Глава 9

Столовая гудела ровным, усталым шумом — как улей, в котором пчёлам уже давно всё равно, кого кормить и за что. Гейл сел на своё место автоматически: поднос — на стол, ложка — в руку. Перед ним — идеальный набор Тринадцатого: порция белкового рагу, два ломтика хлеба, ровный квадратик чего-то похожего на кашу, горсть репы. Всё выверено до грамма. Калории, протеины, график. Он механически зачерпнул. Жевал, глядя в тарелку, и думал, как это было дома: голод, но честный. Или есть — или нет. Ты тащишь из леса кролика — и решаешь сам: матери, братьям, поменять на муку или оставить себе. Здесь решала таблица. Чужая. Он заметил, что его порция чуть больше, чем у седого мужика через стол. У того — тонкий слой рагу. У него — пара щедрых ложек с горкой. «Беженец из Двенадцатого, — с кривой усмешкой подумал он. — Нужен на войне. Надо откормить». От этой мысли еда в рот шла хуже. Он разрезал квадратик репы пополам и, не глядя, перекинул одну часть в миску справа — на поднос Китнисс. Она посмотрела на него исподлобья: — Хоторн… — Ешь, — отрезал он. Она откатила миску на сантиметр назад — жестом «не надо». Но следующий её вдох уже был с запахом репы, и через секунду ложка сама потянулась. Злость голода всегда оказывалась сильнее принципов. — Тебе же за это влепят наказание, — буркнула она между глотками. — «Нарушение норм питания. Подрыв системы». Он пожал плечами: — Что они мне сделают? Браслет уже забрали. Получилось вроде как шутка, но внутри от этого только сильнее скрутило. Даже едой толком распоряжаться нельзя. Даже лишний кусок — не его решение. Всё — через чьи-то таблицы, чьи-то разрешения. Он хотел было отложить ложку, но в этот момент за спиной поднялся детский визг — тонкий, пронзительный, такой, от которого весь мир встаёт дыбом. Звук полоснул по нервам, в ушах зашумело. Гейл обернулся почти машинально. В дверях столовой стояла Эмили. Под глазами — серые тени, кожа — как бумага, которую пару раз смяли и расправили. Движения — отточенные, но без сил: тело работало по памяти, как хорошо заведённый механизм, который давно не смазывали. На руках она держала крошечного Дэниэля — тот орал так, будто воздух вокруг был огнём. В шаге позади семенил Сэм — сморщенный от злости, с красным носом, вцепившись в край её рубашки. Мэтт шёл чуть сзади, прямой, как палка, челюсти сжаты до белизны. Они выглядели так, будто их только что вынули из взрыва и поставили посреди чужой комнаты. Эмили огляделась. Взгляд быстро скользнул по залу — искал не место, а людей. С дальнего края их общего стола поднялась Лиана. Не говоря ни слова, подошла, протянула руки: — Давай сюда, — мягко, по-домашнему. Эмили даже не спросила «точно?» — просто отдала ей ребёнка. Дэниэль на миг сбросил тон — то ли от смены рук, то ли от усталости, то ли уже понял, что сейчас накормят. Лиана села, ловко устроила его на коленях, поправила рубашку… и так естественно, так буднично приложила к груди, будто это было самое обычное дело в мире. Воздух вокруг едва уловимо изменился. Никто не уставился откровенно. В Тринадцатом умели смотреть «мимо» так же профессионально, как по расписанию подниматься в пять утра. Но Гейл почувствовал, как несколько взглядов всё равно скользнули по этому пятну слишком человеческой, слишком непротокольной заботы. Кто-то отвёл глаза. Кто-то сделал вид, что очень занят своей кашей. Никто не мог привыкнуть к этой картине. А он — не отвёл. Эмили коротко кивнула Лиане, сжала губы. Благодарность была в этом кивке — но без слов. Скажет — сломается. Она опустилась на стул рядом, подтянула к себе Сэма. Лицо у мальчишки было перекошено, губы дрожали. Эмили взяла ложку, зачерпнула кашу, поднесла ко рту: — Ешь. Сэм мотнул головой так яростно, будто она пыталась напоить его кислотой. Ложка чиркнула по подбородку, каша шлёпнулась на стол. Он ударил её руку маленьким кулаком: — Не хочу! — почти выкрикнул. — Не буду! Мэтт дёрнулся, до этого момента молчаливый, и голос у него вырвался неожиданно громкий: — Сэм, хватит уже! — он почти сорвался на крик. — Она и так… Не договорил. Лицо дёрнулось. Он резко схватил Сэма за плечо, рванул, шлёпнул ладонью по руке. Не сильно, но резко. Сэм взвыл. И тут же, рефлекторно, замахнулся в ответ — мелкий, злой, ослеплённый собственным горем. Рука так и не долетела. Эмили поймала её на лету пальцами — тонкими, дрожащими, но стальными. — Нет, — сказала она. Голос сорвался, но был твёрдым. — Не на нём. Сэм захлебнулся от всхлипа: — Я… он… он… — На меня можешь злиться, — выдохнула она. — На него — нет. Мэтт застыл, кулаки сжаты. Сэм трясся, как натянутая струна. Эмили держала обоих — одной рукой за запястье, другой поддерживая младшего за спину, чтобы тот не вывернулся. Пальцы у неё дрожали так, что это было видно даже с их конца стола. Но хватка не слабела. Она держала их, как две верёвки, на которых висел остаток дома. У Гейла внутри что-то щёлкнуло. Столовая исчезла. Монотонный гул смылся. Остались только крики и руки, которые пытаются удержать сразу всё. В памяти вспыхнуло своё: промокший от дождя Шлак, стены, пахнущие углём и супом из ничего. Дверь хлопает — и мать стоит на пороге, белая, как соль. Рори — маленький ещё, но уже с тем же упрямым подбородком — кидается к ней, орёт так, что стекло звенит. Вик, ещё малыш, вцепляется в штанины Гейла, ногами болтает в воздухе. Они дерутся не друг с другом — с воздухом, с миром, который вдруг стал безотцовским. И Хейзел, вытянувшаяся между ними, как мост, держит обоих за плечи, пока тут же, за их спинами, рушится прежняя жизнь. Тот же рисунок. Только теперь — чужая женщина, чужие мальчики, чужой ребёнок, который вырастет, не зная, как звучал голос отца. Как Пози… В груди неприятно, горячо сжалось — смесь злости, жалости и того самого странного притяжения, которое он всё время пытался вытравить. Капитолийка. Дочь тех, кто жил в мире, пока его дистрикт гнил в угле. Он ненавидел всё, что оттуда. И всё равно… не мог не видеть, как она держит свой разорванный дом на руках. Ему хотелось отвернуться. Заставить себя снова посмотреть в свою тарелку, на Китнисс, на кого угодно, только не на эту картинку, слишком похожую на его собственную. Но взгляд цеплялся. Пока рядом не шевельнулась Китнисс. Она тоже смотрела — сначала с растерянным, почти обиженным выражением. Не на детей, не на Лиану. На Эмили. На то, как к ней тянутся руки. Как вокруг неё собирается внимание — пусть в основном краем глаза, пусть через напряжённые нити сочувствия, которые здесь не принято показывать. Гейл вдруг понял: она заметила, что он смотрит не на неё. Не на ту, которая недавно ходила по костям Двенадцатого. Не на ту, которую Пит пытался спасти в эфире А на капитолийку. И Китнисс, будучи Китнисс, не стала устраивать сцену. Не стала шипеть, отшучиваться или цепляться напрямую. Она как будто внутренне встряхнулась — и ударила точнее, туда, где он всегда был уязвим. — Как думаешь, — резче обычного сказала она, — что будет, если потребовать у них охоту? Он моргнул. — Что? — его выдернули из чужой сцены. — Ну… — она отпихнула миску, как будто та мешала говорить. — Раз они так хотят, чтобы я была их Сойкой-пересмешницей… пусть дадут что-то взамен. — Плечи дёрнулись. — Например, выход в лес. Слова «лес» и «выход» ударили по нему почти физически. Лес. Не коридоры, не бетон, не выровненные графики и маршировка по расписанию. Мокрая хвоя под ногами. Снег или листья, которые хрустят не потому, что это «норма осадков», а потому что это твой день. Свобода, хоть на пару часов. Он сам не заметил, как развернулся к ней всем корпусом. Сцена с Эмили ушла на периферию взгляда. Звук детского всхлипа стал фоном. Всё внимание стянулось к той, что сидела напротив, — к её серым глазам, в которых уже маячил привычный огонь упрямства. — Охота, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Нас двое. Стрелы, ловушки… — он машинально сдвинул тарелку, освобождая пространство на столе, будто уже раскладывал карту. — Добычу сдаём на кухню. Они получают еду. Ты — воздух. Она кивнула, чуть наклоняясь вперёд: — И я получаю хоть что-то, что напоминает… меня. Он понял, о чём она. Не «Сойку». Не «символ». Не «объект пропаганды». А девчонку, которая охотилась в лесу, чтобы Прим не голодала. — Попробуй, — сказал он. — Сейчас они тебе луну с неба достанут, если захочешь. И это было не преувеличение. Он видел, как на неё смотрят в штабе. Как Койн считает каждое её слово. Сейчас она была тем спусковым крючком, о котором он говорил в подсобке. Центр притяжения Панема. И для него — тоже. Он сам удивился, насколько легко внутри всё переклинилось. Только что он был сердцем там, у двери Эмили, у Лианы с младенцем, у Сэма, который трясётся от горя. Злость на Капитолий, ненависть ко всему, что из него вышло, всё ещё жгли под рёбрами — и злость на эту девушку тоже. Но стоило Китнисс заговорить о лесе, о свободе, о том, что ей нужно, — и всё остальное смазалось. Не исчезло. Просто отступило. Потому что у него есть главный вектор — она. Он поймал её взгляд. — Скажешь им, — добавил он тише. — Что хочешь лес. И меня — рядом. Она хмыкнула: — Они вообще-то не в восторге от того, что ты уже ударил их любимого Боггса. — Ему досталось не так сильно, как и мне, — пожал он плечами. — Нос на месте. Гордость — тоже. — А браслет? — Вернут. Когда поймут, что без меня ты из лесу можешь и не вернуться вовремя. — В уголке губ мелькнула тень улыбки. — Я же их ценный ресурс, помнишь? Она закатила глаза, но уголок её рта всё-таки дрогнул. — Ладно, — сказала она. — Попробую. Гул столовой снова стал громче. Кто-то за соседним столом засмеялся, кто-то ругнулся из-за пролитого супа. Сэм перестал всхлипывать — по крайней мере, так громко. Лиана тихо что-то шептала Дэниэлю, убаюкивая. Эмили сидела, чуть согнувшись, ладонью прикрыв глаза на секунду — коротко, будто позволила себе роскошь усталости на один вдох. Гейл видел всё это краем зрения. Дальним, как цель, по которой он принципиально не будет стрелять — и не признается, почему. Но центром — была Китнисс. Её мир, её лес, её решение. И как бы ни рвали его другие картинки, чужая боль и собственные воспоминания, он уже знал, возле кого встанет, если придётся выбирать. Возле той, которая сказала: «Я стану Сойкой-пересмешницей». И попросила лес. Коридор тянулся бесконечно — серый, ровный, одинаковый, как будто Тринадцатый специально стирал лица у людей, чтобы никто не выделялся. Гейл и Китнисс шли бок о бок, каждый — в своём молчании. Китнисс шагала быстро, почти нервно: плечи чуть подняты, пальцы то сжимались, то распрямлялись. Она ненавидела совещания — там снова будут смотреть на неё как на символ, как на функцию. А он ненавидел — за другое. За то, что в штабе его снова увидят как инструмент рядом с ней. Не как Гейла Хоторна. А как «тот солдат, что держит Сойку-пересмешницу на ногах». Он бросил взгляд на своё запястье. Голое. Холодное. Уязвимое. Без браслета кожа казалась чужой, будто он потерял кусок себя. Но — странно — именно это ощущение давало иллюзию свободы. Меня уже наказали. Что они ещё могут сделать? Мысль вышла почти спокойной. Почти. Но руки… Руки снова начали подрагивать. Чуть, почти незаметно, но дрожь шла от локтей вниз — как будто внутри него жил тонкий, злой ток, не отпускающий ни на секунду. И — запах. Тот самый. Гари. Горелой плоти . Фантомный, но густой. Как будто Двенадцатый всё ещё тлел под кожей, в груди, в горле. Он пытался проглотить воздух, но запах снова возвращался — железом, дымом, углём. Не сейчас. Не покажи этого. Она рядом. Гейл отвёл плечи назад, будто стал выше. Держал дыхание ровнее. Старался идти так, как она привыкла видеть его — уверенно, жёстко, «я всё выдержу». Хотя внутри него всё было едва сколоченной конструкцией, которую удерживали только злость и привычка не падать. Дверь штаба распахнулась. Воздух внутри был плотным, как перед грозой. Главнокомандующие, несколько аналитиков, пару медиков — и стул у стены. Стул Эмили. Пустой. Когда они вошли, несколько человек искоса посмотрели прямо на Гейла. Не задерживаясь — но достаточно долго, чтобы он понял: вчера никто ничего не забыл. «Тот, кто ударил Боггса». «Тот, у кого забрали браслет». «Тот, кто идёт рядом с Сойкой». Но никто не сказал ему уйти. И это было хуже слов. Они терпят меня, пока я нужен рядом с ней. Гейл почувствовал, как внутри чуть сильнее дрогнуло. Он прижал ладони к штанине — будто случайно — скрывая трепет пальцев. Держись. Ты же должен быть её опорой, а не грузом. Китнисс шагнула вперёд. — Мне нужна бумага. И карандаш. Её голос прозвучал чётко, даже вызывающе. Гейлу это понравилось. Она пришла не слушать — а требовать. Плутарх чуть не опрокинул планшеты, суетясь, пока добывал листок из блокнота, Фульвия рванулась помочь, смяв ещё один лист. Койн смотрела молча. Очень внимательно. И тогда раздался тихий щелчок двери. Эмили вошла так, будто не хотела занимать пространство. Уставшая. Бледная, волосы кое-как собраны, тени под глазами — будто синяки. Но осанка прямая. Движения собраны. Она прошла вдоль стены, села на свой стул, положила планшет на колени. Лицо стало маской — гладкой, безэмоциональной. Она не смотрела ни на кого. Не искала взгляда. Не давала возможности увидеть трещину. Но Гейл всё равно видел. Жёсткость в движениях. Сжатая челюсть. Напряжение в шее — будто она держит голову силой. То самое глухое внутреннее гудение, которое бывает у людей, переживших больше, чем положено одному телу. Он поймал себя на том, что проверяет её состояние. Дышит? Держится? Не развалилась? Раздражение ударило резко: Не смотри. Это не твоё. Она из Капитолия. Её боль — не твоя забота. Ты здесь ради Китнисс. Он отвёл взгляд так резко, что хрустнуло в шее. Но на долю секунды до этого — Эмили всё-таки подняла взгляд. Не на Китнисс. На него. Коротко. Осторожно. Будто проверяя: жив ли он. Или… держится ли она сама. И тут же опустила глаза. Словно этот мимолётный контакт был опаснее всего, что может случиться в штабе. Гейл стиснул зубы. Стой ровно. Она рядом — Китнисс — и ты должен быть тем, кем она тебя видит. Сильным. Собранным. Тем, кто всегда выдержит. Даже если руки дрожат. Даже если нос помнит запах гари, который въелся под кожу. Даже если мир внутри него давно держится только на злости и любви — двух силах, которых хватало на всё, кроме покоя. Койн чуть наклонила голову — ровно настолько, чтобы обозначить внимание, и совершенно недостаточно, чтобы показать хоть тень эмоции. — Эвердин, — произнесла она. — Мы готовы выслушать ваши предложения. Китнисс шагнула вперёд. Бумага в её руках хрустнула — чистая, плотная, такая белая, что в Тринадцатом она выглядела почти вызывающе. Она опустилась на край ближайшего стола и быстро, резко, будто вычерчивала выстрелы, записывала пункты. Гейл смотрел на её руку — чёткие штрихи, уверенное давление. Она не дрожала. У него — дрожали. Но он стоял рядом так, будто внутри — сталь. Хотя сталь давно была искарёжина дымом, воспоминаниями и теми коридорами в голове, где всё ещё пахло гарью. Когда она подняла голову, взгляд стал жёстким: — Первое. Кот остаётся со мной. Точнее — с Прим. В зале возник тот самый шум, который всегда появляется, когда взрослые, привыкшие распоряжаться судьбами, сталкиваются с чем-то вне их серьёзной вселенной. Фульвия моргнула так, будто ей показали нелепый реквизит. Плутарх приподнял брови: — Кот? Мы ведём речь о безопасности объекта… — Кот, — отрезала Китнисс. Животные в жилых блоках запрещены, санитарные нормы, аллергены. Несколько аналитиков уже тянулись к планшетам, чтобы проверить пункты регламента. Гейлу на секунду захотелось выругаться. Не вслух — внутри. Мир рушится. У Панема ядерный арсенал, направленный друг на друга. А они сейчас обсуждают кота. Но стоило ему мельком представить Прим — как она обнимала сумку, как тискала этого орущего монстра, как в её глазах хоть что-то оставалось живым — и он понял: Да. Это важно. Это всё. На дальнем краю комнаты чуть шелохнулась Эмили. Она не подняла головы, только бегло внесла что-то в планшет и произнесла: — Отмечу по нормативам: животные в жилом секторе — ограничение уровня «Б». Возможны аллергические реакции. Санитарный контроль ужесточится. Пауза. Она добавила ровнее, без тени эмоции: — Но психологическая терапия путём сохранения связей с довоенными элементами среды… оправдана. Особенно для подростков из Двенадцатого. Я возьму на себя вакцинацию кота. В комнате кто-то тихо хмыкнул — смесь удивления и неловкости. Койн лишь кивнула: — Кот остаётся. Следующий пункт. Гейл почувствовал, как Китнисс выдохнула — едва заметно. Он знал этот выдох. Выдох человека, который только что удержал у себя часть дома. Она перечеркнула строчку и подняла глаза: — Второе. Я хочу охотиться. В лесу. С Гейлом. Тишина хлынула в зал, будто кто-то открыл люк и выпустил весь воздух. Плутарх приоткрыл рот: — Лес — это разминированная, но всё ещё непредсказуемая зона. Там… — У нас есть свои луки, — спокойно вставил Гейл. Он стоял ровно, как будто всё происходящее было рядовым обсуждением погоды, хотя внутри у него что-то рвануло: лес. Лес. Настоящий воздух. — Добычу сдаём на кухню. Плутарх начал тараторить: — Риски, радиус, погодные условия, уровень подготовки, статистика возможных… Койн подняла руку. И Плутарх оборвался на полуслове, словно кто-то перерезал звук. — Пусть охотятся, — сказала она. — Два часа в день. Радиус — четверть мили. Обязательные маячки. Рации. Доступ к маршрутам — ограниченный. Китнисс бросила на неё взгляд — быстрый, как вспышка. Гейл почувствовал, как внутри него что-то впервые за долгое время расправилось. Не крылья. Дыхание. Но Койн ещё не закончила. — И, — она повернулась, — сопровождение. На случай экстренной ситуации. Медик. Пауза. — Мисс Мур. Рядом с ним что-то внутри щёлкнуло — неприятно, резко. Как если бы дверь, ведущая к свободе, только что прикрыли рукой. Он не двинулся. Не моргнул. Но внутри поднялось раздражение — то самое, тёмное, знакомое: Конечно. Даже лес — под контролем. Даже этот маленький кусок свободы — с поводком. Кто-то у стены тихо закашлял, будто пытаясь скрыть реакцию. Плутарх кивнул, Фульвия уже печатала что-то об «интеграции медицины в выездные операции». Эмили подняла взгляд от планшета впервые за весь разговор. Медленно. Не на Китнисс. На Койн. Секунда. — Поняла, — сказала она. Коротко. Сухо. И опустила глаза обратно. Никаких вопросов. Ни тени возражения. Как будто её только что поставили в рамку — и она даже не попыталась изменить форму. Гейл ощутил, как злость поднимается выше. Она опять позволила себя передвинуть. Как оборудование. Как инструмент. Как ресурс. Он не понимал, почему его это бесило сильнее, чем следовало. Не хотел понимать. Койн перевела взгляд на Китнисс: — Следующее условие? Но Китнисс смотрела не на Койн. А на Гейла. Прямо. Требовательно. С тем самым выражением, от которого он всегда собирался изнутри, каким бы разбитым ни был. Он вдохнул. Плечи расправил. Запах гари в носу приглушился — не исчез, но отошёл в глубину. Он — её опора. Её выбор. Её лес. И он выдержит. Даже если мир снова осыплется ему под ноги. Китнисс опустила глаза на лист, провела карандашом ещё одну строку. Помедлила — не от сомнения, а потому что эти слова приходилось буквально выдавливать. Он видел, как шевелятся её губы, пока она читает про себя, проверяя формулировку: — Гейл… Нужно, чтобы он был со мной, — вслух сказала она. В комнате сразу стало как будто теснее. Плутарх первым нашёл голос: — В каком смысле? — деловым тоном, словно обсуждал реквизит. — В кадре как возлюбленный? Соратник? Новый любовный интерес? Слова «любовный интерес» ударили по Гейлу, как ледяная вода. Он почти дёрнулся вперёд. Возлюбленный. Интерес. Как ещё один твист в сценарии. Как новый костюм, который можно примерить на пару эфиров — а потом выбросить, если рейтинги не вырастут. Китнисс вскинулась: — Ни в каком, — резко выплюнула она. — Он — это он. Он со мной. Точка. У Гейла поднялась волна — не только злости. Отвращения. К самой идее, что то, что между ними, можно «перезапустить» под шоу. Под логику эфира. Под аппетиты зрителей. Фульвия уже оживлённо наклонялась к Плутарху: — Но в целом линия понятная. Народ любит трио. Один в плену, другой рядом… Это даёт драматизм. Мы можем обыграть… — Не будем, — отрезала Койн. Голос — ровный, как сталь. — Нам не нужен новый любовный треугольник. Нам нужен контролируемый образ. Плутарх покосился: — Тогда… кузен? — осторожно предложил он. — Это уже сработало. Панем к этому привык. Слово «кузен» скривилось в голове Гейла, как ржавая проволока. Родственник по удобству. Ярлык, который повесили, чтобы не объяснять лишнего. Чтобы не признавать, что всё намного сложнее, чем можно уместить в подпись под картинкой. Фульвия подхватила: — «Кузен и соратник». Это безопасно. Достаточно близко, чтобы оправдать его присутствие в кадре, и достаточно нейтрально, чтобы не мешать основной линии с Питом… Она почти захлёбывалась своими схемами. Гейл чувствовал, как у него дёргается челюсть. Ему хотелось сказать: я не строка в твоём сценарии. Хотелось. Но в горле сел ком — густой, как запах гари, — и слова не вышли. Тишину неожиданно разрезал ровный голос от стены: — Вы не совсем правильно ставите вопрос. Эмили. Смотрела не на Китнисс, не на Гейла — на Плутарха и Фульвию. Словно обращалась не к людям, а к двум особенно шумным симптомам. — Солдат Хоторн для солдата Эвердин — постоянная переменная, — спокойно произнесла она. — Без него уравнение её состояния рассыпается. В комнате повисла плотная пауза.Кто-то тихо кашлянул. Кто-то перестал печатать. Китнисс дёрнулась: — Извини, что? — зло бросила она. Но Эмили уже вошла в свой клинический тон — тот самый, в котором она обсуждала дозы и побочные эффекты, а не эмоции и чувства людей. — На сегодняшний момент , — чётко отчеканила она, — в анамнезе солдата Эвердин: эпизоды острого панического состояния, эпизоды дезориентации, повторяющиеся навязчивые воспоминания, вплоть до полного выключения реакции на внешний мир. Повышенная зависимость от инъекций стабилизаторов перед ключевыми событиями. Она перевела взгляд на Койн: — В присутствии солдата Хоторна частота этих эпизодов снижается. Потребность в медикаментах — тоже. Реакция на внешние стимулы остаётся высокой, но она сохраняет контакт с реальностью. С ним она выглядит живой, а не задавленной. Слово «живой» повисло тяжёлым грузом. Гейл ощутил странный холод под кожей. Как будто его разобрали по косточкам. Разложили по полочкам. Переменная. Стабилизатор. Функция. И всё же… В этих словах было и признание. Он важен. Не как стрелок. Не как безымянный солдат на фоне. Он — то, на чём она держится. Даже если формулировка звучала так, будто его просто приписали к формуле устойчивости системы. — Для пропаганды, — продолжила Эмили, — необходим не символ, который держится на постоянных инъекциях и выглядит как человек в ломке. Не дрожащая фигура на экране. Нужен образ, который вызывает доверие. Для этого солдат Эвердин нужна стабильная опора. Неважно, кем именно солдат Хоторн ей приходится по легенде. Кузен, друг, «соратник» — детали. Она чуть вскинула подбородок: — По факту он уже выполняет эту функцию. Теперь на неё смотрели все. Даже Койн. Китнисс побледнела. Как тогда, в медблоке после кошмаров, только сейчас ранили не тело. Её будто раздели при всех. Сняли слой «Сойки», «символа», «героини» — и показали под ним живое, дрожащее: ты цепляешься за него, как за последний крючок. В глазах вспыхнула смесь: злость и уязвимость. Она резко отвернулась от Эмили: — Сама разберусь, за кого мне держаться, — процедила сквозь зубы. — Спасибо за… лекцию. Гейл смотрел и чувствовал, как внутри сталкиваются две волны. Первая — обида. Его только что выставили предметом. Средством. Лекарством, которое снимают с полки, когда нужно. Никто не спросил, хочет ли он им быть. Никто не спросил, кем он сам хочет быть для неё. А он хотел большего. Больше, чем «переменная». Больше, чем «опора» по должности. Он хотел быть тем, кого она назовёт своим выбором. Не перед Койн. Не в эфире. Просто — прямо, без этих их легенд: «Гейл, мне нужен ты. Потому что ты — ты». Словами. Не полунамёком, не резким жестом в коридоре, не тем, как она впивается в его руку, делая вид, что это «просто чтобы не упасть». Он вырос там, где молчание означало смерть. В шахтах оно скрывало трещины в породе, но дома он всегда ждал от матери одного — честности. Горькой, режущей, но вслух. И сейчас больше всего на свете ему хотелось услышать от Китнисс то, чего она никогда не говорила: «Я тебя люблю» или хотя бы: «Я выбираю тебя». Без «кузен». Без «союзник». Без этого её: «ты хороший, но…». Он понимал, что сейчас — почти фантазия. Не время. Не место. Она разорвана Питом, войной, собственной головой. Но понимать — не значит не хотеть. Вторая волна — тихая, неожиданная благодарность. Эмили вслух сказала то, чего он сам боялся до конца формулировать: что он нужен Китнисс. Не только как стрелок, не только как тот, кто подхватит под локоть. Как человек, рядом с которым она меньше тонет. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри стало… чуть ровнее. Как если бы кто-то наконец признал: ты не просто тень возле символа. Ты — часть конструкции. Он поймал себя на том, что почти готов кивнуть ей: спасибо. Не за тон. За факт. Койн не стала растягивать паузу. — Для эфира, — чётко сказала она, — вы остаётесь кузеном и соратником. Это безопасно и понятно. Она перевела взгляд на Китнисс: — Вне эфира… — небольшой, почти незаметный вздох, — делайте что хотите. И уже всем: — Солдат Хоторн остаётся рядом с Сойкой-пересмешницей. Как опора. Это теперь официально. Слова повисли, как приговор. И как обещание одновременно. Койн задержала на Гейле взгляд на долю секунды дольше, чем требовалось. Он узнал этот взгляд. Женский, но не тёплый. Оценивающий. Сначала — ресурс: насколько надёжен, насколько управляем, насколько легко бросить в огонь по приказу. Потом — что-то ещё, едва уловимое. Не интерес — отметка. Как отмечают силу чужих рук или то, как он перекрывает собой половину дверного проёма. Неприятное ощущение поползло под кожу. Как будто на него навесили ещё одну роль, о которой он не просил. Опора для Сойки. Инструмент для Койн. Стабилизатор в карточке у медика. И где-то в самом низу списка — живой человек, который тоже чего-то хочет. Пальцы снова чуть дрогнули. Он сильнее вжал ладони в штанину. Не покажи. Никому — ни дрожи, ни того, как от этого скребёт внутри. Китнисс стояла рядом, всё ещё злым боковым взглядом впиваясь в Эмили. Щёки едва заметно розовели — от раздражения и от того, что её зависимость только что вытащили на свет, как рану. И именно в этот момент Гейл острее всего почувствовал: как сильно ему нужно, чтобы однажды это она сказала вслух, кто он для неё. Не Койн. Не медик. Не сценаристы. Она. Прямо. Без легенд, без ярлыков, без удобного «кузен». Китнисс сжала лист. Гейл увидел, как её глаза на секунду стекленеют — не растерянность, а концентрация, похожая на то напряжение, что предшествует запуску стрелы. Он знал это. Он любил её такой — несгибаемой. И ненавидел, потому что именно в такие моменты она чаще всего ранила его сильнее любого врага. Она сказала коротко, холодно: — Последнее условие. Помилование. Для Пита Мелларка. И для остальных трибутов, если они выживут. Слова упали в тишину, как камни. Внутри у Гейла что-то дернулось — болезненно, резко, почти физически. Пит. Опять Пит. Всегда Пит. И тут же — запах. Гарь, камень, дым. Пепел Двенадцатого. Он услышал крик — не здесь, а там, в памяти: крик Китнисс на Квартальной Бойне, когда Пит перестал дышать. Когда она упала на колени над его телом. Когда её голос сорвался, будто это была не арена, а похороны. Она никогда так не кричала ради него. Никогда так не бросалась к нему, не держала за лицо обеими ладонями, не целовала так, будто мир рушится. А Пита — целовала. Раз за разом. Перед всем Панемом. Перед ним. И это жгло сейчас не слабее той гари. Пит, сидящий под софитами, призывающий к перемирию. К перемирию, когда их дома ещё дымились. Предатель. Всё внутри Гейла устало повторяло это слово, как молитву на месть. И всё же — сейчас она спасает именно его. Она согласилась быть Сойкой ради него. Он стоял ровно, как солдат в карауле, но внутри ощутил, будто под ногами тонкий лёд пошёл трещинами. Она снова выбирает его. Даже здесь. Даже теперь. Но он не двинулся. Не сделал ни шага назад. Потому что это — Китнисс. Она — его фронт. Он не может уйти и оставить её одну. Даже если этот фронт рвёт его на части. Койн сказала почти сразу. — Нет. Сухо, резко, как обрезанное дыхание. Китнисс подняла голову, и выражение её лица изменилось — едва, но достаточно, чтобы любой, кто знал её дольше часа, насторожился. — Тогда ищите другую Сойку-пересмешницу. Гейл видел, как весь штаб чуть отшатнулся внутрь себя. Он сам невольно вдохнул. Тихо. Больно. Вот она — та самая девчонка из леса. Та, что могла одним взглядом выбить оружие из рук врага. Та, которая страшнее бомбы, когда защищает тех, кого любит. И всё же… этот выбор — опять был сделан ради Пита. Плутарх вмешался, торопливо, как человек, который боится, что два титана сомкнутся и раздавят его между собой: — Мы найдём компромисс, — пытался он сглаживать. — Условная амнистия… формулировка… позже… Фульвия поддерживала его нервным кивком, будто боялась, что воздух вокруг загорится. Но Гейл видел только двоих: Китнисс. И Пита за её спиной — тенью, туманом, памятью, привидением, которое всё ещё держит её за сердце. Тогда Койн наконец сказала: — Хорошо. Амнистия будет оглашена. Позже. Если вы примете роль. Китнисс кивнула. А Гейл будто получил удар в грудь. Не сильный — тяжёлый. Тот, что не сбивает с ног, но делает дыхание коротким, обрывочным — как в те минуты, когда в груди поднимается тот самый старый, злой жар, оставшийся у него после Двенадцатого. Она сделала это ради него. Ради Пита. И внутри Гейла что-то ожесточилось. То, что давно горело в нём, теперь тлело углями — чёрными, тяжёлыми. Он — предатель, Кит. Он выбрал Сноу. Почему ты выбираешь его снова? Но вслух Гейл не произнёс ни слова. Он стоял грузом за её плечом — тем самым, которого она просила оставить рядом. Он стоял даже тогда, когда внутри всё скручивалось, как от дыма, который невозможно выкашлять. Он стоял, потому что иначе она обернулась бы — и увидела пустоту. Он стоял, потому что кто-то должен держать её, когда она сама рвёт себе сердце ради другого. Он стоял, потому что её взгляд — короткий, искренний, как выдох — упал на него. Всего на миг. Но в этом миге было всё: «Оставайся.» «Мне нужен ты.» Даже если я спасаю не тебя.» И он остался. Каким бы зверем ни выли внутри него те тёмные волны, что поднимаются всегда неожиданно, как бы ни жгла память о Пите, как бы ни давила ревность, как бы ни ранила её вечная, до смерти верная тяга спасать Мелларка. Гейл стоял. Потому что если он уйдёт — она рухнет. А если рухнет она — рухнет всё, за что он ещё может драться. Совещание начало рассыпаться само собой. Кто-то поднялся за папками, кто-то потянулся к выходу. Скрип стульев, шелест бумаги — воздух стал легче. Койн выпрямилась. — На сегодня всё, — сказала она. — Эвердин, вас уведомят о расписании съёмок и первом обращении. Она уже почти повернулась к двери, как вдруг, тем самым тоном, которым в шахтёрских отчётах записывали «прочие замечания», добавила: — Ах да. Штаб принял решение насчёт мисс Мур. Все снова обернулись. Эмили сидела в своём углу, неподвижная, будто сросшаяся со стеной. Планшет лежал на коленях, плечи прямые, лицо — безмолвная маска. Только большой палец едва заметно скользил по краю пластика — короткий, нервный штрих, похожий на шорох мыши за стеной. — Мисс Мур станет символом восстания для жителей Капитолия, — спокойно объявила Койн. — Лицо, которое им знакомо. Дочь публично казнённых капитолийцев. Слово «казнённых» будто провалилось в середину комнаты — тяжёлое, неумолимое. Эмили не вздрогнула. Не изменилась в лице. Лишь плечи на мгновение подались вперёд, будто она приняла удар, решив не показать боли. Большой палец по пластиковой грани скользнул быстрее и резче. И Гейл вдруг ясно увидел: перед ним не холодный медик и не «капитолийка по ярлыку». Перед ним сирота. Девчонка, которую сняли с жизни как с конвейера: родителей — перед камерами, её саму — под землю, под контроль, под неписаное «ты нам должна». Девчонка, в которой здесь видят не имя, а происхождение. Которую в столовой обходят стороной. Которой доверили жизнь Сойки, но одновременно держат на цепи, чтобы не забывала, кто тут решает. Койн продолжила, смягчив тон — и от этой мягкости у Гейла по коже прошёл холод: — Ваши братья будут в безопасности, мисс Мур. Если вы продолжите сотрудничать. Ваше положение в Тринадцатом… особое. Но вы уже доказали свою ценность. Братья. Дэниэль, который орал до хрипоты. Сэм, бивший её по руке. Мэтт, упрямо глотавший слёзы, чтобы никто не видел. «Будут в безопасности» — пока ты улыбаешься в правильную камеру. Пока не оступилась. Пока твой страх — их инструмент. Подтекст не требовал перевода: ты здесь не гость. Ты — заложник, который должен приносить пользу. Ответ Эмили прозвучал сразу — резче, чем требовалось, но без колебаний: — Понимаю. Готова выполнять любые задачи, необходимые для победы. Не для Койн. Не для Панема. Для победы. Это было единственное, что она могла назвать своим. И в этот миг у Гейла внутри что-то сместилось. До этого он видел в ней только Капитолий: белые стены, камеры, Сноу в каждом экране. Шприцы, которыми глушили Пита, Китнисс, его. Всё, что он ненавидел почти физически. Но сейчас — впервые — он увидел другое: Её тоже держат. Её ломают угрозой для братьев, так же как когда-то ломали трибутов. Тот же механизм. Только форма одежды другая. Злость, которую он направлял на неё по привычке, внезапно упёрлась не в Эмили, а в бетон Тринадцатого. И ему стало её… жалко. На секунду. Жалко не хирурга с холодными руками. Жалко девчонку, которую забросили под землю, где её боятся, не любят и будут использовать, пока она не сломается или не пригодится в последний раз. Он увидел её дрожащий большой палец, напряжённую спину, которая не имела права согнуться. И тут же внутри поднялось старое, тяжёлое, как угольная пыль: Нет. Не смей видеть её человеком. Она — из их мира. Этого достаточно. Если он позволит себе жалость — следующей трещиной будет ненависть к системе не только там, но и здесь. А он не может себе этого позволить. Не после того, что сделали с Двенадцатым. Не после Пита в эфире. Не после того, как капитолийские дети жили в тепле, пока его люди превращались в пепел. Он будто приказал себе: Не думай о «Эмили». Думай о «Мур». Думай о «ресурсе». Так проще дышать. Койн между тем закрывала совещание. Пара коротких распоряжений — и люди начали исчезать. Она прошла мимо Гейла, и неожиданно остановилась слишком близко. Запах её — не духи, не тепло — только стерильный моющий раствор тринадцатого коридора. Её ладонь легла ему на плечо — уверенно, как у человека, который привык управлять. — Солдат Хоторн, — тихо сказала она так, чтобы слышал только он. — Люди Двенадцатого не должны погибнуть напрасно. Пальцы чуть сжали его плечо. Гейл замер. Эти слова ударили туда, куда нельзя было бить: В уголь. В пепел. В лица тех, кто не успел добежать — Мару, Гоуди, детей с рынка, людей, чьи имена он больше некому сказать. В Мэла — которого чудом спасли. «Не должны погибнуть напрасно». Она знала куда давить. И давила точно. Часть его подалась этому огню — расправилась, будто кто-то признал его значимость. Признал, что он не просто охранник при Сойке, а оружие, которому доверяют. Но другая часть — тихая, честная — отшатнулась. Тебя используют, Гейл. И здесь тоже. Сначала — как подпорку для Китнисс. Теперь — как инструмент для пропаганды. Рука Койн исчезла так же быстро, как появилась. Контакт длился мгновение, но оставил ощущение навешанного ярлыка, который он не выбирал. — Отдыхайте, — бросила она на ходу. — Сегодня будет долгий день. Дверь закрылась за ней глухо, как люк. Комната стала просторнее, но дышать легче не стало. Плутарх шумно выдохнул — так, словно выпустил из лёгких не воздух, а напряжение всей комнаты. Из сумки он извлёк толстую чёрную папку, будто не документы держал, а семейную реликвию. — Думаю, пора показать это, — проговорил он с торжественностью священника. Пальцы раскрыли альбом. Лист за листом — гладкие, хрустящие страницы. И на первой — Китнисс. Сойка-пересмешница. Не та, что стоит рядом — уставшая, жёсткая, с пальцами, вцепившимися в лист условий. А идеальная — чёрная тень из огня и линий. Фигура, будто вырезанная из ночи. Крылья, пламя, взгляд, который режет. Гейл почувствовал толчок под рёбрами — смесь горечи и гордости, не разделимая никак. Вот она. Такой её видел Цинна. Не охотницу. Не сестру Прим. Не девчонку, которая когда-то не знала, куда деть руки в платье с огнями. А символ. Чужой символ. И в то же время что-то в нём болезненно сжалось. Цинна всегда знал, кем она станет… Он уважал Цинну? Нет. Точнее — уважал то, что тот делал для Китнисс. Но ненавидел всё, что стояло за его профессией — Капитолий, который нарядил девчонку из Шлака в золото, чтобы бросить её под камеры. Как она может смотреть на это с нежностью? Как она может помнить капитолийца так хорошо? Гейл видел, как её палец медленно, почти бережно скользит по эскизу. Это полоснуло по нему хуже ножа. Почему ты держишься за него, Кискис? Пока мы гнили в угле, он расшивал твои платья блёстками. Он сжал челюсть, чтобы слова не прорвались наружу. Плутарх перелистнул страницу: — Переходим к делу. Новый цикл агит-роликов. Бити пробьет защитную систему. Будем врезаться в эфир Капитолия — коротко, резко, пока они не поймут, что произошло. Нам нужна эмоция. Нужен огонь… Он говорил слишком восторженно, как мальчишка, которому дали игрушку для разрушения мира. Фульвия поддакивала: — Больше драмы. Больше мрака вокруг героини. Контраст с Капитолием. Гейл тихо выдохнул. Драмы им мало? Пусть зайдут в детский блок, где спят дети Двенадцатого, вздрагивая от каждого громкого звука. Но он молчал. Он здесь — чтобы стоять рядом с Китнисс, не чтобы вступать в споры. — Мисс Мур, — сладким голосом начал Плутарх, — как, по-вашему, отреагирует Капитолий? Эмили не подняла глаз. — Зависит от подачи. Страх вызовет отторжение. Стойкость — сочувствие и эффект вовлечения. Желательно второе. Сухо. Коротко. Ни грамма лишнего воздуха. Через минуту — новый вопрос: — Мисс Мур, вы как человек из нашей среды… — Ваша «среда» неоднородна, — отрубила она. — Моя жизнь к власти не имела отношения. Реакцию формирует не происхождение, а эмоция. Эвердин вызывает её стабильно. Каждое слово — будто надрез скальпелем. Точный. Холодный. Необходимый. Но под этим льдом кипело другое. Гейл увидел — впервые — как под ровным тоном дергается что-то тёмное. Злость. Не вспышка — тлеющий уголь под кожей. Злость на Капитолий, который казнил её родителей. Злость на Тринадцатый, который держит её как ресурс. Злость на систему, что пожирает людей, как расходный материал. Он смотрел — и будто впервые видел её по-настоящему. Не враг. Не «капитолийка». Не лицо, которое нужно избегать. Соратник по ярости. Человек, который знает, как жестко мир использует тех, у кого есть сердце. Да, она из Капитолия. Да, он ненавидит всё, что оттуда. Но злость… злость у них одинаковая. Это выбило его из внутреннего равновесия сильнее, чем он ожидал. Он отвернулся, будто пойманный на мысли, которой у него не должно быть. Но мысль не ушла. Он чувствовал, как в груди поднимается старая темнота, та, что пахнет дымом Двенадцатого. Тьма, которая всегда приходит прежде всего — раньше голоса, раньше мысли. И именно в этот момент он поймал себя на странной опоре. Мысли об Эмили. Не как о женщине. Не как о враге. Не как о капитолийке — нет, он не позволил бы себе настолько смягчиться. Но как о стабильной, ровной точке, которая, в отличие от всех остальных, не тянет его в сторону. Она не требует. Не просит. Не ломает его своей болью. Не заставляет выбирать. Она — просто есть. Строгая линия. Чёткая функция. Злость, с которой можно рядом стоять, потому что она направлена не на него. Он ухватился за эту мысль, как за гвоздь в стене, когда всё под ногами трещит. Не потому, что верит ей. Не потому, что жалеет. А потому что если не ухватиться — ярость может поглотить.