Глава 14

Планолёт сел тяжело — не посадкой, а падением. Шасси ударило об асфальт так, что у Гейла на секунду свело зубы, будто звук прошёл через позвоночник и застрял в челюсти. Дорога на окраине Восьмого была широкой и ровной — и от этого становилось хуже: слишком правильная поверхность для места, где всё остальное разорвано. Пустота вокруг держалась не тишиной, а паузой перед криком. Люк распахнулся. Из брюха машины выдвинулась лестница — холодная, ребристая, как кость. Люди спрыгивали вниз быстро, не глядя под ноги: смотреть — значит увидеть, а увиденное здесь цепляется намертво. Гейл оказался на земле одним из первых — и мир сразу разложился на пункты, как схема в голове перед засадой. Край дороги — чистый, подозрительно чистый. Дальше — склады: серые коробки без окон, металл в царапинах и копоти. Слева — бордюр, разорванный взрывом, мусор, перемешанный с пеплом, с обломками того, что когда-то было “чьим-то”, а теперь стало просто горючим. Справа — каркас вывески, торчащий в небо, как сломанное ребро. Ветер шевелил у опоры что-то лёгкое — пакет или тряпку — слишком живое движение для слишком мёртвого места. Китнисс была рядом. Собранная так, будто её затянули ремнями изнутри. Не оглядывалась. Шла вперёд, как по арене: линия — и точка. Гейл отметил это и почувствовал злость — глухую, горячую: ей снова выдали роль, а она снова делает вид, что это просто работа. Эмили спустилась последней. Слишком осторожно, будто всё ещё не верила, что земля под ногами не исчезнет. Броня сидела лучше, чем утром, но так и не стала телом. Плечи подняты высоко — не гордость, попытка не распасться. Последний пассажир коснулся асфальта — и судно, не задерживаясь, взмыло вверх. Рёв ударил в уши и ушёл в облака, оставив после себя пустоту, как после пощёчины. Тринадцатый высадил их — и отвернулся, чтобы не смотреть, что будет дальше. Остались они: Боггс, Гейл, двое незнакомых солдат — имена здесь держатся плохо, как бинты на мокрой ране. И та, кого будут снимать. Камеры он не видел — он чувствовал. Присутствие. Шорох не звука, а намерения: Крессида и её люди берегли аппаратуру от ветра так, будто камера важнее дыхания. Боггс не дал никому зависнуть на открытом месте. — С дороги! — коротко, без эмоций. И это было правильно. Дорога — линия. Линии любят прицелы. Линии любят бомбы. Линии любят тех, кто нажимает кнопки далеко и чисто. Боггс увёл их к складам, ближе к стенам. Гейл шёл чуть сбоку, держал Китнисс и Эмили в поле зрения одновременно — не потому что хотел. Потому что так выживают: центр и риск. Символ и человек, который может упасть первым. Второй планолёт сел почти сразу — ниже и тяжелее. Он привёз ящики с медикаментами и шестерых врачей в белых халатах. Белое здесь выглядело не чистотой, а издевательством — как будто кто-то вышел на бойню в праздничной рубашке и решил, что ткань способна остановить кровь. Ящики пошли по цепочке. Дерево стукалось о металл, металл — о металл. Глухие удары, как молотки по крышке гроба. Кто-то крикнул “быстро”, и слово прозвучало не приказом — молитвой. Проход между складами был узким и глухим. Серые стены в копоти, в пятнах ржавчины; местами металл вспучился, как кожа после ожога. Пожарные лестницы уходили вверх, на крышу — обещание выхода, которому никто не верит, потому что выходы здесь тоже взрывают. Гейл почувствовал, как воздух меняется. Не “запах” — состав. Гарью, мокрой пылью, старой кровью и йодом, который уже не успевает быть лекарством. Как будто город пытался стереть следы — и не мог: слишком много осталось внутри. Шум стал плотнее. Он не поднимался — давил сверху, как бетон. И у Гейла щёлкнуло в голове. Мир сузился. Чёткий, угловатый, как прицел. Выходы. Лестницы. Крыша. Стена — укрытие. Два шага туда. Три сюда. Слепая зона. Если хлопнет — лицом вниз, затылок закрыть, оружие держать. Сердце ускорилось, будто получило команду раньше мозга. Во рту появился сухой металлический привкус — как когда вдыхаешь дым и понимаешь, что он уже внутри и не уйдёт. Не сейчас. Он заставил пальцы разжаться на ремне. Вдох — короткий. Ещё один. Не глубже. Просто чтобы не сорваться. Они миновали склады — и вышли на широкую улицу. И улица не была улицей. Это была река. Только вместо воды — люди. Отовсюду несли и везли раненых: на дверях, снятых с петель, на тележках, на кусках фанеры, на ремнях, которые вчера держали груз, а сегодня держали живое мясо. Кто-то тащил человека через плечо, как мешок — не потому что не уважал, а потому что иначе пришлось бы оставить. А оставить — значит смерть . Кровь на асфальте не была пятнами. Она была маршрутом. Разметкой, которую рисуют не краской, а тем, что вытекает из человека, когда ему больше нечем держаться. Крики не были “криками”. Они были фоном — постоянным, рваным, как вентиляция в Тринадцатом, только чем-то живым. Кто-то выл от боли. Кто-то молчал так страшно, будто боль уже прошла и оставила пустое место. Мухи висели чёрным гудящим слоем — им было всё равно, кто за какую сторону. Над входом в один из складов грубо намалевали красный крест. Не надежда — сортировка. Туда тащили всех: без сознания, с обмякшими руками, с перекошенными лицами, с пустыми глазами. Белые халаты становились серыми уже на пороге, как будто сама пыль ставила печать: “не забудь”. И у Гейла поднялась ненависть. Не красивая. Не “правильная”. Чёрная. Тяжёлая. Рабочая. Капитолий не просто убивал. Он делал из людей материал: статистику, кадры, “эффект”. Решения за столом, за которыми никто не моет руки. Это больше не было только про Двенадцатый. Не только про пепел под ногтями и пустые места в шахте после очередного обвала. Сегодня — Восьмой. Завтра — любой другой. Сноу одинаково ломает каждого: шьёт из живых доказательства своего “порядка”. Гейл посмотрел на Китнисс. Она видела всё — и не моргала. Камень. Не потому что железная. Потому что если моргнёшь — развалишься. Эмили сначала пыталась держаться за протокол. За “я врач”. За ремень, дыхание, шаг — за любую нитку, лишь бы не провалиться. А потом её взгляд упал вправо. И Гейл увидел, как в ней что-то треснуло. Под обломками лежала девочка. Не маленькая. Не “ребёнок”. Почти ровесница Эмили — тот самый возраст, когда ты ещё планируешь “потом”. Бетонная плита придавила её буднично, как крышка ящика придавливает ненужную вещь. Из-под обломка торчала ладонь — тонкие пальцы, как у тех, кто ещё вчера мог держать кружку или расчёску. Лицо наполовину в пыли. Глаза открыты. Смотрят в небо — и в этом было самое страшное: будто она всё ещё ждёт, что кто-то объяснит, почему небо стало последним, что она увидела. Эмили застыла. Не шаг назад — хуже. Ноль движения. Губы приоткрылись, но звука не вышло. Плечи поднялись ещё выше. Взгляд прилип — как если бы мозг пытался найти ошибку и отменить её. Гейл рванул к ней на полшага, голос вышел сам — низко, жёстко, как удар прикладом. — Мур! Не отставай! Она дёрнулась, будто голос ударил по коже. Заморгала быстро, слишком часто. Сделала шаг — не туда, куда нужно, а просто шаг, потому что стоять — значит утонуть. Гейл сжал челюсть до боли. Он хотел сказать “не смотри”, но знал: поздно. Она уже посмотрела. Теперь это будет жить у неё под веками — так же, как у него живёт то, что он видел, когда Двенадцатый умер не красиво, а грязно и быстро. Боггс держал темп — не быстрый, но такой, который не даёт думать. Гейл понял: это не “жёсткость”, это спасение. Если остановиться — страх вцепится. И оторвёт жизнь. Крессида уже где-то сбоку ловила “правильные” углы. Это было почти неприлично рядом с тем, как люди тащат на дверях тех, кого ещё можно вернуть. И именно тогда Китнисс остановилась. Не резко — слишком тихо. Будто шаг оборвался сам. Она сжала ремень у груди так, что костяшки побелели, и посмотрела туда же — на завал, на тело под плитой. Микросекунда — и Сойка перестала быть символом. Стала человеком. Китнисс повернулась к Боггсу. Лицо спокойное — но голос вышел ниже, тише, надломленнее. — Меня… меня хотят снимать здесь? Пауза — короткая, опасная. — Ничего не выйдет, — сказала она сразу следом, быстро, будто отрезая себе путь назад. — Здесь у меня ничего не получится. Гейл посмотрел ей в глаза и понял: это не каприз. Это точка выбора. Либо она ломается здесь — при всех, перед камерой, на улицах Восьмого. Либо идёт дальше, и ломается потом — не вслух. Боггс остановился. У Гейла всё включилось автоматически: взгляд по периметру, плечи в напряжение, рука почти к оружию. Но Боггс не искал угрозу. Он шагнул к Китнисс и положил руки ей на плечи. Не “к символу”. К живому, что в ней осталось. Тёплые. Тяжёлые. Удерживающие. Как стена. — Получится, — сказал Боггс спокойно. Тоном человека, который видел хуже и всё равно продолжал. — Пусть они просто тебя увидят. Ты подействуешь на них лучше всякого лекарства. Китнисс вдохнула коротко, судорожно. Её взгляд снова скользнул туда, где лежала девочка, — и она отвернулась резко, будто от удара. Гейл увидел Эмили. Та стояла чуть в стороне — слишком прямо, слишком неподвижно. Её взгляд был всё ещё там. Пальцы сжимали ремень так, будто это единственное, что держит её в теле. И ненависть в Гейле снова стала ясной. Не истерикой. Топливом. Если Тринадцатый хочет кадр — он получит кадр. Но он не получит труп. Не Китнисс. Не эту капитолийскую девчонку. Не ещё одного “случая”. Женщина у входа заметила их не сразу. Сначала — как движение на периферии, как ещё одну группу в сером. Потом прищурилась, будто глаза могли подвести даже здесь, где ошибка стоит жизни. И только убедившись, что перед ней не мираж от недосыпа, двинулась навстречу широкими, тяжёлыми шагами. От неё пахло металлом и потом. Не потом тренировки — потом работы, после которой тело давно должно было лечь и больше не вставать. Тёмные глаза опухли, взгляд был жёсткий, выжженный. Повязку на шее следовало сменить давно, но она держалась — не на бинте, на упрямстве. Женщина дёрнула плечом, поправляя автомат, чтобы ремень не врезался в кожу ещё глубже. Большим пальцем показала медикам на склад. Шестеро в белом пошли внутрь сразу. Без вопросов. Гейл отметил это автоматически: здесь вопросы — роскошь. Здесь либо делаешь, либо отнимаешь у кого-то шанс. — Командующая Восьмым Пэйлор, — сказал Боггс. — Капитан, это солдат Китнисс Эвердин. — Да, я её узнала, — сказала Пэйлор, глядя на Китнисс так, будто проверяла не лицо, а правду. — Значит, ты жива. Мы сомневались. В голосе было не обвинение — усталое недоверие. Слишком многих здесь уже “узнавали” посмертно. — Я сама ещё не уверена, — ответила Китнисс. И Гейл понял: это не бравада. Просто честность. — Долгий реабилитационный период, — сказал Боггс и постучал себя по голове. — Сильное сотрясение… Он на секунду понизил голос: — …выкидыш. Но она настояла на приезде. Хочет увидеть раненых. Пэйлор кивнула. Ни сочувствия, ни удивления — только принятие факта. Здесь всё давно стало фактами. — Раненых у нас достаточно. Гейл посмотрел на склад с красным крестом. Слишком много людей. В одном месте. В одной точке. В памяти вспыхнул Двенадцатый. Толпа. Паника. Неправильное направление. Люди, которые побежали туда, где “должно быть безопасно”, — и умерли все разом. Не потому что были глупые. Потому что кто-то сверху решил, что это допустимая цена. — Вы держите их всех здесь? — спросил он резко, глядя на вход. — Это плохая идея. Пэйлор посмотрела на него без злости. — Лучше, чем оставить их умирать поодиночке. — Я не это имел в виду, — отрезал Гейл. — А у меня других вариантов нет, — сказала она спокойно. — Если придумаешь и сумеешь убедить Койн — буду благодарна. Она махнула рукой в сторону штор. — Заходи, Сойка. И бери с собой своих. Гейл шагнул ближе к Китнисс раньше, чем понял, что делает. Просто сократил дистанцию. Так, чтобы можно было подхватить. И почувствовал, как её пальцы сжали его запястье. Не “спаси”. “Не дай мне исчезнуть”. — Не отходи от меня, — шепнула она. — Я здесь, — ответил он. Спокойно. Так, чтобы это было не обещание, а факт. Пэйлор раздвинула тяжёлые брезентовые шторы. Там лежали мёртвые. Не аккуратно. Не “почтительно”. Вповалку — как груз, который больше некуда деть. Белые простыни давно перестали быть белыми: серые, влажные, местами тёмные, они липли к телам, повторяли формы лиц и плеч. Края штор тёрлись о лбы, о волосы, о то, что ещё недавно было живым — и в этом было что-то особенно мерзкое, будто смерть здесь стала частью обстановки, как ящик или стена. — Общую могилу начали рыть в нескольких кварталах, — сказала Пэйлор ровно. — Но у меня нет людей, чтобы отнести их туда. Гейл услышал это как реальность, лишённую даже трагедии. Просто нехватка рук. Просто расчёт. И именно это было самым страшным. Они шагнули внутрь — и удар пришёл сразу. Не картинкой. Телом. Запах. Гниль, кровь, рвота, пот, грязное постельное бельё, лекарство, которое уже не лечит, а только мешает умереть быстро. Воздух был горячий и липкий, как пар в бане, только вместо воды — человеческая плоть. Люки в крыше были открыты, но свежесть туда не доходила: она вязла где-то наверху, не решаясь спуститься. Пол под ногами был скользкий. Не от воды. Гейл это понял сразу — по тому, как подошва прилипла и с чмоканьем оторвалась. Он машинально переставил вес, чтобы не поскользнуться, и отметил: если начнётся паника, здесь будут падать. Ряды раненых тянулись вдоль склада, теряясь в полумраке. Койки. Матрасы. Просто люди на полу, на куртках, на кусках брезента. Места не хватало даже для тел — они лежали слишком близко, чужое дыхание смешивалось с чужой болью. Мухи висели чёрным живым облаком, садились на бинты, на губы, на ресницы, и никто уже не отмахивался — сил не было. Стоны, хрипы, плач не складывались в отдельные звуки. Это было давление. Как если бы стены медленно сходились. Гейл дышал ртом, но вкус всё равно оставался — тяжёлый, сладковатый, как у ржавчины. Пот выступил мгновенно, стекал по спине, собирался между лопаток, будто тело само понимало: здесь нельзя расслабляться, здесь нужно держаться. Он отметил выходы. Отметил столы — тяжёлые, их можно перевернуть. Отметил шторы — если придётся, их можно резать. Всё шло в расчёт, потому что эмоциям здесь не было места. Китнисс шла вперёд. Он видел, как она заставляет себя переставлять ноги. Как держит спину. Как не морщится, даже когда проходит мимо женщины, у которой бинты промокли насквозь и кровь капает на пол медленно, ритмично, как метроном. Камера ловила её лицо. Гейл держал периметр. И тогда он увидел Эмили. Он ожидал, что её сейчас накроет. Что она задохнётся, отшатнётся, закроет рот рукой. Что капитолийская кожа не выдержит. Но вместо этого — в ней что-то переключилось. Не страхом. Работой. Она уже стояла на коленях рядом с раненым, не обращая внимания на то, что ткань формы тут же пропиталась чем-то тёплым. Пальцы двигались быстро, уверенно: проверила жгут — слишком слабый, подтянула; приподняла край повязки, оценила цвет крови; коротко сказала что-то врачу, не поднимая головы. Она не морщилась. Не отворачивалась. Даже запах будто перестал для неё существовать — остались только люди. Она улыбнулась женщине на полу — не жалостью, а теплом, которое здесь было почти неприличным. Спросила тихо, как себя чувствует, наклонившись так, чтобы та услышала. И пошла дальше, уже тянувшись за бинтом. Гейлу это не понравилось сразу. Не потому что она была “не на месте”. А потому что она была слишком на месте. Слишком полезная. Слишком настоящая. Не для камеры. И если Койн это увидит — Эмили превратят в инструмент. Не символ. Расходник. Имя Китнисс тем временем поползло по складу. — Китнисс… — Это она? — Сойка… Голоса цеплялись друг за друга, как огонь. Руки тянулись к ней — грязные, дрожащие, перевязанные. Кто-то хватал за рукав, кто-то за ладонь. Проверяли: живая ли. Тёплая ли. Настоящая ли. Один мужчина, весь в бинтах, обхватил её лицо ладонями — и Гейл сделал шаг ближе, не задумываясь. Не ревность. Инстинкт. Потому что толпа здесь — это не надежда. Толпа — это риск. И в этот момент внутри него что-то щёлкнуло. Не словами. Ощущением. Тяжёлым, холодным, как если бы внутри встала заслонка: дальше без сомнений. Он видел людей на дверях. На фанере. Под простынями. Видел, как надежда держится за одно лицо, потому что больше не за что. И это больше не было только про Двенадцатый. Это было про всех. Если для того, чтобы это прекратилось, нужно будет убивать — он будет. Не в ярости. Не красиво. Холодно и точно. Как нажимают кнопку. Боггс первым заметил, что Эмили зашла слишком далеко. — Мисс Мур, — сказал он жёстко. Она не сразу услышала. Уже тянулась к следующему раненому. — Я могу остаться, — сказала быстро, почти задыхаясь от темпа. — Здесь нужны руки. Я… Боггс положил ладонь ей на плечо. Тяжёлую. Не спорящую. — Здесь справятся. Вы нужны дальше. Эмили подняла голову. На секунду в ней мелькнула злость, обида, гордость — всё сразу. Она собиралась возразить. Гейл не дал. — Мур! — рявкнул он. — Приказ услышала? Двигаешься дальше! Она вздрогнула, как от удара. Потом кивнула — резко, почти зло. Поднялась, сжимая ремень так, что костяшки побелели, и встала рядом. Гейл ненавидел этот момент. Ненавидел Койн. Ненавидел Сноу. Ненавидел войну, в которой нельзя спасти всех — только выбрать, кого не оставить сейчас. — Двигаемся, — сказал Боггс коротко. Потому что Китнисс ещё нужна была живой. Потому что камера всё ещё хотела кадр. И потому что теперь это была не просто революция. Это был счёт. Они вывалились обратно на улицу так, будто склад их выплюнул — вместе с вонью, мухами и чужими руками, которые ещё секунду назад хватали Китнисс за рукава. Снаружи воздух был холоднее, но легче не становилось: запах не остался внутри, он просто сменился — гарь, мокрый бетон, кровь на ветру. Китнисс прижалась спиной к стене склада и пыталась дышать так, чтобы не сломаться. Это выглядело почти неправильно: Сойка, лицо революции, теперь просто девчонка, которой нужен глоток воздуха. Гейл поймал в себе злое, стыдное раздражение — ему хотелось, чтобы она была железной, потому что железо не ломается. И одновременно — чтобы ей не приходилось быть железной вообще. Боггс сунул ей фляжку. — Отлично справилась. Китнисс криво усмехнулась тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда похвала звучала как приказ продолжать. Позади “жуки” стаскивали панцири камер, обливаясь потом. Мессалла что-то лихорадочно черкал в блокноте, будто можно спрятать войну между строк. Крессида подняла взгляд на Китнисс — и на секунду её профессиональная маска дрогнула. — Получился неплохой материал, — сказала она. Гейл сжал зубы. Материал. Будто то, что они только что видели, можно нарезать на кадры и сложить по коробкам. Он видел этих людей всё время, с самого начала. Камеры шли рядом, когда им было удобно, и исчезали, когда становилось слишком горячо. Он то ненавидел их — за то, что превращают живое в картинку, — то вынужден был признавать пользу. Камера была мерзкой. Камера была нужной. Она могла стать оружием, которое не стреляет, а заставляет стрелять других. Но от понимания не становилось легче. Каждый раз, когда объектив цеплялся за лицо Китнисс, Гейлу казалось, что у неё отнимают ещё кусок человека и меняют на символ. Крессида перевела взгляд на Эмили — будто только сейчас по-настоящему заметила её в общей серости. Эмили стояла у стены так же, как Китнисс, но иначе: не спасалась от воздуха, а удерживала себя от возвращения туда, внутрь. На её перчатках темнели пятна — не театральные, рабочие. Рядом с ней оказался местный врач в белом халате, на котором слоями чернела старая кровь, так, будто ткань давно перестала помнить свой цвет. Эмили тянулась к нему, говорила быстро и тихо — не жаловалась, не оправдывалась. Шептала по делу: что подтянуть, что не трогать, где бинт уже не держит, где можно выиграть пару минут. Врач кивал — устало, благодарно, как человек, которого держит на ногах только привычка не сдаваться. И Гейлу от этого стало ещё злее. Потому что так не должно быть. Эта — должна трястись. Должна бледнеть, давиться, разваливаться от потрясения. Должна — чтобы всё было проще: вот капитолийская девчонка, вот ад, вот разница. А она стояла ровно, работала, разговаривала с тем, у кого кровь на халате уже как краска. И ломала ему привычную схему “свой-чужой”. Крессида, явно ожидавшая от Эмили истерики или брезгливости, моргнула раз, второй — и сказала почти сухо: — И ты… тоже. Справилась. Это прозвучало не как комплимент, а как удивлённое признание факта. Эмили коротко кивнула. Никакой улыбки. Только напряжённый вдох через нос — и едва заметная дрожь в пальцах, которую она спрятала, сжав ремень. Гейл поймал себя на ещё более мерзком чувстве: злость на Китнисс, что она сейчас — та, кто должна держаться, — оседает по стене. И злость на Эмили, что она держится там, где, по его ожиданиям, должна была сломаться. Мир опять переставлял фигуры так, как ему не хотелось. Китнисс сползла ниже по стене — колени подкосились, и она опустилась, не стесняясь. — Да я ничего такого не сделала, — пробормотала она. — Недооцениваешь свои прошлые заслуги, — ровно ответил Боггс. Гейл фыркнул, но без смеха. Заслуги. Он видел эти “заслуги”: арена, кровь, мёртвые, ягоды. Всё, что разрушило Китнисс, и всё, что дало дыхание революции, которой он грезил годами. И от этого внутри у него всегда было двояко: горечь — что ей досталось, и злое удовлетворение — что теперь у них хотя бы есть шанс. Он присел рядом на корточки — не потому что хотел поддержать, а потому что так держишь периметр ближе: улица, толпа, входы, небо. — Поверить не могу, что ты позволяла всем этим людям себя трогать, — сказал он, качнув головой. — Я всё ждал, когда ты бросишься к выходу. Китнисс выдохнула коротко, почти смешком: — Заткнись. И в этом “заткнись” было больше жизни, чем в любом их пропагандистском тексте. Гейл хотел добавить что-то — язвительное, привычное, как укол, чтобы вернуть себе контроль. Но удержался. Потому что видел: она держится на тонкой нитке. И любой лишний толчок — оборвёт. Он заметил, как Эмили слушает их вполуха — не из любопытства, а будто цепляется за разговор как за что-то человеческое. Её взгляд всё время дёргался обратно — туда, где склад, где раненые, куда ушёл врач. Взгляд человека, который не умеет “выйти из смены”, потому что смена здесь — пока кто-то жив. — И так во всех дистриктах? — тихо спросила Китнисс у Боггса, всё ещё сидя у стены. — Почти, — ответил тот. — Мы стараемся помочь, но… Он замолчал, прислушиваясь к голосу в наушнике. Гейл услышал это раньше, чем понял: короткий сдвиг внимания, как щелчок затвора. Боггс резко выпрямился. — Возвращаемся. Срочно. Китнисс подняла голову. — Какие проблемы? Гейл уже почувствовал, как кожа на затылке стягивается, — это чувство всегда приходило перед ударом, как перед вспышкой. Боггс натянул Китнисс на голову шлем — быстро, грубо, как надевают броню, а не головной убор. — Бомбардировщики на подходе. Живо. И вот тут у Гейла всё перестало быть “съёмками”, “материалом” и “выдержала”. Осталось небо. Чистое, голубое, ненормально спокойное — как лицо Сноу на экране, когда тот говорит, что всё под контролем. Они побежали вдоль стены склада к площадке. Люди всё ещё тащили раненых к госпиталю — как будто небо не умеет становиться оружием. В голове у Гейла кипел приказ Боггса: Китнисс — приоритет. Он понимал разумом. Но тело жило своим. Он толкнул Эмили локтем ближе к стене, когда они проскочили узкий проход, — не нежно, не аккуратно, а так, как толкают человека, которого нельзя потерять. Потому что внутри уже сидело обещание, которое он дал: вернёшься. Эмили споткнулась, но удержалась. Под шлемом глаза у неё стали слишком большими. И тут завыла сирена. Звук был таким, что его не слышишь — его чувствуешь зубами. Секунды спустя над ними возник клин капитолийских планолётов, и мир сорвался. Бомбы начали падать — не единично, не “вот одна”, а как дождь, который решил быть железным. Ударная волна швырнула Китнисс к стене; Гейл успел схватить её за плечо, удержать от падения, и в ту же секунду ему в спину ударило чем-то тяжёлым — бронежилет принял на себя удар, но воздух вылетел из лёгких, будто его выбили ногой. Китнисс вскрикнула — коротко. Ногу ей обожгло выше колена. Она попыталась шагнуть — и лицо исказилось. Боггс закрыл её собой, как щитом. Гейл успел заметить краем глаза: другого солдата бросило к Эмили — тот накрыл её своим телом, и она, не выдержав, прижала ладони к ушам, будто могла руками остановить звук. В её плечах было чистое животное “страшно” — то самое, которое Гейл ненавидел не в людях, а в том, что война заставляет людей становиться маленькими. В ухе ожил Плутарх — ровный голос человека, который умеет раздавать команды и в аду. — Через три здания от вас синий склад. Внутри, с северной стороны, убежище. Сможете добраться? — Постараемся, — ответил Боггс. Гейл поднялся первым. По телу прокатилась дрожь — не страх, чистая готовность. Он оглядел группу: “жуки” поднимались, Крессида прижимала камеру к груди, будто это сердце, Мессалла побледнел, но держался. Гейл встретился взглядом с ближайшим солдатом. — Держишь Китнисс сзади. Я — справа, — бросил он и тут же, не подумав, добавил: — И Мур… возьми её за руку. Это было лишнее. Не по уставу. Но он сказал — и сам себе это запомнил. — У вас сорок пять секунд, — предупредил Плутарх. Китнисс попробовала перенести вес на раненую ногу — и стон сорвался с неё сам. Гейл оказался рядом. Подхватил под локоть — грубо, но надёжно. — Дыши. Беги, — сказал он ей в ухо. Не утешение. Инструкция. Они пошли — и сразу стало ясно: никто не обгонит Китнисс. Все прикрывают её по бокам, со спины, как будто она — стекло, которое нельзя уронить. Гейл держал темп группы, и всё время ощущал позади Эмили — её быстрые, неровные шаги, её дыхание, которое сбивалось не от слабости, а от внутренней борьбы. Там, внутри склада, она была нужной. Здесь она была лишней. Страх, беспомощность, бесполезность — это пахло от неё сильнее, чем гарь. Они проскочили второй склад. Третий тянулся грязно-коричневой стеной, и впереди уже маячил выцветший синий фасад — убежище. Осталось перебежать проход. И именно тогда началась новая атака. Китнисс рухнула на землю, откатилась к синей стене. Гейл упал над ней, не думая, просто телом накрыл — как накрывают огонь рукой, чтобы тот не потух. Грохот был дальше, но дольше. Вибрация шла по костям. Гейл повернулся к Китнисс. Лицо у неё было разгорячённое, глаза — слишком ясные. — Жива? — спросил он. — Да. Кажется, меня не заметили… За нами не охотятся. Гейл посмотрел туда, где поднимался дым, и понял раньше, чем сказал: — Нет. У них другая цель. Китнисс моргнула. — Но тут ведь больше ничего… И тогда до них дошло. Гейл вскочил, как пружина. — Госпиталь! — закричал он. — Их цель — госпиталь! Голос Плутарха в наушнике стал ледяным: — Это не ваше дело. Бегом в убежище! — Но там же раненые! — сорвалось у Китнисс. Гейл увидел, как Эмили дернулась всем телом, будто её ударили. Для неё госпиталь был не объектом. Он был людьми — ранеными, детьми, теми, кому нельзя “подождать”. Она развернулась к дыму — шаг, второй, уже готовая сорваться, забыв про приказ, про приоритет, про камеры. — Нет, — сказал Гейл, и это было даже не слово — предупреждение. Эмили не услышала. Он рявкнул солдату рядом: — ДЕРЖИ ЕЁ! Солдат схватил Эмили за ремень и плечо. Она вырвалась, как дикая, — неожиданно сильная для своего размера, дёрнулась, будто не чувствовала боли, только необходимость. Вцепилась, рванула, снова — как если бы сила в ней шла не из мышц, а из отчаяния. Её глаза — те самые, что минуту назад были профессионально пустыми, — сейчас были полны ужаса от одной мысли: они там сгорят. Гейл шагнул к ней вплотную. — МУР! СТОЯТЬ! Это был не крик “на женщину”. Это был приказ бойцу, который теряет строй и тащит за собой остальных. И Гейл видел, как она ломается пополам: врач — вперёд, человек — назад. Китнисс выдернула наушник. Гейл понял это по движению, но не успел остановить: она уже смотрела вверх, туда, где на крыше коричневого склада строчил пулемёт. Кто-то отстреливался. Кто-то не собирался умирать по расписанию Плутарха. Китнисс сорвалась к лестнице. Гейл ругнулся — не вслух, внутри. Потому что вот он, их конфликт: она не умеет выполнять приказ, если приказ пахнет несправедливостью. Она выбирает людей, даже если из-за этого погибнут все. А он — научился обратному. Научился у Боггса, у книг, у войны: если ты спасёшь одного, потеряв десятерых, ты не спас. Ты просто выбрал, кого убить своими руками. И всё же он побежал следом. Не потому что согласен. Потому что она — приоритет. Потому что если она упадёт, рухнет всё. И потому что, как бы он ни спорил с ней, он всё ещё не умеет смотреть, как она уходит туда одна. Он услышал свой же голос — резкий, срывающийся: — НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! Кто-то схватил его за ногу. Гейл ударил назад — ботинок в чьё-то лицо. Короткая драка за секунды, за порядок, за то, чтобы удержать остальных от безумия. Боггс, вероятно, отдал команду — и кто-то попытался выполнить её слишком буквально. Гейл вылетел на крышу. Смоляное покрытие липло к подошвам. Пули строчили где-то совсем рядом, и это был другой звук войны — не взрыв, а работа. Они добежали до пулемётного гнезда. Пэйлор была там — лицо чёрное от копоти, глаза живые и злые. — Боггс знает, что вы здесь? — спросила она. Китнисс что-то ответила. Гейл не слушал. Он смотрел на небо. Семь бомбардировщиков шли клином. Китнисс крикнула “гуси” — и Гейл понял сразу. Их старая охота. Их старая система. Смешно и страшно, что лес, птицы, осень — теперь в небе над горящим Восьмым. Они стреляли. Один планолёт вспыхнул, как факел. Другой ушёл дальше. Пламя лизнуло крышу пустого склада напротив. Гейл чертыхнулся — тихо, сквозь зубы. Он видел, как падают машины. Как дым закрывает обзор. Как Пэйлор говорит про волны. Как “жуки” снимают даже здесь — из-за вентиляционного короба, дрожащими руками, но снимают. И тогда Гейл увидел Эмили. С высоты. Она вырвалась. Тот солдат, которого он сам назначил “держать”, не удержал. Или просто отпустил, потому что она не “приоритет”. Эмили бежала к завалу. Не к огню. Не к “госпиталю”. К ребёнку. Мальчишка — маленький, худой — стоял у обломков и кричал так, что крик прорезал даже грохот. Он держал чью-то руку, торчащую из-под плиты, и тянул, будто мог вытянуть человека целиком одним своим упрямством. Эмили схватила его — одной рукой, второй подцепила за ворот, прижала к себе. И у Гейла в груди что-то оборвалось. Не пафосно. Физически. Как верёвка на ловушке, когда она срывается и бьёт по пальцам. Он не помнил, закричал ли вслух — или только внутри. В мире осталась одна мысль: не смей. Ударная волна пришла боком. Бомба рванула недалеко — не прямо по ним: рядом. Воздух стал стеной и ударил по улице. Эмили вместе с ребёнком снесло, как тряпку. Она упала, перекатилась; шлем ударился об асфальт и выдержал. Ребёнок выскользнул из рук — живой, заскулил, пополз. Эмили попыталась подняться — и рука повисла не так. Вывих. Она дышала рывками. Кровь пошла из носа — тёмная, горячая на пыльной коже. Глаза — широко раскрытые, злые от боли. И всё равно она пыталась встать. Гейл ощутил страх. Тупой, животный, почти унизительный. Страх потерять её — и вместе с ней потерять обещание, которое он носил в себе с того момента, как затолкал ее в подсобку. И всё это снимали. Он увидел, как объектив “жука” дёрнулся вслед за падением. Как Крессида, чёрная от копоти, кричит своим — держать, снимать, не терять. Как Мессалла пишет, даже когда руки дрожат. Гейл хотел разорвать камеры. Хотел прикладом разбить их панцири и лица заодно. И одновременно — чётко понимал: этот кадр сделает больше, чем его ярость. Потому что это была не легенда. Это была правда. Не символ. Не речь. Девчонка-врач, которая бежит за ребёнком под бомбами. Потом они спустились вниз. И на улице Гейл увидел то, что не хотел видеть. Госпиталь. Вернее — то, что от него осталось. Крыша горела. Обломки закрывали выход. Дым валил густым, чёрным, таким, который не оставляет выбора. Люди метались, кричали, пытались оттаскивать куски металла голыми руками, обжигались, падали, вставали снова. Это был не бой. Это было отчаяние. Там были их родные — и это чувствовалось в каждом крике, в каждом “пусти”, в каждом “там мой”. И у Гейла поднялось то, что всегда приходило после огня: память. Двенадцатый. Завалы. Пыль. Горло, забитое пеплом. Его руки, сдирающие кожу о камень. Крик, который он тогда не смог вытащить из-под обломков. Воспоминания поднялись не картинкой — хваткой. Горло стянуло, будто кто-то накинул петлю. В голове сузилось до одного: копай. тащи. спасай. Ноги сами сделали шаг — и остановились, потому что теперь он был не просто шахтёр. Теперь он был солдатом. Китнисс стояла, глядя на огонь, и произнесла почти без голоса: — Зачем… зачем они это сделали? Зачем нападать на людей, которые и так умирают? Гейл подошёл к ней. Не обнял. Не утешил. Он не умел утешать — только ставить слова на рельсы, чтобы не свихнуться. — Чтобы запугать остальных, — сказал он. И услышал, как его голос стал чужим — ровным, холодным. — Им не нужны раненые. Во всяком случае, не нужны Сноу. Это обуза. Если Капитолий победит — что они будут делать с толпами покалеченных рабов? Он не договорил: они их просто убьют. Потому что это и так было видно — в дыме, в огне, в детской руке, которая держала чужую. Гейл перевёл взгляд на Эмили. Она всё ещё пыталась подняться, скривившись от боли, с кровью под носом, со сжатой челюстью. Солдаты Тринадцатого уже спешили к ней. Ребёнка утянули в тень. И в Гейле вскипела злость — горячая, грязная. На Эмили. На её глупый рывок. На то, что она побежала, не подумав ни о приказе, ни о живых, которых могли потерять из-за неё. На то, что заставила его сердце на секунду поверить, будто он опять теряет — как в Двенадцатом. Он сделал шаг — и остановился. Потому что приказ Боггса сидел в голове как гвоздь: Китнисс — приоритет. Потом что война требовала выбирать. И потому что именно в этот момент Гейл понял, кем он становится. Не человеком, который считает жертвы по дистриктам. И не человеком, который спорит о морали, пока горят люди. Инструментом. Тем, кто вырежет Сноу — холодно и точно. Не за один дистрикт. За всех. Крессида появилась в поле зрения так же, как и всегда: не из толпы — из кадра. В двух шагах, “жуки” по бокам, камеры прижаты к груди, будто щиты. Ни дрожи. Ни суеты. Гейл поймал в себе сухое, нехотя уважительное: выдержка у неё была не от отсутствия страха — от привычки прятать его туда же, где запасные линзы. Госпиталь за спиной хрипел огнём. Треск металла. Рёв пламени. Крики людей, которые уже не понимали, за что хвататься. Китнисс стояла, как натянутая тетива. Гейл видел это не как “сцену” — как момент, когда человек либо ломается, либо бьёт. Крессида наклонилась, голос ровный, деловой — и от этого ещё холоднее: — Китнисс. По приказу президента Сноу бомбёжку транслировали в прямом эфире. Потом он сказал, что это предупреждение мятежникам. Что ты об этом думаешь? Скажешь что-нибудь? Китнисс не ответила сразу. Её взгляд был пустым — не от слабости, от перегруза. Как у тех, кто уже не успевает проживать увиденное. — Да… — выдохнула она. Красная лампочка на камере мигнула. И вокруг, будто по сигналу, отступили: “жуки”, Крессида, даже Боггс. Гейл тоже сделал шаг назад — не по приказу, по инстинкту: дать ей пространство, дать ей сцену, чтобы выстрелить. Он ненавидел слово “сцена”, но это работало. Толпа переставала быть толпой, становилась свидетелями. И Китнисс — не символ на плакате. Человек, который может заставить других выпрямиться. Китнисс подняла голову. Взгляд собрался в точку — в красный огонёк, как будто он был прицелом. — Я хочу, чтобы восставшие знали: я жива, — сказала она, и голос стал твёрже. — Я здесь, в Восьмом. Капитолий только что разбомбил госпиталь… полный безоружных мужчин, женщин и детей. Слова легли тяжело. Не украшением. Фактом. — Они погибли. И дальше у неё внутри что-то щёлкнуло — не на слёзы, на ярость. Правильную. Гейл почувствовал, как она поднимается и в нём — не как истерика, как топливо. — Люди! — крик Китнисс прорезал шум пожара. — Если вы хоть на секунду поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески… если надеетесь, что война сама собой закончится — вы обманываете себя. Она развела руки, показывая вокруг: дым, огонь, обломки, мечущихся людей. Не жест ради кадра — приказ смотреть. — Вы знаете, кто они, — продолжила она. — Вы видите, что они делают. Вот как они поступают! И они должны за это заплатить! Гейл поймал странное ощущение: будто внутри у него что-то, давно сжатое, расправило плечи. Его ненависть всегда была с ним — личной, жёсткой, одиночной. А сейчас она становилась общей. И от этого превращалась в силу, а не в яд. Китнисс шагнула ближе к объективу. Лицо в копоти, глаза светлые, злые. — Президент Сноу предупреждает нас? — она выплюнула имя. — Тогда и я предупрежу его. Она махнула рукой туда, где горели сбитые планолёты. Сквозь пламя проступал герб Капитолия — и это было лучше любого лозунга: их знак плавится. — Посмотри на это, Сноу! Огонь разгорается! Гейл не заметил, как задержал дыхание. — Если сгорим мы… — Китнисс сорвалась на хриплый крик, — вы сгорите вместе с нами! На секунду всё будто стало плотнее: воздух, дым, жар. Как перед ударом. — Снято! — голос Крессиды вернул мир в движение, как ледяной шлепок. Она кивнула коротко, профессионально. — То, что надо. Боггс появился сбоку и крепко взял Китнисс за руку — не чтобы удержать от побега, а чтобы удержать от провала. Китнисс и не пыталась уйти. Она смотрела на госпиталь. Каркас здания хрустнул и просел — как колени уставшего человека. Потом рухнул внутрь глухо и окончательно. Слишком знакомый звук. — Все на посадочную полосу! — сказал Боггс. Гейл увидел его лицо — тёмное пятно кровоподтёка, нос кривой, распухший. Сломан его ботинком. Гейл не извинился. Не сейчас. Сейчас было другое. Слева пронесли носилки. Эмили. Шлем перекошен, но держится. Лицо серое под пылью, под носом подсохшая кровь. Рука прижата к груди и висит не так, как должна. Она пыталась держать подбородок ровно даже на носилках — будто стыдилась собственной боли. Но глаза то открывались, то проваливались в темноту усталости. Гейл поймал в животе неприятный узел. Не жалость — злость, смешанная со страхом от одной простой мысли: в следующий раз она может не подняться. И всё. Никаких “героических кадров”. Просто минус один человек. Китнисс сделала шаг — и тут же скривилась. Адреналин ушёл, тело стало честным. Рана под коленом, удар по спине, голова — как молоток в виске. Боггс взглянул на неё одним коротким профессиональным взглядом и подхватил на руки. Побежал. Гейл двинулся рядом, держась за периметр даже в бегу. Грузовой планолёт уже ждал — низкий, без иллюминаторов, без сидений. Железо, чтобы вывезти живых. Китнисс на руках Боггса внезапно дёрнулась — её вывернуло прямо на бронежилет. Боггс только коротко выдохнул и продолжил. Усталость, не отвращение. Планолёт взлетел почти сразу — слишком быстро, будто боялся задержаться над Восьмым ещё на секунду. Внутри было холодно и пусто. Пол голый, стены голые, воздух резкий от топлива и мокрого железа. Боггс сразу переключился на работу: проверка ран, бинты, жгуты. Команды врачам короткие, без эмоций — как в бою. Эмили уложили у стены рядом с ящиками. Молодой врач из Тринадцатого наклонился к ней, увидел руку и побледнел. — Нужно вправить. Сейчас. Эмили открыла глаза. Мутный взгляд, упрямый. — Без… седативных, — выдавила она. — Вы не выдержите. — Выдержу. Это было не бравадой. Это было “надо”, доведённое до привычки. — Держите, — сказал врач. Солдат перехватил плечи, другой — корпус. Эмили не кричала. Только зажмурилась, и по виску скатилась капля пота. Врач нашёл угол, потянул. Хруст. Эмили резко вдохнула — так, будто воздух режет изнутри. Тело дёрнулось и обмякло. На секунду врач побелел. — Она… Пальцы на шее. Пауза. Потом выдох. — Пульс есть. Дышит. Просто выключилась. Организм… слишком вымотан. Сон — защитная реакция. Эмили лежала неподвижно, как сломанная кукла, только грудь всё ещё поднималась. Шлем не снимали — берегли голову. Гейл посмотрел и отвёл взгляд. Не потому что “всё равно”. Потому что сейчас приоритет был в другом месте. Китнисс осела на пол. Она попыталась ослабить бронежилет, испачканный рвотой, но в отсеке было слишком холодно. В итоге просто сжалась, как могла. Гейл опустился рядом и подставил ей колени. Китнисс без слов положила голову ему на ноги — будто это единственное место, где можно перестать быть Сойкой. Дыхание стало тяжёлым. Ровным. Она провалилась в забытьё. Гейл сидел неподвижно и смотрел на Боггса. Тот присел у стены, откинул голову. Нос кривой, распухший, кровь засохла у ноздри. В глазах — спокойствие человека, который вынесет ещё один ад, если надо. — Неплохо, — сказал Боггс устало. — Был рядом. Приказ выполнил. Гейл кивнул. Больше не требовалось. — Нос, — сказал он наконец. Боггс хмыкнул — и тут же поморщился от боли. — Сломан. Бывает. — Он посмотрел на Гейла внимательнее. — Ударил вовремя. Пауза. Боггс кивнул в сторону Эмили: — А с Мур что? Гейл напрягся. Ему не нравилось, когда его читают. — Ничего. Слово прозвучало слишком быстро. Боггс не поверил — и не спорил. Просто ждал. Гейл выдохнул осторожно. — После собрания… она выглядела потерянной. Жалкой. Грубо. Но честно. — И мне стало… неправильно. Боггс приподнял бровь. В глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Жалко, значит, — сказал он тихо. — Ну-ну. Гейл не огрызнулся. Потому что сам не знал, как назвать точнее. И потому что это всё равно ничего не меняло. Гейл остался сидеть, пока планолёт гудел, и холод пробирался под броню, как вода в трещину. Боггс прошёл мимо ещё раз, проверил ремни на ящиках, людей — одним взглядом. Потом накрыл Китнисс мешками: грубо, по-солдатски, но так, что тепло не уйдёт. Гейл не пошевелился, когда ткань легла ей на плечи. Она всё ещё дышала. Этого было достаточно, чтобы не провалиться вместе с ней. Он посмотрел на её лицо у себя на коленях — на копоть в складках кожи, на ресницы, слипшиеся от слёз и дыма, на упрямую линию рта, даже во сне не сдающуюся. Речь всё ещё звенела у него в ушах, как отдача после выстрела. Не красиво. Не “для камеры”. Точно. Она сказала это так, что даже огонь будто остановился на секунду и послушал. Так, что у него внутри — упрямого, злого, давно готового убивать — что-то встало на место. Ярость перестала быть одиночной. Стала общей. Стала направлением. Если Сноу видел эту запись, он понял одно: больше не получится делать вид, что это просто бунт. Просто шум. Просто дистрикт. Это пришло к нему домой. Гейл опустил взгляд, потом снова поднял — на металлическую стену, на дрожащий свет, на темноту за люком, где оставался Восьмой. И подумал без лозунгов, без пафоса — как думают в бою: Теперь они будут жечь нас чаще. Значит, и мы будем жечь их. И уже не остановятся ни они. Ни мы..