, ступор — всё в диапазоне нормы. Следите за её состоянием, солдат Хоторн. Если начнётся сильный приступ — вы немедленно возвращаетесь. Что бы вам ни говорили в тактическом секторе или мисс Эвердин. Китнисс презрительно фыркнула и отвернулась, будто само существование этих слов её оскорбляло. Гейл нахмурился. — Вы говорите так, — тихо сказал он, — будто знаете нас обоих лучше, чем мы сами. — Я знаю, что делает с людьми пепел, — отрезала она. — Неважно, с какой стороны стекла на него смотреть. Она всё ещё не поднимала на него взгляд. Лицо — ровное, почти скучное. Но он видел дрожь в пальцах, когда она захлопывала кейс. И это только сильнее раздражало. Не хватало ещё переживать, как там её запястья. А взгляд всё равно сполз ниже, на кисти. Рукав опущен до самых костяшек, но там, где ткань чуть отходила, он уловил тень — смуглый полукруг, еле заметное пятно, не совпадающее с остальным оттенком кожи. Он отвёл глаза так резко, что хрустнуло в шее. Злость вспыхнула новая — на себя. На неё — за то, что она вообще есть, ходит по коридорам Тринадцатого и говорит вслух вещи, от которых больно. На Капитолий — за эту гладкую кожу на его руках. За то, что он, чёрт побери, думает, насколько сильно будут болеть синяки у капитолийки… — Я разберусь, — выдавил он. — С её состоянием. Эмили коротко кивнула. Чуть слишком резко. — Я на это рассчитываю, — сказала она. — Потому что если вы её не удержите, вас обоих разорвёт между тем, что вы там увидите, и тем, во что вас пытаются превратить здесь. — Потом добавила суше: — И да, постарайтесь ничего себе не сломать. У нас и так перебор с пациентами. Ничего личного. В этом «ничего личного» личного было больше, чем во всех её отчётах. — Эвердин, на борт, — скомандовал Боггс. Китнисс вздрогнула, как от выстрела, и вцепилась в него взглядом. — Ты… со мной? — спросила она. Не с сомнением. Скорее с требованием подтверждения очевидного. — До самого конца, — сказал он. Не разобравшись, кого больше пытается убедить — её или себя. Он пошёл первым, ступая по аппарели. Металл отдавал в подошвы, как дамп в шахте. За спиной — её шаги, чуть сбивчивые, осторожные. Внутри транспорта — узкий проход, сиденья вдоль стен, ремни, панели с индикаторами. Пилоты уже были на местах. Он сел так, чтобы оказаться напротив неё. Чтобы, если что, суметь дотянуться. Эмили осталась внизу — рядом с Боггсом и техником. Кейс в руках, лицо — к транспорту. И только когда аппарель начала подниматься, их взгляды пересеклись на долю секунды. В её глазах не было жалости. Раздражение — да. Усталость. И ещё что-то, похожее на тихое, злое: «только попробуй её там потерять». Он отвёл взгляд первым. Аппарель захлопнулась. Мир сузился до металлического нутра, глухого гудения двигателей, ремней, врезающихся в грудь, и дыхания Китнисс напротив — частого, неровного. Транспорт дёрнулся, набирая высоту. «Только бы она прошла через это, — повторил он. — Только бы вернулась… хоть какая-то её часть». Планолёт дрожал тонкой вибрацией — будто сам не хотел лететь туда, куда его вели. Ремни звенели о металлические скобы. Воздух пах холодом и угольной пылью, застрявшей где-то между швами корпуса. Китнисс сидела напротив, но почти не смотрела на него — только в окно, будто в чёрное отверстие, которое вот-вот откроется под ними. Пилот что-то бормотал по связи, слова глохли в шуме двигателя — пока планолёт не пошёл на снижение, резко, как будто срываясь в падение. Туман под крылом расступился. И Гейл увидел Двенадцатый. Всё вокруг сузилось до одного взгляда — настолько плотного, что мир перестал удерживать остальные детали. Он привстал, не чувствуя ног, упёрся ладонями в край окна — так сильно, что кожа под перчатками побелела от напряжения. «От Двенадцатого не осталось почти ничего.» Мысль вырвалась сама — будто жила в нём всё это время и только ждала момента. Шлак — чёрная, обожжённая кожа земли. Центр — пепельная воронка, будто кто-то вырвал сердце округа вместе с почвой. Дом правосудия — остов, торчащий, как выбитый зуб. Улицы — только гребни обугленного камня. Дома — призрачные контуры под серым прахом. И — как издёвка, как чужая открытка из другого мира — Деревня Победителей стоит. Целая. Аккуратная. С тенями от деревьев. Неприкосновенная. Гейл выдохнул — коротко, болезненно, словно удар получил под рёбра. — Почему… — голос хрипнул. — Почему она уцелела? Ответа не последовало. Пилоты смотрели только вперёд. Он сам прошипел, не разжимая зубов: — Чтобы было где жить репортёрам? Чтобы Капитолий изображал заботу для своих людей? Чтобы им было куда приезжать, когда они будут рассматривать наши руины как достопримечательность?.. Пальцы вцепились в поручень. Металл едва слышно стонал. В горле встал запах — не настоящий, но такой живой, будто его снова протащили через огонь. Запах палёной кожи. Треск угля, в котором ещё оставалась жизнь. Крики тех, кого он не успел… Пепел, липнущий к ладоням. Пыль, смешанная с костями. Грудь стянуло так, будто кто-то изнутри тянул на себя рёбра голыми руками. В ушах загудело — тяжёлым жаром, как если бы к вискам приложили раскалённое железо. Он втянул воздух. Медленно, до боли. Раз… два… три… Каждый удар сердца отдавался в ладонях. Новая кожа чувствовалась чужой — и это только усиливало тошноту. Не сейчас. Она увидит. Держись. Китнисс не плакала. Лицо было белым, как размоченный мел, глаза — стеклянными, как будто каждая деталь происходящего прорывала её тишину изнутри. Планолёт плавно коснулся земли. На площадке, утрамбованной ветром и временем. — Эвердин, на выход, — сказал пилот. — Хоторн, на борту, пока не дам команду. Китнисс кивнула. Руки дрожали, когда она расстёгивала ремень. Гейл открыл рот — сказать хоть что-то. Любое слово, способное удержать её. Но горло сжало, как узел. Она сошла первой. Ветер тронул её косу — и принёс в салон запах гари, будто свежий. Планолёт взмыл чуть выше земли, завис — огромная механическая птица, готовая прикрыть… но только с высоты. Гейл подошёл к открытому люку, его пальцы вцепились в раму так, будто она могла оборваться. Солдат рядом протянул сигареты. — Будешь? — тихо спросил он. — Помогает, когда внутри всё рвётся к чёрту. Гейл секунду колебался — будто решал, стоит ли впустить в себя ещё одну привычку, которая не принадлежала Двенадцатому. Взял. Пламя вспыхнуло с первого щелчка. Он вдохнул — резко, до боли. И вдруг… отпустило. Как будто дым лёг между ним и миром тонким слоем, сгладил края, притупил пульс, сделал воздух пригодным для дыхания. — Гадость, — выдавил он. — Первый вдох всегда гадость, — парень усмехнулся. — Потом мозг привыкает. Гейл затянулся снова, уже медленнее. И не отводил глаз от той, что шла по пепелищу. Китнисс двигалась среди руин, как тень. Хрупкая фигура среди угольных каркасов. Пепел взлетал с каждым шагом, кружил вокруг неё, будто хотел остановить — или вернуть назад. С высоты она казалась ещё меньше. Как будто шла по костям своей же памяти. Рация треснула в динамике. — Гейл… — Я… тут… Помехи рвали её слова, словно дистрикт сопротивлялся тому, что по нему снова идут живые. А потом — паника. — Не… не-не-не… Он увидел её — она резко присела, осела почти на колени, закрыла голову руками. Коса упала на пепел, пыль поднялась облаком. Она была такой маленькой, будто снова стала той девчонкой, которая держала сестру за руку перед Жатвой. И впервые за многие недели он забыл обо всём: О приказе. О Койне. О протоколах. О камерах, которые наверняка смотрели на него прямо сейчас. — Пилот, посадку! — рявкнул он. Пилот обернулся, ошеломлённо: — Мы не имеем права… — САЖАЙ! — Гейл шагнул вперёд так резко, будто собирался выломать управление и посадить планолёт сам. И тут её голос ударил сильнее любого рывка: — НЕ САДИСЬ! Гейл, я сказала… НЕ ПОДХОДИ! Пусть я… сама… Он застыл. Словно воздух вокруг него стал бетонным. Она подняла голову. Лицо — серое от пепла. Не плакала. Просто дышала так, будто каждый вдох заново проталкивал её через боль. Маленькая. Одинокая. Но — стоящая. Грудь сдавило так, будто кто-то сел на неё всем весом. Есть дороги, — подумал он, — которые она должна пройти одна. Даже если это разрывает меня изнутри. Он стоял в дверном проёме, сигарета дрожала в пальцах. Дым щипал глаза. Или это был не дым. Он выдохнул — тяжело, но ровно. — Держись, Кискис… — прошептал он. — Я здесь. Просто… не рядом. Там, где ты сейчас — никто рядом быть не может. Пепел кружил, как снег. Двенадцатый смотрел на свою Сойку — впервые после пожара. И Гейл понял: либо она поднимется из этого пепла, либо исчезнет в нём. И он уже не знал, что страшнее. Планолёт лёгкими толчками коснулся земли — будто выдохнул, сбросив с себя пепел Двенадцатого. Гейл первым сорвался и шагнул к люку, чтобы встретить её. Китнисс поднялась сама, но ноги чуть подвели, и он успел подхватить её за локоть. Она дёрнулась — рефлекторно, как всегда, — но не отстранилась. Только выдохнула сквозь зубы: — Не смей думать, что я сейчас свалюсь. — Даже не думал, — равнодушно сказал он. И держал крепче. Она дрожала. Не так, чтобы заметил чужак — но он видел: дрожь начиналась где-то в плечах, сползала к локтю, потом упрямо гасла, когда её ступня касалась пола. Когда она шагнула, сумка на её плече дёрнулась — и оттуда раздалось звериное: ВААААРРРРРРРР! Гейл моргнул. — Это что?.. Китнисс злобно сжала губы. — Кот. Он был… дома. Сумка снова содрогнулась, когти явно вцепились в подкладку, и раздалось второе, ещё более оскорблённое: МРРРАААААУУУУ! Один из солдат вздрогнул так, будто в сумке лежала граната с характером. Другой тихо пробормотал: — Он… злой, да? — Он живой, — огрызнулась Китнисс. — Этого достаточно. Гейл открыл рот, чтобы сказать, что коту жить здесь никто не разрешит… но посмотрел на неё. На то, как она держит сумку — двумя руками, как щит. Как будто это не кот-убийца внутри, а последняя ниточка от дома, которую она не отдаст никому. Он только кивнул. И заметил у неё на лбу блестящую полоску пота. — Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие. Она резко отмахнулась. — Всё нормально. Это «нормально» звучало так же, как «я не хочу об этом говорить» и «не смотри на меня так». Они вышли к трапу. Солдаты мельком бросали взгляды: на Китнисс, на его руку, которая по-прежнему держала её локоть; на то, как она будто бы не замечала его поддержки — и одновременно не отпускала его от себя. Когда они пошли по платформе, её пальцы вдруг нашли его руку. Не случайно. Осознанно. Она переплела пальцы с его так крепко, будто держалась за спасательный трос. Солдаты сделали вид, что ничего не видят. Но Гейл уловил, как один из них отвёл взгляд, другой — поднял брови, третий — просто отвернулся, будто эта сцена была чем-то слишком личным даже для войны. Китнисс шагала близко, плечо почти касалось его плеча. Он почувствовал, как она ищет опору. Цепляется. Тянется. И что-то тёплое — тихое, тяжёлое — разлилось у него в груди. Она выдержала. Она прошла через пепел и не исчезла в нём. Этого было достаточно. Пока. Когда двери ангара открылись, они увидели её. Эмили. Серая форма сидела на ней так же безупречно, как и утром. Волосы убраны, лицо бледное от усталости, но собранное. В руках — планшет. Как всегда, как будто она лишь часть оборудования Тринадцатого. Только вот Китнисс посмотрела на неё так, будто у неё под кожей натянулась струна. Хватило бы одного неверного слова — и она пустит стрелу. Гейл машинально встал на полшага впереди — не касаясь Китнисс, но заранее становясь щитом. Эмили не моргнула. — Рада, что с вами все хорошо, мисс Эвердин, вы больше не пациент, вам присвоен ранг "солдат",— сказала она ровно. — Приказ президента Койн. Опустила взгляд в планшет. — Проводите её до блока, солдат Хоторн. Её выписывают из медблока с последующим наблюдением. Китнисс тихо, очень отчётливо пробурчала: — Если ты ко мне прикоснёшься иголкой — я воткну её тебе в глаз. Эмили подняла взгляд. Спокойный. Честный. И почему-то абсолютно не испуганный. — Не сегодня, мисс Эвердин, — сказала она. — Вы уже сделали достаточно для драматизма, у меня есть дела и поважнее. Повернулась. Китнисс зашипела ей вслед так, что даже кот в сумке охнул возмущённо. Гейл едва удержался, чтобы не вздохнуть. Он знал, что если оставить их наедине, кто-то из них точно кого-нибудь подстрелит. Возможно, друг друга. По пути к отсеку 307 Китнисс бурчала, не разбирая громкости: — Эта девчонка мне не нравится. Гейл коротко хмыкнул. — Мне тоже. — Она смотрит… — Китнисс поморщилась, словно от кислого, — так, будто знает обо мне то, чего я сама не знаю. — Она на всех так смотрит, — отозвался он. — Даже когда не смотрит. Китнисс бросила на него взгляд: — Ты её защищаешь? Он фыркнул: — Я? Её? Успокойся. Я просто… не хочу, чтобы ты дралась в коридоре и тебя снова заперли в палате. — А она будто специально нарывается, — пробурчала Китнисс. Он не стал спорить. Потому что это было… не совсем неверно. И потому что Китнисс не знала — и не должна была знать — о том, что случилось в подсобке. О том, как он хватал Эмили. Как её запястья потом дрожали… У неё было слишком много своих ран, чтобы примерять его. Они свернули на лестничную площадку. Китнисс внезапно произнесла: — Эти… — она замялась, подбирая слово, — бунтари из Капитолия… они такие смешные. — Смешные? — переспросил Гейл. — Фульвия Кардью, — скривилась она. — Видел ее? Она смяла почти пустой лист бумаги. И все на неё посмотрели так, будто она убила человека. Смешно. Они всё время боятся выглядеть жалкими. Китнисс сжала его пальцы сильнее. — И выглядят ещё хуже. Гейл молчал. Но внутри всё кипело. Я бы выкинул всех их. И сжёг бы. Вместе со Сноу. У него перед внутренним взглядом вспыхнуло лицо Фульвии — разукрашенное, испуганное, нелепое. И рядом — чёрные стены Шлака, обвалившиеся дома, угольная пыль на волосах матери. Что он мог сказать Китнисс? Правду? Что он ненавидит Капитолий сильнее, чем она. Что если бы ему дали выбор — от Фульвии осталась бы только пудра. Он сглотнул. И сказал то, что было нужно ей, а не ему. — Они волнуются за тебя, — мягко произнёс Гейл. — А не за Капитолий. Она остановилась. Повернулась к нему. И прежде чем он успел понять — она приложила его ладонь к себе на щеку. Коротко. Едва заметно. Но будто удар. Словно этим жестом она сказала всё, чего не могла произнести вслух. Он замер. Внутри — вспышка, похожая на огонь, но теплее, жгущая. Если попросит… Я сожгу Панем. Всё. Ради неё одной. Она убрала руку, будто ничего не произошло. — Пошли, — тихо сказала она. — Пока этот дистрикт снова не решил, что я виновата во всём. Он двинулся рядом. И впервые за весь день у него не дрожали руки. Секция 307 встретила их мягким электрическим гулом и приглушённым светом — будто весь Тринадцатый заранее знал, что Китнисс вернётся другой. Тише. Хрупче. Острее внутри. Но стоило двери открыться, как в коридоре уже ждали. Семья. Прим сорвалась первой: — КИТНИСС! Она врезалась в сестру так резко, что сумка с котом едва не выпала. Китнисс перехватила её, другой рукой обняла Прим. Кот взвыл, возмущённо месив лапами воздух. Китнисс — впервые за день — посмеялась. Коротко, неровно, как будто смех тоже был раненым. Миссис Эвердин стояла чуть позади — не дышала, казалось. — Китнисс… — прошептала она. — Моя девочка… Она подняла руку неуверенно, словно боялась, что прикоснётся — и дочь исчезнет, растает, как туман. Китнисс шагнула сама. Обняла. Миссис Эвердин закрыла глаза, и они покраснели сразу. Рори и Вик стояли в стороне, толкаясь локтями. — Ну ничего себе… — пробормотал Вик. — Она правда жива. — И никого не прибила, — добавил Рори. — Пока. Китнисс метнула в них взгляд — усталый, очень настоящий: — Я вас слышу. — На это и рассчитываем, — ухмыльнулся Вик. Кот, выбравшись из сумки, объявил коридор своей территорией и шикнул на мальчишек. Вик подпрыгнул: — Да он меня сожрёт! — Он так всех приветствует, — сухо сказала Китнисс. Хейзел стояла позади — ровно, крепко, как человек, который держит стены, чтобы они не рухнули на детей. Её взгляд встретился с взглядом Гейла. И в нём было всё, что можно сказать без слов: я вижу, что ты несёшь. И что ещё тебе предстоит вынести. Гейл едва заметно кивнул. И вдруг понял: Они держатся за неё. А я держусь за то, что она ещё держится. Когда первая волна объятий схлынула — Прим трижды проверила, не замёрзла ли она; Вик поинтересовался, стреляет ли она теперь лучше; Хейзел заставила её выпить воду — Китнисс облокотилась на стену. — Мне нужно… минуту, — выдохнула она. — Пока всё… — она смахнула рукой невидимую рябь, — не завертелось снова. Прим присела рядом. Кот — у ног. Гейл — чуть сбоку. Он должен был уйти. Браслет мигал, напоминая о расписании на руке: 17:40 — тренировка. 18:00 — тактика. 18:20 — строевая. Он даже не посмотрел. Мир сжался до этой стены, Прим, кота и Китнисс, держащей сумку так, будто в ней — остатки дома. Гейл сел рядом на пол. Китнисс бросила быстрый взгляд — и не отстранилась. И этого было достаточно. Рядом с ней всё, что обычно горело — гасло. Ненависть. Жажда мести. Огонь под рёбрами. Пепел Двенадцатого казался дальше, когда она была рядом. К 18:30 семья разошлась: Хейзел увела Рори и Вика, миссис Эвердин забрала Прим. Кот решил, что его место — возле Китнисс, и сообщил об этом громким мяу. Гейл поднялся. Протянул ей руку — она взяла. — Пойдём? — спросил он. — Пойдём. Столовая встретила привычным гулом: металлическое лязганье, пар над котлом, ровный шум разговоров. Всё было обычным — и всё нет, потому что все смотрели. Солдаты. Рабочие. Медики. Сойка вернулась. Китнисс шла слишком близко. Ближе, чем допускала раньше. Её пальцы нашли его руку — и скользнули между его пальцев. Лёгкое переплетение. Но крепкое. Пусть смотрят, — подумал он. Лишь бы она стояла. Они взяли подносы и сели в тень, к стене. Китнисс ещё не взяла ложку, когда его браслет дрогнул — тихо, но требовательно: СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ. ШТАБ. Китнисс подняла на него глаза. Тусклые, уставшие — и в глубине что-то острое, как лезвие. — Опять промывка мозгов? — спросила она устало, но едко. Гейл хотел сказать «нет». Ложь. Хотел сказать «быстро вернусь». Ложь. Он вместо этого положил ладонь на её кулак. — Я вернусь, — сказал он. Она чуть вскинула подбородок — знакомый жест упрямой храбрости. — Мне не нужен телохранитель. — Я знаю, — тихо ответил он. Но руку не убрал сразу. Ещё секунду. Ещё одну. Прежде чем он поднялся, браслет снова дрогнул. Приказ привести Эвердин. Они посмотрели друг на друга — одинаково зло и одинаково обречённо. — Значит, вместе? — пробормотала Китнисс. — Похоже на то, — кивнул он. Она взяла поднос, встала, бросив на еду почти презрительный взгляд. — Отлично, — сказала. — Пошли слушать, как мы снова кому-то что-то «должны». Гейл шагнул рядом. И пока они шли к выходу из столовой, он думал: Они могут вытаскивать нас на любые совещания. Но только мы решаем — рядом мы стоим или нет. И сейчас — они шли рядом. В штабе было тесно, хотя места хватало. Все сдвинулись к экрану, как будто шаг ближе мог что-то изменить. Гул голосов нарастал — и резко оборвался, словно кто-то убавил звук. — Хоторн, сюда, — бросил Боггс. Гейл протиснулся вперёд — и внутри его обдало льдом. На экране — белая стена, чёрный помост, рота миротворцев. Две фигуры на коленях: мужчина и женщина, руки связаны за спиной, головы опущены. Позади — герб. И рядом с ним — он. Сноу. Бархатный голос, сладкий, как сироп, под которым всегда чувствовался привкус яда. — Сегодня мы собрались, чтобы стать свидетелями… — растягивает слова, — печальной, но необходимой процедуры. Пауза. — Предательства. Камера чуть приближает мужчину. Высокие скулы. Светлая кожа. Тёмные, ясные глаза. Подбородок — резкий, упрямый.У Гейла в животе что-то провалилось. Тот же подбородок. Тот же разрез глаз. Тот же цепкий взгляд. Медблок. Подсобка. Ангар. Эмили. — Доктор Джеймс Мур, — произносит Сноу, как будто объявляет лауреата. — И доктор Элиза Мур. Гордость медицинского сообщества Капитолия. Люди, которым мы доверяли жизни наших граждан. Улыбка. Та самая — «я уже выиграл, но давайте посмотрим, как вы умираете». — Но, увы… — лёгкий наклон головы. — Даже в самых ухоженных садах иногда заводятся сорняки. Камера берёт крупным планом женщину. Тонкое лицо. Те же глаза. Только сейчас они не ясные — выжженные. — Доктора Мур использовали доверие президента и народа для связи с террористами, — мягко, почти ласково. — Передавали информацию. Пособничали побегу особо опасных преступников. Кто-то рядом тихо фыркнул на «террористами». Гейл не услышал — в голове билось одно: Мур. Доктор Мур. Эмили Мур. Он даже не сразу понял, что перестал дышать. Сбоку, у края зала, стояла она. Без халата, в форме. Планшет на столе. Лицо — камень. Пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Она не дрогнула ни на «предатели», ни на «Капитолий не потерпит…». Стояла прямо, не отводя взгляда от экрана, будто насильно заставляла себя смотреть. — Мы не ищем удовольствия в этом зрелище, — продолжал Сноу, голосом человека, который купается в нём. — Но порядок — цена мира. И пусть все увидят, что бывает с теми, кто извращает доверие народа. Миротворцы подняли оружие. Женщина — Элиза — всё-таки подняла голову. На секунду камера поймала её взгляд. Не просьба. Не истерика. Жизнь. Голая, страшная. «Её мама», — будто подсказало что-то чужим, но уже знакомым голосом. Выстрелы прозвучали буднично. Тела дёрнулись и рухнули, как куклы, у которых разом обрезали ниточки. Кто-то выругался. Кто-то резко выдохнул. Кто-то отвернулся. Эмили — нет. Смотрела, пока миротворцы тащили тела, оставляя тёмные пятна на светлом камне. В груди у Гейла что-то глухо стукнуло. Она больше не имеет дома.Как и я. Мысль вспыхнула почти теплом — и он тут же задавил её, как огонь ладонью. Нет. Она всё равно из Капитолия. Там жила, пока наши умирали на арене. Пока… Думать дальше не получилось. — Но даже в самые трудные времена, — мягко произнёс Сноу, делая шаг ближе к камере, — у нас есть источник надежды. Картинка сменилась. Яркий свет. Позолота. Гладкие кресла. Улыбка Цезаря, как прожектор, — только в глазах тень, которую студийный свет не забивает. — Панем, — гулко, почти радостно, — наш сегодняшний гость… тот, кого вы все знаете и любите. Камера отъехала. Пит. Слишком… целый. Ровная кожа. Чистая рубашка. Волосы аккуратно зачёсаны. Ни синяка, ни ссадины. Только лёгкая настороженность в глазах — но не пустота. Рядом кто-то хмыкнул: — Выглядит лучше, чем мы здесь, — но шутка повисла. Китнисс слева от Гейла побледнела, как мел. Сделала шаг вперёд к экрану. У Гейла внутри всё скрутило. Совсем недавно она так же держалась за него — в медблоке, в столовой, в коридоре. Пальцы, впившиеся в рукав. Лоб на плече. Её «не уходи». И вот снова между ними он. Живой. Ухоженный. Всё такой же — её, Гейла, от этого только сильнее перекосило — мягкий. «Конечно, — мелькнуло с горечью. — Он слишком любит её, чтобы не играть по правилам Сноу. Угодит им, вытерпит всё… лишь бы её не тронули». Цезарь задавал свои привычные, сладкие вопросы: как он себя чувствует, что думает о восстании, что бы сказал людям. Пита отвечал ровно. Слишком ровно. Каждое слово звучало, как заранее выученное: Он не понимает, зачем продолжать насилие. Уже слишком много жертв. Нужно остановиться. Гейл слушал — и внутри кипело. «Жертв? Ты видел Двенадцатый? Ты видел, как человек дымится, когда с него сгорает кожа? Перемирие? После этого?» Китнисс вытянула руку к экрану. — Пит… — выдохнула она так тихо, что, кажется, услышал только он. Ему на секунду захотелось схватить её, оттащить, разбить экран кулаком, вырвать провода. Убрать этот голос из её головы. «Если я сейчас её трону — она рванёт». И всё равно пальцы на секунду дёрнулись. Потом Пит сбился. На миг тон, отработанный до блеска, треснул. — Я… боюсь, — сказал он. — За неё. За Китнисс. Цезарь чуть подался вперёд — чуял кровь, как всегда: — Ты хочешь что-то сказать ей? — мягко, почти нежно. Пит посмотрел в камеру. Под гладкой, удобной для эфира оболочкой шевельнулось что-то живое. — Перестаньте, — почти прошептал он. — Все. Должно быть… другое решение. Нам нужно перемирие. Немедленно. Иначе… Он осёкся. В глазах мелькнул ужас — настоящий, голый. Впервые за всё время Гейл почувствовал к нему не злость, не зависть. Уважение. Даже там, рядом со Сноу, под гримом и под камерами, он всё равно пытается её вытянуть. Спасти. Как умеет. И тут же внутри, как ледяная плита: «Он всё равно играет на их стороне. Говорит то, что им выгодно. Предатель. Зовёт всех сдаться. Какого чёрта я вообще…» Но мысль «он делает это ради неё» никуда не делась. Просто сидела глубоко, как заноза. Экран дёрнулся, картинка поплыла — будто кто-то невидимый шарахнул по технике. Лицо Питы, искажённое страхом. Цезарь, сжимаемым сердцем от «переживаний». Логотип Капитолия. И в этот момент Китнисс сорвалась. Она буквально прорвала стену из людей вокруг, локтем отбросила чью-то руку, едва не снеся планшет у аналитика. — Эвердин! — рявкнул Боггс. Она не остановилась. Просто развернулась и побежала из штаба — туда, где не было экранов. Гейл не думал. Тело рвануло за ней раньше головы. Боггс шагнул в проход, перекрывая выход: — Хоторн, стой! Рука сама сместилась. Локоть взлетел, как на отработанном приёме. Удар — короткий, сухой, в нос. Боггс отшатнулся, выругался — больше от неожиданности. Лишь после этого до Гейла дошло, что он сделал. Боггс уже выпрямился, глаза сузились — не обида, а холодная фиксация нарушения. — Ты чего, — донёсся чей-то голос сзади. Боггс ответил так же быстро — кулак поймал Гейла в переносицу. Мир вспыхнул белыми точками. Стена качнулась. Он ухватился за край стола, чтобы не влететь в экран. — Ещё раз, — спокойно сказал Боггс, — ударишь офицера — полетишь в карцер, а не на задания. Понял? — Она… — выдохнул Гейл, чувствуя тёплую полоску крови под носом. — Она сейчас развалится. Боггс задержал на нём взгляд дольше, чем требовал устав. — Тогда беги, — коротко бросил он. — Но в следующий раз — сначала рот открой, а не локоть. Гейл кивнул. И в этот момент за спиной, от стола, раздался ровный, холодный голос: — Солдат Хоторн. Койн. Штаб замер так, будто кто-то выключил воздух. Она даже не подошла ближе — просто поднялась из-за стола, глядя прямо на него. — Снять телебраслет, — отчётливо сказала она. — Немедленно. Браслет на запястье словно стал тяжелее. Гейл секунду стоял, стиснув зубы, потом отстегнул застёжку. Металл щёлкнул. Запястье сразу ощутилось голым, уязвимым — как без кожи. Он положил браслет на край стола возле неё. Койн даже не взглянула вниз. — Нарушение приказа, нападение на офицера, — перечислила она так, будто отмечает пункты в отчёте. — Боггс, зафиксируйте. Санкции обсудим позже. Пауза. — Ваша удача, солдат Хоторн, — продолжила она всё тем же ровным голосом, — что мисс Эвердин сейчас представляет для нас больший интерес, чем ваша дисциплина. Идите. Вернёте браслет, когда я решу, что вы снова умеете думать, прежде чем бить. Он кивнул коротко. Уже разворачиваясь к двери, почему-то всё-таки поискал взглядом Эмили. Она стояла там же. Лицо — по-прежнему каменное. Пальцы всё так же вцеплены в стол. Только суставы стали ещё белее, как выжженная кость. Никаких слёз. Никакого срыва. Только взгляд — на экране больше ничего не было, а она всё равно смотрела туда, где только что расстреляли её дом. Она не развалилась. Но он видел: если нажать чуть сильнее — треснет. Злость на себя поднялась новой волной: зачем вообще смотришь? Это не твоя боль. Не твоя капитолийка. Он оторвал взгляд, разворачиваясь. И побежал за Китнисс. Он нашёл её не сразу. Коридоры Тринадцатого были одинаковыми — серые, ровные, с одинаковыми дверями. Звук его шагов отдавался в металле слишком громко. Китнисс нигде не было. Ни в медблоке, ни у их секции, ни в душевой. Подсобка нашлась почти случайно — приоткрытая дверь, полоска света на полу. Гейл притормозил, коснулся ладонью косяка. Внутри пахло графитом, бумагой и чем-то ещё — детством, может. Она сидела на полу, у стены, колени поджаты, подбородок опущен. Рядом — стеллаж с коробками, ведро, какие-то тряпки. Между ними валялись карандаши — десятки карандашей, рассыпанные, как мелкие кости. Он зашёл, прикрыл дверь локтем. Тишина сразу стала плотнее. Китнисс подняла голову. Увидела кровь. — Что с тобой? — хрипло спросила она. — Встретил кое-кого, — ответил он, опускаясь рядом. — Его кулак решил, что ему не нравится мое лицо. Она фыркнула. Потянулась к нему рукавом серой формы. — Дай. Он хотел отстраниться — рефлекс, — но передумал. Скосил взгляд вниз: её рука ближе, чем все эти люди в штабе, чем Пит на экране, чем любой приказ Койн.Ткань коснулась кожи. Она вытирала кровь осторожно, больше промакивала, чем тёрла. — Полегче, — проворчал он по привычке. — Сидишь и капаешь, как сломанный кран, — буркнула она. — Терпи. Он терпел. Кровь шла меньше. Рукав пропитался тёмным пятном. — Кто это был? — спросила она, не отрываясь. — Боггс. Правая рука Койн. — Гейл дёрнул плечом. — Пытался меня остановить, когда я за тобой пошёл. Она замерла на секунду. — Тебя… накажут? Он поднял руку, показал запястье. Голое. — Уже, — усмехнулся. — Койн забрала браслет. Китнисс дёрнула уголком губ, стараясь сохранить серьёзность, и всё равно взгляд дрогнул. — Сожалею, что доставила вам неприятности, солдат Хоторн, — сухо произнесла она, пародируя их тон. — Не стоит, солдат Эвердин, — ответил он таким же голосом и всё-таки улыбнулся. — Я и так чувствовал себя идиотом с этой побрякушкой. Они оба коротко усмехнулись. Смех вышел хриплым, но живым. Тишина вернулась. Но уже не такая душная. Китнисс опустила руку, посмотрела на его лицо — на кровь, которая почти остановилась, на багровое пятно в основании носа. — Гейл… — она вздохнула так, будто ей приходилось вытаскивать слова из какой-то глубокой ямы. — Почему он это сделал? Он не спросил «кто». И так было ясно. Пит. Экран. Перемирие. Гейл отвёл взгляд на разбросанные карандаши. Серые палочки на сером полу. Хотел ответить резко: «Потому что слабак». «Потому что продался». Хотел сказать что-нибудь, что режет, чтобы она отрезала и его тоже — честно. Но когда открыл рот, получилось другое: — Потому что он тебя любит, — сказал он. Голос прозвучал ниже, чем он ожидал. — Сильно. И всегда будет. Слова легли между ними тяжело, как камень. Внутри обожгло. Да. Любит. По-своему правильной любовью. Не той, что рвёт всё вокруг на куски, а той, что всегда ищет её спасения, даже если для этого надо встать рядом со Сноу в прямом эфире. Глубоко. Чисто. Без условий. Гейл сжал кулак. Глубже, чем я, — мелькнуло злое, — но я — тот, кто здесь. Не на экране. Не в их гримёрке. В этой чёртовой подсобке, где у неё выгорели глаза. И всё равно: любовь Пита не отменяла того, что он только что сделал. Не отменяла слова «перемирие» из уст любимца Капитолия. Любовь не отбеливала предательство. Не в этот раз. — Он… тоже ранен, — глухо сказала она. — Просто… по-другому. — Раненые тоже умеют кусаться, — отрезал он. Она замолчала. Села удобнее, оперлась плечом о холодную стену. Карандаш хрустнул под её пяткой. — Что они за люди? — вдруг спросила она. — Тринадцатый. Он повёл плечом. — Такие же, как мы. Только у них были ядерные ракеты, а у нас — пара угольных глыб. Вот и вся разница. Она нахмурилась. — Хочется верить, что Двенадцатый не бросил бы остальных, — пробормотала. — Тогда. В Тёмные Времена. Он посмотрел на её профиль. На сжатый от злости рот. — Кто знает, — сказал честно. — Когда перед тобой выбор — отступить или начать ядерную войну, многие выбирают отступить. Удивительно, что они вообще выжили. — И не слишком-то спешили «помогать», — буркнула она. — Не всё так просто, Кискис, — он поймал с пола один из карандашей, покатал между пальцами. Графит оставил серый след на новом, слишком гладком для него ногте. — Нужно было поднять подполье в дистриктах. Собрать людей в самом Капитолии. Протянуть сети. А потом им нужен был кто-то, кто всё это щёлкнет, как спусковой крючок. Он поднял взгляд на неё. — Им была нужна ты. Она дёрнула плечом. — Им был нужен Пит, — сказала она резко. — Тут они просчитались. У него внутри что-то свело. Конечно, Пит. Кадры с арены, интервью, улыбка — весь Панем знал его лицо лучше, чем своё. Даже сейчас, с призывом к перемирию, он звучал убедительно, как всегда. Слишком убедительно. Лицо Гейла потемнело. — Сегодня он нам сильно навредил, — тихо сказал он. — Большинство дистриктов, может, пропустят это мимо ушей. Но есть слабые. Там, где сопротивление только шепчет. Для них идея перемирия из уст Пита… звучит разумно. «Предатель», — упрямо повторил он про себя.Даже если делает это ради тебя.Предатель всё равно остаётся предателем. — Как думаешь… — она сжала колени, голос стал тише, — почему он это сделал? Он посмотрел на её руку — костяшки побелели. На горло — там дёрнулся нерв. Она ожидала ответа, которого боялась. Он медленно выдохнул. — Его могли пытать, — начал он. — Могли просто давить, убеждать. Но… Слова, которые он собирался сказать, вдруг стали кристально ясными. — Но, думаю, он сам пошёл на сделку, — сказал Гейл. — Чтобы спасти тебя. Он говорит о перемирии, а Сноу разрешает ему выставлять тебя запутавшейся беременной девчонкой, которую мятежники украли. Если всё рухнет, у тебя будет шанс на помилование. Если правильно разыграть эту карту. Она смотрела на него, как на незнакомца. Будто он только что озвучил формулу, которую и сам ненавидит. Гейл почувствовал, как в горле пересохло. Но договорил, уже очень медленно: — Китнисс… Пит до сих пор пытается спасти тебе жизнь. «Потому что любит тебя до безумия» он не стал вслух. Но думал именно это. Любит тебя так, как никто из нас не умеет. Ценит тебя выше своей кожи. Выше собственного голоса. Он готов выйти в эфир с призывом к капитуляции, зная, что все, кого ты видишь вокруг, будут ненавидеть его. Готов стать для нас предателем — чтобы для тебя остался страховкой. Его уважение и его ненависть столкнулись лбами так, что у него заболела голова. Китнисс резко вскочила. Коробка с карандашами опрокинулась, новые серые палочки покатились по полу, стуча, как мелкие гильзы. — Что? — поднялся было он. — Не будет никакого перемирия, — выплюнула она. Нагнулась, начала хватать карандаши. — Мы не должны отступать. Гейл опустился рядом, помогая собирать. Графит пачкал пальцы, словно пепел. — Знаю, — сказал он. — Пит не прав, — упрямо бросила она. — Как бы ни пытался. Карандаши не хотели ложиться ровно, у неё пальцы дрожали, и несколько она просто сломала пополам, когда силой пыталась впихнуть в коробку. — Ты их так все переломаешь, — спокойно заметил он. — Дай. Она сопротивлялась секунду, потом сунула ему коробку. Он быстрыми, чёткими движениями уложил карандаши, лёгкими постукиваниями выравнивая. — Пит не видел Двенадцатый, — сказала она. — Не видел, что там осталось. Не видел, что я… Он кивнул. — Понимаю. — Закрывая коробку, добавил: — Если бы я мог нажать кнопку и убить всех, кто работает на Капитолий… я бы нажал. Без секунда сомнений. Он почувствовал, как эти слова встают в нём, как позвоночник. Прямая линия, без ответвлений. Всех. Любого, кто носил их белую форму, подписывал их бумаги, раздавал их приказы. Неважно — любил ли он кого-то, спасал ли кого-то. Работаешь на Капитолий — уходишь с ними в пепел. — Вопрос в том, — добавил он, пододвигая ей коробку, — как поступишь ты. Она сидела, уставившись в графитовые стержни, словно они были линиями судьбы. Потом подняла голову. Глаза всё ещё дрожали, но в них появилось что-то знакомое, твёрдое. — Я стану Сойкой-пересмешницей, — сказала она. Чётко. Без пауз. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё встаёт на место. Вот она. Не девчонка в ступоре. Не пациент медблока. Не фигура в отчёте Койн. Та, за которую он готов умереть. Та, ради которой он готов жечь Панем дотла. У Пита — любовь, которая тянет её к жизни. У него — ярость, которая пойдёт за ней до конца. — Тогда, — тихо сказал он, — я буду тем, кто поднесёт тебе огонь. Она не улыбнулась. Но кивнула — едва заметно. Этого было достаточно. Коридор был почти пуст — ровный свет, ровное эхо шагов, будто Тринадцатый знал, что после штаба Китнисс нужна тишина. Она шла близко, слишком близко: как человек, который боится снова остаться один внутри своих мыслей. Но за поворотом оба остановились. Дверь напротив блока Хоторнов — та, которая всегда была закрыта — распахнута настежь. И оттуда вырывался звук, от которого даже стены вздрагивали: — А-А-А-А-А-А!!! Плач младенца. Не просто плач — крик, рваный, надрывный, будто у ребёнка рушился весь мир. Китнисс резко вдохнула. — Что это…? Гейл уже понял. Картина сложилась мгновенно. Эмили — на полу, в простой майке, волосы спутаны. Сэм висит у неё на руках, бьётся в истерике, кричит «мама» так, будто это слово может вернуть мёртвых. Дэниэль — крошечный, весь красный, выгибается и орёт, не переставая. Его держит Мэтт с каменным лицом и сжатыми губами. Смотрит исподлобья, как взрослый, который слишком рано понял, что мир опасен. Эмили пытается удержать обоих, но видно: силы кончаются. Она будто держит руками разбегающиеся углы дома, который рушится прямо у неё в руках. — Тише… Сэм… я здесь, слышишь?.. — голос у неё сорван, почти шёпот. — Я тут… я… Китнисс замерла рядом с Гейлом. В её лице было то, чего он почти никогда не видел: растерянность. И осторожное, тихое сочувствие, которое она, сама не заметив, выпустила наружу. — Это… её братья? — спросила она едва слышно. — Да, — глухо ответил Гейл. — Все трое. Он знал, что будет тяжело. Но не ожидал, что так. Память болезненно подбросило воспоминание: Запах угля, мокрых курток, холодного воздуха, ворвавшегося в дом. Рори — с кулаками у глаз, дрожащий: — Папа не вернётся? Вик, ещё малыш, падает на колени и начинает выть — так же пронзительно, как этот младенец. А Хейзел… С прямой спиной, что бы ни случилось. Ставила воду на плиту. Укладывала сыновей. И только ночью, думая, что Гейл спит, плакала — так тихо, что плач казался дыханием. Сейчас — та же картина. Только чужая. И оттого почему-то ещё более резкая. Из комнаты доносились всхлипы, крики, срывающиеся голоса — и вдруг в дверь вошла Хейзел. Она двигалась быстро и уверенно, как человек, который знает, что этот хаос можно удержать — если действовать сразу. Она даже не посмотрела на Гейла и Китнисс, просто произнесла: — Отойдите. Не резкость. Не грубость. Материнский приказ, которому подчиняются все. Она присела перед Эмили: — Дай сюда, — тихо сказала, подхватывая извивающегося Сэма. — Так будет легче и тебе, и ему. Сэм сразу вцепился ей в плечо, всхлипы стал прерывистыми, менее острыми. Дэниэля Хейзел аккуратно забрала у Мэтта: — Держал? Держал. Теперь — отдыхай. Дыши. Мэтт выдохнул, будто ему позволили впервые за час. Эмили вскинула взгляд. И Гейл увидел: то, чего не было ни во время казни, ни в ангаре, ни в коридорах Тринадцатого.Трещину. — Я… не знаю… что делать… — сорвался у неё голос. — Знаешь, — спокойно ответила Хейзел. — Просто сейчас — не можешь. Встань. Умойся. Минуту подыши. Я с малышами разберусь. Она говорила тем же тоном, каким когда-то поднимала с пола Гейла, когда тот не мог стоять от горя. Эмили попыталась подняться — ноги не слушались. Хейзел подхватила её крепко, поставила на ноги, чуть подтолкнула к умывальнику. — Всё. Иди. И захлопнула дверь прямо перед лицом Китнисс и Гейла. Китнисс вздрогнула — не от грубости, а от неожиданной… правильности происходящего. — Она живёт… здесь? — прошептала она. — Да, — ответил Гейл. — Прямо напротив. Китнисс смотрела на закрытую дверь. На крик младенца за ней. На приглушённые всхлипы мальчиков. На тот нервный шорох шагов, которые, казалось, делала Эмили, пытаясь не упасть. И сказала тихо, почти виновато: — Я не знала. — И не могла знать, — ответил Гейл. Они постояли молча. Китнисс, всё ещё глядя на дверь, произнесла: — Она ведь… держалась сегодня. Так, будто всё под контролем. Гейл хмыкнул — без злобы, без насмешки: — Некоторые держатся только потому, что рядом те, кому они не могут доверять. Китнисс вздрогнула — будто в этих словах она почувствовала не только Эмили, но и себя. Она тихо спросила: — Ты… переживаешь за неё? Он ответил честно, устало: — Я знаю, что такое — когда дом рушится в один день. Это всё тяжело. Но сам подумал: И знаю, как это — когда никто не замечает, что ты держишь дом на одних руках… пока не дрогнешь. Китнисс отвела глаза; её голос стал снова резким, но в нём был оттенок растерянности: — Я всё равно не знаю, как к ней относиться. — И не надо, — сказал он. — Это нас не касается. Она кивнула. Повернулась к своему блоку. — Пойдём? — спросила тихо. — Пойдём, — ответил он. Но, уходя, Гейл всё же оглянулся через плечо на дверь Эмили. Крик стихал. Голос Хейзел звучал ровно, уверенно — так, как когда-то звучал для него. И Гейл понял: к той двери он ещё вернётся. Не ради неё. Не ради Капитолия. Не ради чувства, которое он не хотел признать. А потому что эту боль он узнавал. Она была слишком похожа на его собственную. Гейл не спал. Он даже не пытался. Тринадцатый будто выключили: коридоры погрузились в мёртвую тишину, вентиляция дышала ровно и бесстрастно, как машина, которой всё равно на человеческие трагедии. А внутри у него шумело так, будто кто-то стучал ложкой по кастрюле. Пульс в висках. Боль в носу. Дрожь в руках. Запах пепла — фантомный, но настойчивый. И — самое ненавистное — лицо Эмили перед глазами каждые три минуты. Не в ангаре. Не в подсобке. Там, в штабе. Бледная. Стоящая так ровно, что сама себе могла сломать позвоночник. Глаза — огромные, тёмные, без единого звука кричащие: «Я держусь». Он перевернулся, ударился плечом о стенку верхней койки. Матрас скрипнул раздражённо, как будто тоже не хотел его терпеть. Хейзел подняла голову снизу: — Гейл? Что ты там… шебуршишь? — Нос, — выдохнул он. — Болит. Пойду… лед возьму. Хейзел на секунду задумалась. В её глазах мелькнуло что-то вроде: я знаю, что у тебя болит не нос. Но она сказала только: — Быстрее возвращайся. И не вздумай шататься по блокам. Он ничего не ответил, уже открывая дверь. Если бы он сейчас сказал хоть слово — она бы услышала всё, что он прятал. Дверь Эмили напротив. Абсурдно близко. Слишком близко. Он стоял перед ней секунду — ладонь готова была опуститься, но пальцы не слушались. Зачем он здесь? Что скажет? «Я пришёл… посмотреть, дышишь ли ты?» Нет. Ни за что. Он постучал. Дверь открылась почти мгновенно — будто она стояла под ней, не моргнув с момента отбоя. Эмили была в майке и медицинских брюках, босая, волосы не убраны. Глаза красные. Не просто усталые — резаные изнутри. И почему-то от этого у него в груди что-то срезало дыхание. — Что? — тихо спросила она. Он попытался звучать равнодушно. Не получилось. — Нос, — выдавил он. — Кровит. Не сплю. Она моргнула — как будто не ожидала, что он придёт к ней. Потом заглянула в комнату. Мэтт сидел на полу, держа Дэниэла, укачивая медленно, как старик. Сэм, вымотанный истерикой, лежал, уткнувшись ему в плечо. Тишина в комнате была не детская — похоронная. Эмили коротко вдохнула, будто возвращаясь из той же пропасти, где стояла весь вечер. — Жди секунду. Она схватила серый халат, накинула, защёлкнула пропуск на кармане. Вышла, прикрыв дверь так тихо, будто боялась, что мир развалится от хлопка. Коридоры были темнее обычного, патрули — внимательнее. Каждый фонарь, направленный на них, вызывал у Гейла рефлекс: уйти в тень. Но Эмили показывала пропуск так уверенно, будто у неё под ногами не раскрошилась жизнь. — Медицинское сопровождение, — бросала она коротко. И её пропуск делал их невидимыми. Гейл шёл за ней, наблюдая. Как она держит спину прямой. Как пальцы в карманах сжимаются в кулаки и разжимаются. Как шея блестит от едва заметного пота. Он ненавидел, что замечает это. Ненавидел, что хочет заметить. Ненавидел её за то, что вообще стал замечать. Капитолийка. И всё же — живая. Слишком живая, чтобы быть частью того мира, который он привык ненавидеть. В медблоке она включила лампу над кушеткой. — Садись. Он сел. Она подошла близко — слишком близко. Слишком уверенно для человека, чьи родители рухнули на каменный пол на глазах у всей страны. Холодные пальцы легли на его скулу, аккуратно меняя угол. Он почувствовал запах — слабый, стерильный, но под ним всё равно теплилось что-то человеческое. Слёзы. Усталость. Боль. — Не сломано, — проговорила она. Голос ровный, но где-то под ним дрожала нота. — Отёк сильный. Сиди нормально, не зажимай мышцы. Её пальцы двинулись чуть ниже — измеряя, проверяя, касаясь так лёгко, будто боялась сделать ему больно. Нелепо. Она сегодня смотрела, как убивают её родителей — и всё равно боялась причинить боль кому-то ещё. Он выдохнул, не выдержав: — Ты… плакала. Она резко подняла глаза. На секунду в них вспыхнуло что-то яркое — как удар тока. Но вместо злости — честность. — А ты думал, я робот? — тихо сказала она. Это был не сарказм. Только уставшая констатация. Он отвёл взгляд. Не смотри на неё так. Не смотри, как будто видишь в ней человека. Не смотри, как будто хочешь увидеть больше. Но она уже наклонилась ближе, кистью осторожно уводя свет лампы от его глаз. — Почему пришёл? — спросила она. — На самом деле. Он вдохнул. И сказал правду. С той грубостью, которая всегда подменяла ему искренность: — Потому что нос болит. Она фыркнула. Очень тихо. Почти… живо. — Конечно, — пробормотала. — Самая очевидная причина. И снова принялась за обработку. Быстро. Чётко. Почти механически. Но руки всё равно дрожали. Он смотрел на неё. Смотрел так, будто впервые видел. — Я… знаю, — произнёс он. — Как это. Терять родителей. Её руки замерли. Тень прошла по лицу — не страх, не жалость. Боль. Простая, человеческая. Та, что не объясняют словами. — Когда? — спросила она тихо. — В четырнадцать. Шахта. Взрыв. Её горло дернулось. — И… что ты тогда… — она сглотнула. — Делал? Он закрыл глаза на секунду. Грудь сжало. — Ничего. Стоял. Смотрел на маму. На Рори, который орал так, что голос сорвал. На Вика, который цеплялся за мои ноги и не понимал, почему отец не придет больше домой. Потом… жили. Или делали вид. Эмили слушала. Не как врач. Не как солдат. Как человек, у которого под кожей сейчас такая же трещина. — Мэтт держится на мне, — прошептала она. — Если я упаду… они упадут. Оба. И Дэниэль… он ведь даже помнить их не будет. Ему нужен хоть кто-то, кто стоит и сможет о нем заботиться. — Ты стоишь, — сказал Гейл. — Хоть и шатаешься. Она почти улыбнулась. Не губами — глазами. — Спасибо, — тихо сказала она. — Но тебе не обязательно… — Знаю, — перебил он. И добавил с сухой злостью: — Поверь, если бы мне было «не обязательно», я бы не пришёл. Она нахмурилась: — Это потому что я — из Капитолия? Он хотел сказать «да». Плевать на тон. Плевать, что она только что залечила ему нос. Но язык не повернулся. — Потому что… — он сглотнул, — это сложно. Её взгляд стал странным — будто она что-то поняла, но решила не трогать. — Сложно — это не страшно, — сказала она наконец. — Страшно — это когда некому постучать в дверь и поддержать. Он замер. Она выпрямилась, закрыла аптечку. — Иди. Пока патруль не сменился. Приложи лёд через час. И… — она на секунду запнулась, — не дерись больше с офицерами. Нос у тебя всего один. Он хмыкнул. — Скажу Боггсу, что ты беспокоишься. Она закатила глаза: — Я беспокоюсь только о своей статистике травм. Ты её портишь. Но когда он подошёл к двери, она вдруг сказала тихо: — Гейл. Он обернулся. Эмили стояла под лампой — белая, тонкая, упрямая, как трещина в стекле, которая держится из последних сил. — Спасибо, что пришёл, — сказала она.— Хоть и… по поводу носа. Он мог бы что-то ответить. Но не стал. Просто вышел. И только в коридоре понял, что дышит чуть легче. Не потому, что нос почти не болел. Потому что он увидел в ней не капитолийку. А человека, который тоже держится за край. И впервые за ночь ненависть и притяжение не дрались — а молча сидели рядом, как два чужих зверя у одного костра. Изоляционная камера дрожала от тяжёлого дыхания Хеймитча — хриплого, рваного, будто его лёгкие были перетянуты ржавой проволокой. Он лежал наполовину на койке, наполовину на полу, мокрый от пота так, будто его только что вытащили из холодной реки. Его трясло. Мелко, зло, беспощадно. Дверь открылась без предупреждения. Вошла Эмили. Без охраны. Без страха. С одним шприцом стабилизатора, который держала так, будто это обычная ручка, а не средство усмирить сломанное чудовище. — Вернулась, — прохрипел Хеймитч, не поднимая головы. — Не надоело оттаскивать меня от могилы? — Если бы вы умерли, я бы вам сказала, — сухо отозвалась она и подошла ближе. — Но пока что вы просто ведёте себя как пьяный медведь с тепловым ударом. — Твоё медицинское образование поражает. — Ваше состояние — тоже, — отрезала она. Он хотел огрызнуться, но новый спазм согнул его пополам; его вывернуло на мокрый пол. Эмили без слова подхватила его под спину, поставила на колено, придержала голову. — Не дёргайтесь, — тихо приказала она. — Я одной рукой вас держу, другой пытаюсь попасть в вену. Если начнёте махать рукой, я промахнусь — и тогда будет весело всем, кроме вас. — Чёртова девчонка… — выдохнул он. — Тише, — сказала она. — Дайте мне хоть пять секунд, в которые вы не умираете. Игла вошла точно, быстро. Хеймитч скривился, но не ударил. Эмили протёрла его лицо влажной салфеткой — аккуратно, но без сантиментов. — Видите? — сказала она. — Живёте. Хоть и пытаетесь это скрыть. Через полчаса ломка отпустила настолько, что Хеймитч смог дышать без того, чтобы мир плыл перед глазами. Он сидел, привалившись к стене, пальцы дрожали, как старые провода под током. Эмили молча включила планшет, пару раз моргнула — будто решалась — и повернула экран к нему. Казнь. Белая стена. Двое на коленях. Выстрелы. Пауза. Падение. Хеймитч застыл. Не мигал. Даже дышать перестал. — Это… — сипло начал он. Но слова как будто сломались в горле. Эмили сказала просто: — Мои родители. Он медленно повернул голову к ней — так медленно, как будто опасался, что любое резкое движение может сорвать с него кожу. И впервые за многие годы на его лице появилось не пьянство, не злость, не усталость — а что-то похожее на… потрясение. — Джеймс… — выдохнул он. — И Элиза… Господи… Он знал их. Знал близко. Знал так, как знают тех, кто вытаскивал тебя из могилы, когда все остальные списали в расход. Он помнил Джеймса — упрямого, бешено талантливого врача из Капитолия, который тайком подсовывал запрещённые лекарства трибутам, когда считал, что никто не видит. Именно он тогда оплатил мазь для Пита… Помнил и Элизу — тихую, точную, почти незаметную женщину, которая однажды сказала ему: «Ты не обязан умирать, только потому что система хочет зрелищ». Их дочь стояла перед ним. Маленькая. Худая. Пепельно-бледная. Глядя на экран. На своих мёртвых родителей. — Ты даже не плачешь, — хрипло бросил он. И это был не упрёк — не понимание. Она коротко фыркнула: — Плакать? Сейчас? Для кого? Для стены? — Она выпрямилась, будто вытянула позвоночник силой. — Плакать буду после войны. Если доживу. Эти слова ударили его так, что он опустил взгляд. Потому что услышал в них Элизу. Её тон. Её холодную честность. Он поднял глаза снова — и долго, слишком долго для человека, который привык избегать прямых взглядов, смотрел на неё. — Ты бы Голодные игры выиграла, — сказал он наконец. Очень тихо. Эмили чуть приподняла бровь: — Это почему ещё? Он усмехнулся той своей злой, рваной усмешкой, в которой всегда пряталась правда: — Потому что ты — как Джеймс. С виду тихая, но внутри — бомба. Не показываешь слабость. Движешься быстрее, чем падаешь. И если бы нужно было… убила, не моргнув. Пауза. Его голос стал ниже. — Таких спонсоры любят. Таких боятся. И такие доходят до финала. Эмили пожала плечами — будто этот приговор её никак не касался. — Звучит не как похвала. — Я и не хвалю, — огрызнулся он. — Просто знаю, кто выжил бы, будь ты тогда на моей арене. Она улыбнулась. Улыбка вышла быстрой, остроугольной, будто её губы давно забыли, как это делается. Тишина растянулась. Но это была не пустая тишина — а та, что бывает между людьми, пережившими один и тот же удар, только в разное время. Эмили нарушила её первой: — Мы здесь не выживем поодиночке. Хеймитч фыркнул: — Пошло. Прямо как на интервью: «нам нужно объединиться, чтобы выжить». Я слышал эти речи у десятков трибутов. — Это тоже арена, — ровно сказала она. — Только камеры лучше спрятаны, а правила — грязнее. Он поднял на неё взгляд. Не наставника — человека, который видел смерть ближе, чем жизнь. — И? — У нас разные навыки. — Она загибала пальцы: — У вас — люди. Интуиция. Умение читать мотивы. У меня — медицина. Доступ к данным. Система. И привычка держаться, даже когда всё рушится. Она замолчала, а потом тихо добавила: — В Тринадцатом одиночек перемалывают быстрее всех. Он долго смотрел на неё. Потом сказал: — Значит, ты предлагаешь союз. — Взаимную выгоду, — усмехнулась она. — Союз — это слово для романтиков. — А ты не романтик? — Я — Мур, — сказала она. — Нас выжигали всегда первыми. Он тихо, с уважением хмыкнул: — Дерзкая. Как трибут, который знает: зрители уже сделали ставки. Она скривилась острее: — А вы — как наставник, который давно решил, что все дети всё равно умрут. Он рассмеялся — хрипло, болезненно, но по-настоящему: — За это я тебя и терплю, девчонка. Ты режешь по живому, но честно. Эмили поднялась: — Поговорим позже. Когда вы перестанете умирать каждый вечер. — Не дождёшься, — буркнул он. — Это взаимно. Она дошла до двери, но обернулась: — Хеймитч? Он устало прикрыл глаза. — Что ещё? Эмили чуть помедлила, словно решая — говорить или нет: — Пит… — она сглотнула, — я видела запись. Его интервью. Он правда пытался её спасти. До самого конца. Хеймитч открыл один глаз — мрачный, проницательный. — Я знаю, — тихо сказал он. — Он всегда её спасает. Даже когда у него нет ни единого шанса. Но Эмили стояла неподвижно. Она явно хотела сказать больше.И сказала. — То, как он выглядел, — голос стал профессиональным, холодным, медицинским. — Слишком гладко. Слишком чисто. Идеальные показатели кожи, ровная осанка. Так не выглядят люди в плену. Она сделала шаг ближе, её глаза блеснули злым знанием: — Его пытали. Жёстко. А потом провели регенерацию, полную или частичную. Иначе он бы не сидел так ровно. И не говорил бы так чётко после срыва. Хеймитч замер. Словно удар пришёлся не в тело — в память. — Ты уверена? — хрипло спросил он. — Я родилась в Капитолии, Хеймитч, — тихо ответила она. — Я видела лаборатории, которые «не существуют». Я знаю, как выглядит человек после регенерации. Пауза. — И я знаю, как выглядит человек после пыток. Он долго смотрел на неё. Непривычно серьёзно. — Значит… они ломают его. Медленно. — Они подчёркивают его целость, чтобы скрыть, что он уже треснул, — поправила Эмили. — Это старая тактика. Показать миру глянцевую картинку, пока внутри человек разваливается. Хеймитч сжал кулаки. Ногти впились в ладонь. — Чёртовы ублюдки… — Они сделали это, — бесстрастно добавила она, — чтобы он мог говорить. Чётко. Убедительно. И чтобы он жил достаточно долго, чтобы повторять то, что им нужно. Он провёл рукой по лицу. — Китнисс это увидела? — Нет, — сказала Эмили. — Она увидела только Пита. Живого. —Пауза. — И это возможно её разрушило. Хеймитч закрыл глаза. На секунду — не старик, не алкоголик, а наставник, который снова потерял трибута. — Она не готова к правде. — Она и не должна быть, — сказала Эмили. — Её задача — выжить. Ваша — держать её живой. Моя — держать вас обоих в одной системе координат. Хеймитч посмотрел на неё так, будто впервые в жизни увидел человека, способного выдержать его правду. — Ты бы выиграла Игры, — повторил он. — Без шуток. Эмили ответила ему тем же коротким, усталым кивком. — А теперь держитесь, — сказала она, уже у двери. — Нам нужны те, кто умеет защищать, а не тонуть. — А ты сама не тонешь? — спросил он. Она опустила взгляд. На секунду — лишь на секунду — пальцы снова дрогнули. — Только когда никто не видит. И вышла. Дверь закрылась мягко, почти уважительно. Хеймитч остался один. И почувствовал: в этом месте он не одинок. Ещё один человек знает цену боли. Ещё один — умеет выживать там, где все остальные ломаются. И ещё один носит имя тех, кто когда-то спас ему жизнь — и теперь он, Хеймитч Эбернати, должен сделать то же самое для их дочери.