Глава 21

— Подъём. Голос Хейзел прорезал темноту так же, как всегда: хрипловато, без особой интонации, будто она говорила не людям, а будильнику. Только на этот раз он выдернул его не из огня, а просто из темноты. Гейл вынырнул не из кошмара — просто из чёрного провала. Ни картинок, ни звуков — будто кто-то вырубил не только свет, но и саму способность видеть сны. Он не сразу понял, где находится. Потолка как будто не было. Леса — тоже. Не было ни площади Восьмого, ни горящего неба Двенадцатого. Ни дыма, ни сирены. Только странная, вязкая тьма вокруг и в голове. «Утро? Ночь? Тревога?» Он пару секунд лежал, не шевелясь, слушая. Не хлопок бомбы. Не свист падающего снаряда. Не крик. Только дыхание сектора — ровное, многоголосое, как море под камнем. Чей-то кашель. Шорох одеяла. Скрип пружины. «Где я? Лес? Площадь? Бункер?» Мозг попытался перебрать варианты. В лесу пахло бы холодом и сырой хвоей. На площади — гарью, кровью, горячим камнем. Здесь пахло тёплым воздухом, людским телом и выстиранными до дыр комбинезонами. Тринадцатый. Он сфокусировался на пятне над лицом. Потолок. Серый, знакомый. Всё тот же кусок камня, который он мог бы нарисовать с закрытыми глазами: трещина слева, потемнение по центру, крошечная выбоина справа. Сегодня он казался ближе, чем обычно — но не шевелился. Не нависал, не «полз» вниз. Гейл поймал себя на том, что ждёт. Сейчас должно накрыть. Сначала — вспышка под веками, оранжевая, как раскалённый металл. Потом — удар в грудную клетку, будто на неё скинуло всю породу разом. Затем — тот самый, уже знакомый внутренний провал: «опять не успел». Он считал вдохи. Раз. Воздух входит до конца лёгких, а не обрывается на середине. Два. Картинки Двенадцатого — нет. Три. В ушах — только его пульс, а не вой сирены. «Что-то не так», — мелькнуло. — «Чего-то нет». Он ещё пару секунд смотрел в потолок, как будто ждал, что тот всё-таки дернётся. Не дернулся. Пустота. Не тишина — её здесь никогда не бывает. А именно пустое место там, где обычно поднимается волна паники. Как будто на привычном месте в голове кто-то выдернул штырь — и механизм не сработал. Ужаса не было. Странно. Даже… подозрительно. Он попробовал резко сесть. Тело ответило не как обычно. Руки не подбросили его вверх, а словно вспомнили, что они тоже часть живого человека, а не механизма. Движение вышло… вязким. Плечи отозвались тупой, глубокой тяжестью, как после ночи с рюкзаком, который не снимали ни разу. Мышцы спины потянуло глухой болью — не резкой, как спазм, а тяжёлой, как сырая земля. Во рту стоял неприятный привкус — металлический, аптечный. Как если бы он на спор лизнул ржавый инструмент в медпункте. Голова гудела, как после ночи в штабе, когда три часа подряд пялишься в карты и сводки. Мысль двинулась — тело пошло следом с полудолевым отставанием. «Так, наверное, чувствует себя оружие, которое положили обратно в ящик: не заржавело, ствол ещё тёплый и уже не твой», — отметил он, морщась. Память о ночи подползла не сразу. Сначала — ощущение пластика под пальцами. Потом — щелчок. Затем — голос: «Это помощь, а не жалость». Лицо Эмили в коридоре, серое от усталости, и её: «Ты не один, даже если ведёшь себя как идиот». Её рука, чуть дрожащая, когда она толкала ему инъектор. Его собственное «ладно, поехали». Колючий укол в плечо. И уже в темноте — его совершенно дурацкий вопрос: — Споёшь что-нибудь? Её ворчание снизу: — Ты понимаешь, что мне потом за это объяснительные писать?.. И это упрямое, хриплое мурлыкание в темноте, которое цеплялось за него, как крюк, пока всё внутри не стало тяжёлым и, наконец, тихим. Он провёл ладонью по плечу — кожа там чуть саднила. Инъектора под подушкой не было: значит, всё-таки выкинул или отдал ей, как собирался. «Мне лучше», — честно признал он. — «Но это не "я справился". Это меня выключили». Он сдвинулся ближе к краю и осторожно спрыгнул вниз. Пол встретил ступни знакомым жёстким ударом. Но вместо привычного «готов к броску» ноги немного подогнулись, будто в них налили лишний килограмм воды. В спине чуть качнуло. Не от тревоги — от того самого остатка ночной химии в крови. Он поймал равновесие, выпрямился. Мне лучше, — повторил про себя. — Лучше не значит «нормально». Хейзел уже была на ногах. Комбинезон на ней сидел так, будто она так и ложилась в нём, только застёжку чуть расстегнула. Волосы убраны в тугой узел, под глазами — свежие тени. Она, как всегда, двигалась быстро и тихо: подправила одеяло на Пози, проверила, не свисает ли нога у Сэма, одним взглядом отметила, что Вик с Рори на месте, другой — что в соседней нише кто-то заснул, не сняв ботинки. Её взгляд скользнул по сектору и вернулся к нему. Задержался. Гейл автоматически выпрямился ещё сильнее, как солдат на проверке. Бесполезно. Хейзел подошла ближе. Не спрашивая «можно?». Просто встала на расстоянии вытянутой руки и подняла ладонь. Пальцы, тёплые, грубые, лёгли ему на лоб — чётко, уверенно, будто она проверяла не сына, а суп на плите — всё ли в порядке. — Голова не кружится? — спросила она так, будто продолжала вслух ту же внутреннюю опись. Он едва удержался, чтобы не отшатнуться. Вторая рука опустилась ему на запястье. Большой палец нашёл пульс привычным движением — не нащупывая, а точно зная, где. — Дышать можешь нормально? — так же буднично. Он сжал челюсти. Он был готов умереть, таща её из Двенадцатого на руках, пока вокруг рушились дома. Но не был готов к тому, что его запястье будут держать, проверяя, не слишком ли у него скачет пульс, как у больного. Он отдёрнул руку, как от горячего. Слишком резко. Почти грубо. Хейзел чуть приподняла бровь — не обиделась, не отшатнулась. Просто отметила. — В норме, — буркнул он. Слишком быстро. Слово отозвалось внутренним фальшивым звоном, как вчерашнее «всё по плану». Потому что ни «всё», ни «по плану». Комната просыпалась. На соседней койке зашевелился Вик: перевернулся на спину, потянулся, сморщился от света. Рори, ещё с головой под одеялом, уже шевелил плечами — как всегда, просыпался раньше, чем открывал глаза. Пози сидела, подтянув колени к груди. Одеяло почти до подбородка. Большие глаза — в его сторону. Не прямо. Чуть-чуть. Она смотрела, как смотрят на собаку, которая вчера выбежала на дорогу и чуть не попала под поезд: своя, любимая, но в голове уже живёт картинка, как её могло размазать по рельсам. Поймав его взгляд, Пози вскинула свой — снизу вверх, как обычно… и тут же спрятала его в одеяло. Вик демонстративно занялся носками, которых на нём ещё не было — тщательно, с сосредоточенным видом. Но краем глаза следил за ним. Рори выглядел спокойнее всех. Сел, потер шею, хрустнул пальцами, глянул в сторону выхода… а челюсть при этом была так сжата, что скулы обозначились как ножи. Они помнили. Как он ночью орал. Как рывком вытаскивал Хейзел из койки, как будто под ними уже горело. Как кричал «к лесу», хотя здесь только бетонный коридор. Как мимо них, почти через них, рвался туда, где никакого выхода нет. Стыд накрыл быстро, без предупреждения. Не за крик. Не за то, что его повело — это как раз понятно: бомбы били по одному и тому же месту в голове слишком долго. За то, что напугал своих. Он всегда был тем, кто вытаскивает их из пламени. А вчера на секунду превратился в того, кто тащит их прямо в него. Повисла тяжелая, липкая пауза. Сектор шевелился: где-то смеялись, где-то ругались, кто-то уже спорил, кто пойдёт за водой. А в их маленьком отсеке воздух, казалось, стал плотнее. Гейл сделал шаг к Пози. Не быстрый. Не резкий. Обычный, как будто хотел просто пройти мимо. Она машинально отодвинулась на пару сантиметров, плотнее сжав одеяло. Эти пару сантиметров резанули сильнее любого ножа. На площади, когда его били, он выдерживал удары, пока спина не превратилась в один сплошной ожог. В лесу у озера держал чужой вес на руках, пока ноги не перестали чувствовать землю. И это было проще, чем сейчас — стоять перед собственной сестрой, которая от него чуть-чуть отодвигается. Молодец, Хоторн. Это ты умеешь. Пугать своих. Он заставил лицо сменить выражение. Челюсть — расслабить. Глаза — сузить, как перед охотой. Голос — сбросить на полтона ниже. — А ну, — протянул он, чуть сгибаясь, — кто тут у нас нарушает режим маскировки? Пози замерла. Он шагнул ещё. Слегка. Плавно. Как хищник, который делает вид, что он просто большая, неуклюжая собака. Потом резко, но мягко подхватил её под рёбра. Тёплое, лёгкое тело выскользнуло из одеяла, как из скорлупы. Пози дернулась, вскинула руки — рефлекс, выработанный тревогами: «держись за что-нибудь». Воздух подкинул её вверх. В первый миг в глазах мелькнул тот самый страх — широкий, круглый, как у зверька, которого схватили лапой. Потом — осознание, что её держат свои руки, знакомые. Она успела вдохнуть — и выдохнула уже визгом. — А-а-а! — звонким, настоящим, с хрипотцой смеха на конце. Гейл подбросил её ещё раз — чуть ниже, чем обычно. Телу не хотелось резко рвать мышцы. Ладони поймали её аккуратно, но крепко. Маленькие ноги мотыльнули в воздухе, пятки едва не задели его по груди. Он прижал её к себе чуть сильнее, чем обычно. Почти до боли — себе, не ей. Ощутил, как она обвивает его шею руками, как вцепляется пальцами, как её подбородок упирается ему в ключицу. Уткнувшись носом в её волосы — пахнут чем-то тёплым, детским, чуть-чуть столовой кашей — он тихо, почти ей в ухо, выдохнул: — Прости. Я… болел. — Слова давались тяжело, будто по камешку. — Я не хотел тебя пугать. Пози шмыгнула носом у него под подбородком. Он почувствовал, как её плечи чуть дрогнули — не от сдерживаемых слёз, от какого-то внутреннего решения. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Глаза всё ещё блестели. Лицо — серьёзное, как у взрослого, который выносит вердикт по делу особой важности. — Ты был… — она поискала слово, — глупый. Подбородок у неё дрогнул, но голос — нет. — Теперь не будь, — добавила она решительно. Он кивнул. Это был самый мягкий приговор из всех, на какие он рассчитывал. — Ладно, — сказал. — Постараюсь. — Обещай, — упрямо. — Обещаю, — серьёзно ответил он, как будто подписывал договор. Пози пару секунд ещё сверлила его взглядом, проверяя, честно ли. Потом снова обвила его шею руками и уткнулась лбом ему в плечо. На этот раз — полностью. Он выдохнул, не сразу понимая, что всё это время держал воздух. Вик, делая вид, что по-прежнему борется с несуществующими носками, всё-таки позволил себе короткий, косой взгляд — из категории «ладно, допустим». Рори перестал сжимать челюсть так яростно, скосил глаза на Пози, на Гейла, тихо фыркнул и уткнулся в подушку, скрывая выражение лица. Хейзел смотрела. Не как на больного. Не как на героя. Внимательно. Долго. С той самой материнской прицельностью, которой она когда-то встречала его, когда он возвращался из леса с лицом, в котором слишком много было от отца. Ни облегчения. Ни осуждения. Ни привычного «ну вот, я же говорила». Ничего не сказала. И это было тяжелее любой фразы. Пози ещё всхлипывала от смеха, ловя воздух ртом, пока он нарочно шевелил пальцами у неё под боком — не по-настоящему щекоча, а так, намёком. Она дергалась, визжала тише, чем могла бы, — всё-таки сектор, всё-таки режим, — и цеплялась за его запястье. Сэм до этого лежал лицом к стене, демонстративно закутавшись в одеяло по уши. «Спит», — для вида. По напряжённым плечам было видно: не спит ни секунды. Он взлетел, как пружина. В одну секунду оказался рядом, босые ступни шлёпнули по полу. Прежде чем Гейл успел толком повернуться, Сэм уже врезал ему кулаком по голени. Не больно. Но очень решительно. — Ты мешаешь! — прошипел он, сжав челюсть так, что слова вышли почти сквозь зубы. — Эми спит! Удар пришёлся не по голени — по границам. Он это понял сразу, по тому, как Сэм на него смотрел, а не продолжил бить. Рука Гейла среагировала раньше головы. Он легко перехватил Сэму запястья — двумя пальцами, почти. Один взрослый против ребенка. Мысленно отметил, насколько тот лёгкий: под кожей — ещё не мышца, а зачатки. Хрупкие кости, сухожилия, которые только учатся держать вес. Неловкость накатила странной волной. Вчера он держал его за плечи, чтобы утащить в несуществующий лес. Сегодня держит, чтобы тот не ударил его. — Хватит, — спокойно сказал он. Без нажима. — Я её не трогаю. Сэм дышал часто, коротко. В глазах кипело — не то, взрослое «я тебя ненавижу», а упрямое: «не дам тебе её добить». Он почти физически прочитал это у него в зрачках. — Отпусти, — выдохнул Сэм, дёргаясь, но без настоящей попытки вырваться. — Она спала. Голос снизу — хриплый, сонный: — Сэм… Он дёрнулся так, будто его окатили водой. — Ты снова нарываешься, — проворчала Эмили. — Отойди. Она приподнялась на локте. Волосы в полном хаосе — не аккуратный «рабочий хвост», а честный, ночной: один вихор торчит вверх, другой — поперёк, будто она подралась с подушкой и проиграла. Поверх серого комбинезона на ней висела огромная, растянутая серая кофта — явно не по размеру, рукава почти закрывали пальцы. Один носок был на месте, второй куда-то исчез по дороге во сне — голая ступня выглядывала из-под одеяла, чуть подрагивая от холода. Глаза узкие от света ночника, она щурилась, как недовольный кот. И от этого выглядела не как строгий доктор Мур, «специалист медблока Тринадцатого», а как девчонка, которую слишком рано подняли. Гейл неожиданно для себя почувствовал, как у него внутри что-то мягко сдвинулось. Не в ту сторону, где войны, схемы и отчёты. В другую. Вот такую её Капитолий никогда не увидит по телевизору. Ни один эфир не покажет мешки под глазами и один носок. — Я вообще-то, — протянула она, зевая, — первый раз за три ночи выспалась без дежурств. — Попробовала сесть ровнее, поморщилась, когда спину свело. — Если кто-то будет устраивать тут драки — я начну колоть без наркоза. Всех. Последнее «всех» прозвучало по-подростковому, упрямо. Сэм перестал дёргаться. Запястья в руках у Гейла всё ещё были напряжёнными, но уже не пытались вырваться — только дрожали. На соседней стороне койки Мэтт уже сидел, свесив ноги на пол. Смотрел не на сцену, а куда-то мимо, как будто его вообще не касалось. Но в том, как он поднялся, не спеша, но сразу, было: «контроль включён». Он молча встал, протянул руку к тумбочке, где вечно стояла их общая пластиковая посуда. Достал стакан, набрал воды из бачка у стены — не спеша, стараясь не брякать. Вернулся и поставил стакан на край койки, туда, где Эмили могла дотянуться, не переворачиваясь. — Умойся, — сказал коротко. — Глаза как у дохлой мухи. Эмили уставилась на него узкими щёлками. — Спасибо, Мэттью, — буркнула. — Всегда мечтала услышать это первым делом с утра от родного брата. Но стакан взяла. Сделала пару осторожных глотков, будто проверяла, не растворили ли туда чего-нибудь особенно полезного. Горло у неё дрогнуло, когда вода прошла внутрь. Она чуть откинула голову назад, растянула шею, пытаясь выгнать из неё ночной спазм. Мэтт, не глядя, сунул ей в свободную руку резинку для волос. Обычный, домашний жест, отработанный годами. Как будто они были не под камнем, а в своём старом блоке наверху, где утро всегда начиналось одинаково: вода, резинка, попытка собрать хаос на голове в хоть какой-то пучок. Она автоматически стянула волосы повыше, со второго раза поймала выбивающиеся пряди, собрала в нечто, что формально можно было назвать хвостом. Мэтт в это время одной рукой поправил ей одеяло на коленях, чтобы не сползало. Сэм, видя, что она сидит, говорит, пьёт воду и сама командует, отпустил. Буквально. Его запястья дёрнулись, выскальзывая из пальцев Гейла. Ладони остались на секунду в воздухе — пустые. Гейл ослабил хватку, не задерживая. — Всё равно нечего тут… — пробурчал Сэм, уже отступая. Эмили метнула в него взгляд — не злой, предупреждающий. Из серии: ещё слово — и будешь выносить судороги на себе. Мэтт добавил свой: «пока хватит» — одним коротким, косым взглядом сбоку. Сэм смолк. Но сел так, чтобы оказаться между Эмили и проходом: на краю койки, плечом почти касаясь её колена. Ноги болтались над полом, но посадка была однозначно «пост караула». Гейл отпустил руки, отступил на шаг, давая им пространство. Эмили перевела взгляд на него. Ни тени вчерашнего ужаса. Ни «ну что, герой, добегался». Ни профессионального «так, у нас здесь нестабильный пациент, срочно фиксируем». Обычный, чуть уставший врачебный взгляд. — Голова как? — спросила она. Просто. Без префикса «после того, как ты чуть не устроил нам эвакуацию в никуда». Он пожал плечами, чувствуя, как отзываются мышцы. — Тяжёлая, — честно сказал. — Но… я помню, где мы. Уголок её рта дёрнулся. — Уже прогресс, — кивнула она криво. — Ещё пара ночей сна и будешь отличать санитарный блок от леса. И выглядишь уже не как труп. Он фыркнул, почти по-настоящему. Внутри медленно поднималось странное чувство. Не то, что обычно: не злость, не стыд, не это вечное «надо было сделать иначе». Благодарность. Не за седатив, не за инъектор, не за то, что он наконец вырубился. За то, что она не ведёт себя с ним, как с бомбой с разбитым таймером. Не ходит вокруг на цыпочках. Не смотрит, как на ходячий диагноз. Она могла закатить сцену — при всех прочитать лекцию про ответственность и «выставляешь семью под удар». Могла. Но… Вместо этого просто спросила, как голова. Через сутки после последнего удара сирены так и не завыли. Это само по себе казалось ошибкой системы. Будто кто-то наверху забыл нажать нужную кнопку — и камень над головой просто… молчит. — Сбор, — раздалось по сектору из динамика. — Выход из бункера по секциям. Готовность пятнадцать минут. Хейзел только вздохнула и потянулась за сложенными заранее постельными принадлежностями. Народ зашевелился. Одеяла, подушки, тонкие матрасы полетели в аккуратные стопки у стены. Люди собирали свои мешки с тем видом, будто боялись спугнуть это хрупкое «всё спокойно». Койн наконец дала сектору команду выбираться из-под земли. Гейл почувствовал, как внутри сразу встаёт по стойке что-то старое: не радость — готовность. Камень под ногами больше не качался. Но тело всё равно держалось так, как будто в любое мгновение его снова тряхнёт: плечи чуть подняты, мышцы спины подтянуты, взгляд цепляется за потолок, за стены, за стрелки на часах. — Не беги вперед всех, — негромко сказала рядом Эмили. Он даже не заметил, как она оказалась возле него. Волосы уже собраны в аккуратный хвост, комбинезон застёгнут до горла, поверх — тонкий белый халат. Под глазами — всё те же тени, но взгляд ясный. Вид у неё был такой, будто Гроп лично следил, чтобы она не пропускала ни одного приёма пищи. — Я и не бегу, — буркнул он, затягивая ремень. — Я вообще-то очень послушный. — Ты послушный как мина, — фыркнула она. — Снаружи молчишь, внутри уже тик-так. — Она быстро, почти незаметно, провела взглядом по его лицу, задержалась на глазах, на губах. — Голова кружится? — Нет, — честно ответил он. — Тяжёлая, но держится. — Руки? — кивнула на его пальцы. Он сжал кулаки, разжал. Мелкая дрожь всё ещё сидела где-то внутри мышц, но не трясла, как вчера. — Терпимо. Она чуть протянула руку, коснулась двумя пальцами его запястья, словно поправляла телебраслет. Пульс поймала наверняка. Кивнула сама себе. — Ладно. Будем считать, что ты условно пригоден. — Потом прищурилась: — Но если тебя наверху опять переклинит, я тебя официально спишу в медчасть и будешь неделю сортировать бинты под седативами, понял? — А ты умеешь угрожать, — хмыкнул он. — Не развалюсь. Она посмотрела ещё секунду, как будто хотела что-то добавить, но передумала. Только тихо добавила: — И да. Там сегодня будет толпа на лестнице. Не забывай дышать и считать вдохи, чтобы тебя снова не накрыло. Не геройствуй. Если станет плохо — скажешь, я постараюсь быть рядом. — Доктор, — протянул он, — у меня почётная задача, между прочим. — Какая ещё? — насторожилась. Он поморщился: — Гроп попросил… — слово почти застряло в горле, — присмотреть за тобой по дороге. Чтобы ты опять носом кровь не пустила. Так что если кому и скажут «не геройствуй», так это тебе. Она замерла на секунду, потом вздохнула так, будто ей выдали ещё одно ночное дежурство. — Отлично, — буркнула. — Теперь у меня персональный надзиратель. — Персональный сопровождающий, — поправил он. — Надзиратели у Койн. — Посмотрим, — пробурчала она, но уголок рта всё-таки дёрнулся. Они сдали постельные принадлежности на выдаче — матрасы в одну гору, подушки в другую. Хейзел прижала Пози к себе, проверила, чтоб Сэм и Мэтт держались поближе к Вику с Рори, потом махнула Гейлу: — Иди вперёд, о нас не волнуйся. Только… — она на секунду сжала его локоть, — возвращайся. Он кивнул, не доверяя себе говорить. Встал в колонну у двери, рядом с Эмили. Та поправляла ремни на своём небольшом рюкзаке, в котором наверняка было всё — от бинтов до запасного инъектора. Его выдал Гроп на случай, если ей по дороге станет плохо. Сектор выстроился в коридор. Металлическая дверь бункера скользнула в сторону с привычным шипением. Потянуло холодком из прохода. Люди двинулись вперёд. На полпути к выходу, у развилки, появился Боггс. Он шёл навстречу колонне быстрым, но не суетливым шагом. Лицо каменное, под глазами — мешки, как у всех, только на нём они смотрелись не усталостью, а ещё одним слоем брони. Рука легко коснулась локтя Китнисс — она шла немного впереди, среди первых. — За мной, — коротко сказал он ей. — И ты, Хоторн. Мур. — Голосом отметил их, как галочки в списке. — Одэйр, подтягивайся. Гейл рефлекторно шагнул вперёд. Эмили — рядом, подхватив рюкзак. Финник отлепился от стены у края колонны, бросив короткий взгляд на Китнисс и на него — привычно оценивающий. Люди сами расступались, пропуская. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с усталой завистью: «эти идут туда, где хоть что-то происходит». Кто-то отворачивался, будто не видел. Китнисс шла чуть впереди Боггса. Спина прямая, шаг ровный. Никакого «я только вчера чуть не заживо сварилась под бомбами». Лицо — собранное: подбородок сжат, взгляд вперёд. Ту Китнисс, которая в коридоре едва выдавила «Гейл…», он сейчас почти не узнавал. Расстояние между ними было смешным — пару шагов. Но ощущалось, как целый дистрикт. Она ни разу не обернулась. Он отметил это так же холодно, как отмечал повреждения в отчётах: факт. Символ пошёл по своим стрелкам. Боец — по своим. В груди что-то болезненно шевельнулось. Он привычно придавил. Сейчас не время. Коридор тянулся вперёд, лампы над головой мерцали ровной полосой. Слева и справа — незнакомые двери, таблички секций. На каждом шаге он, как всегда, отмечал: «выход», «аварийный», «перекрывается», «где можно укрыть двух, троих». Мозг всё равно работал в этом режиме, даже когда ничего не гудело. Лестница показалась неожиданно. — Вверх, — бросил Боггс. Ступени уходили куда-то в серый тоннель, поднимаясь прямиком в тот самый участок камня, где, казалось, живёт его ночной ужас. Ноги чуть напряглись. Спина дернулась — не от тяжести, от ожидания. Гейл поймал себя на том, что пальцы инстинктивно считывают шероховатость перил, как если бы это был край обломка в Двенадцатом. Эмили, шедшая рядом, чуть наклонилась к нему. — Дыши, — тихо, так, чтобы только он слышал. — Не забывай. Он фыркнул носом. — Дышу. — Отлично, — так же тихо. — Продолжай в том же духе. Она не держала его, не тянула. Просто была рядом. И от этого шаги давались легче, чем недавно в темноте, когда он тащил Хейзел и всех остальных в несуществующий лес. Они поднялись на одну площадку, вторую. Камень вокруг оставался цельным. Никаких трещин, никаких следов ударов — всё закрыто многоэтажной толщиной породы сверху. Потом был коридор — узкий, с более ярким светом и холодным воздухом. Потом лифт. Он дёрнулся, поехал. Не только вверх — он чувствовал, как кабину то слегка трясёт вбок, то тянет куда-то диагонально. Система ходов Тринадцатого жила своей геометрией, к которой он всё ещё не мог привыкнуть после шахты, где всё движение было простым: только вниз. Каждое кратковременное замедление, каждый незначительный толчок отдавался внутри знакомой дрожью. Мышцы автоматически напрягались, готовые к удару. Он снова начал считать вдохи. Раз. Два. Три. В углу зеркального металла мелькнул отражённый профиль Китнисс. Она смотрела не на него — в пространство перед собой. Рядом — Финник, перекинувший веревку через плечо, беззаботно на вид, но глаза — как сталь. Между ними тоже было что-то натянутое. Он видел, как она иногда чуть поворачивает голову к Одэйру, что-то коротко спрашивает. Как тот отвечает без шуток, серьёзно, реже — выдает реплику, от которой уголок её губ едва заметно двигается. Ему не нравилось, как это выглядело. Твоя проблема, — тут же отрезал внутренний голос. — Ты сам отступил. Она не обязана стоять в коридоре всю жизнь и ждать, когда ты научишься открывать рот. Лифт дёрнулся последний раз и остановился. Двери распахнулись напротив отдела спецобороны. Помещение, куда их привёл Боггс, выглядело как ещё один штаб: те же столы, те же экраны, карты, проводка по стенам. Только людей меньше и воздух тяжелее — от кофе. За столом сидели Койн, Плутарх, Хеймитч, Крессида и ещё несколько человек, которых он не знал по именам, но видел на совещаниях. У всех — одно лицо: выжатое, серое, глаза красные, движения экономные. Кто-то раздобыл кофе. Судя по реакции, это здесь считалось почти кощунством. Плутарх держал чашку обеими руками, словно её могли отобрать по приказу. При каждом шорохе пальцы крепче сжимали фарфор. Желудок болезненно сжался. Часть его тела отозвалась на запах так, как будто ему предложили выстрел, которого он давно ждёт. Койн даже не пыталась изобразить приветствие. — Вам пятерым, — сказала она сразу, не поднимаясь, — срочно необходимо переодеться и подняться на поверхность. Через два часа у нас должен быть ролик, демонстрирующий, что, несмотря на ущерб, нанесённый бомбардировками, наши военные силы и боевой дух по-прежнему крепки. — Взгляд скользнул по лицам и задержался на Китнисс. — И самое главное, что Сойка цела и невредима. Есть вопросы? «Конечно», — чуть не сорвалось у него. — «Например: у вас в графике есть пункт "дать людям просто пожить и выдохнуть"?» Он сжал зубы. Злые колкие вопросы миллионом жемчужин осели под языком, так и не прорвавшись наружу. Китнисс молчала. Лицо каменное. Вот здесь она была тем, кого от неё и хотели: символом. Гейл увидел, как её плечи ещё чуть ровнее распрямились — под взглядом Койн, под фразой «Сойка цела». Будто вместо спины у неё поставили жёсткий каркас. — Можно нам тоже кофе? — лениво спросил Финник. Голос у него был хриплый, усталый. Вроде бы шутка, но под ней — реальная просьба. Он смотрел не на Койн, а на чашку в руках Плутарха, как человек, который видел достаточно войн, чтобы знать цену глотку горячего. В комнате что-то едва заметно дрогнуло. Хеймитч презрительно фыркнул, Плутарх прижал чашку чуть ближе к себе, Койн даже взглядом не выдала реакции. У Гейла внутри всё-таки дернулось. Конечно. Одэйр. Всегда найдётся тот, кто может позволить себе вот так — бросить неуместную фразу в лицо президенту и выйти сухим. И, конечно, это не он. Ревность была не про кофе. Он видел, как при этих словах уголок губ Китнисс чуть дернулся. Почти незаметно. Не та улыбка, как в Лесу или у костра — совсем другая, уставшая, но всё равно — реакция. На него — нет. На Финника — да. Молодец, Хоторн, — сухо констатировала какая-то внутренняя часть. — Хотел быть тем, кто держит её, когда всё рушится. В итоге ты — тот, кто стоит сбоку и считает лестницы. Запах кофе снова ударил в нос. Он вдруг понял, насколько ему хочется этого глотка — не вкуса, а удара в систему. Ещё немного собьётся сердце, руки начнёт трясти, зато голова будет работать быстрее, чётче. По крайней мере, так казалось. Рядом едва заметно толкнуло локоть. Эмили. Она стояла на полшага левее, чуть позади. С виду — обычная медичка, вписанная в выжатый штаб. Но пальцы её коснулись его рукава так, словно проверяли шов. Он посмотрел вниз. Она ничего не сказала вслух. Только чуть-чуть качнула головой — один короткий, еле заметный жест. Взгляд скользнул на Плутарха, на его чашку, потом вернулся к нему. И, наконец, задержался у него на ключице, там, где сердце. «Не надо», — читалось в этом взгляде громче, чем в любой лекции. — «Тебя и так трясёт. Не подливай туда кипяток». Он собрался буркнуть что-нибудь вроде «я сам решу», почувствовал, как внутри, где-то под грудиной, ещё держится остаточная тяжесть ночного укола. Плечи помнили, как их заливали горячим, искусственным спокойствием. Сердце — как оно впервые за долгое время ударило без сирены на фоне. И вдруг понял, что не хочет сюда добавлять ещё один рывок. Ни чужой, ни свой. Сам от себя неожиданно он чуть заметно кивнул. Эмили отступила на полшага назад, как будто ничего и не было. «Послушался», — хмыкнул про себя. — «Вот до чего докатился, Хоторн. Доктор Мур говорит "фу", и ты сидишь без кофе, как примерный». — И всё равно мысленно отметил: спасибо. Койн продолжала говорить — про подготовку, про то, что костюмы уже готовы, про сроки. Гейл слушал только основные параметры: «два часа», «поверхность», «ролик». Слово «ролик» отчётливо звенело фальшивкой. Сверху только что пытались стереть их с лица земли. Они ещё даже нормально не посчитали, кто жив, кто нет. А уже нужны кадры. Он не смотрел на Койн. Он смотрел на Китнисс. Она стояла напротив стола, чуть выдвинувшись вперёд по сравнению с остальными. Как флаг, который поднесли ближе к камере. В её позе не было ни восторга, ни страха — только какая-то выученная готовность. Он поймал себя на том, что пытается вспомнить, как она выглядела в бомбоубежище, когда выдохнула его имя в коридоре. Там ещё были живые эмоции. Здесь — только что-то замороженное. Пропасть между ними росла не потому, что они редко говорили. А потому, что каждый раз, когда она надевала на себя «Сойку», всё остальное отступало. И он вместе с этим. Боггс коротко кивнул, принимая приказ. Хеймитч пробормотал что-то насчёт того, что «если мы все сдохнем на этом параде, виноват Плутарх и его сценарий». Кто-то из техников начал уже звать за собой Китнисс для подготовки. — Вопросов нет, — сухо сказал Боггс. — Время пошло. Гейл почувствовал, как внутри, сквозь усталость и тяжесть, поднимается знакомое упрямое: Ладно. Будет ролик — так будет ролик. Но если меня опять будут использовать как фон — хоть бы фон начал кусаться. Он мельком глянул на Эмили. Она уже проверяла что-то в своём рюкзаке: аптечку, бинты, тот самый инъектор, который он вчера прижал к плечу. На лице — привычная сосредоточенность. Её взгляд на секунду встретился с его. — Смотри под ноги, — коротко сказала она. — И по сторонам. — Всегда, — ответил он. Где-то впереди Китнисс уже разворачивалась к выходу вместе с Финником. Она прошла мимо него, достаточно близко, чтобы он почувствовал запах её кожи и стандартного стирального порошка Тринадцатого. Достаточно, чтобы не зацепиться взглядом. Она не посмотрела. Он смотрел ей вслед. И чувствовал, как между ними тянется невидимая линия, тонкая и натянутая, как леска в силке. И где-то рядом — другая линия: к Эмили, к её сухому «голова как?», к её пальцам на его запястье, к тихому молчаливому «не надо кофе». Первая резала. Вторая держала. Койн не пришлось повышать голос. — Доктор Мур. Солдат Хоторн. Останьтесь. Это прозвучало так же спокойно, как «через два часа ролик», но люди в комнате отреагировали мгновенно. Кто-то поднялся быстрее, чем собирался. Хеймитч, фыркнув, вывалился в коридор вместе с Плутархом. Боггс задержался на полушаге, будто готов остаться, если ей понадобится, но Койн едва заметно качнула головой: нет. Дверь закрылась. Тишина в комнате стала плотнее. Кофе пах ещё резче. Эмили стояла рядом — чуть позади, по левую руку. Когда её назвали «доктор Мур», она как-то незаметно выпрямилась и подтянула подбородок. Вдруг стало отчётливо видно, что халат на ней на половину размера больше, чем надо. Койн провела по ним взглядом так, как сканер проходит по чипу: сверху вниз, не задерживаясь. — Доктор, — ровно сказала она. — Во вчерашнем рапорте по нижнему сектору указан эпизод с солдатом Хоторном. Объясните, почему я узнаю об этом не от вас. Слово «эпизод» прозвучало так, будто речь шла о неисправности в системе вентиляции. Гейл поймал себя на том, что внутренне чуть сжался. Не от самой темы — от того, как легко его слабость превращают в строку отчёта. Эмили не сглотнула, не замялась. Просто чуть сильнее сжала папку в руках — и заговорила. — Я не посчитала это чем-то значимым, чтобы беспокоить вас. У солдата Хоторна, — сухо, почти монотонно, как на обходе, — ночью наблюдались острые стрессовые реакции. Дезориентация, чувствуемая угроза со стороны окружающего пространства, вспышка двигательного возбуждения, затруднённое дыхание. Каждое слово было как метка в карте. — Это было на фоне недавних бомбардировок, длительного пребывания в замкнутом помещении и накопленной физической усталости, — продолжила она. — Похожая симптоматика фиксировалась у ряда жителей сектора, особенно прибывших из Дистриктов. У трети людей — примерно. Панические атаки были не единичны. Люди нервничали, им казалось, что камень «давит», что воздуха мало. Закрытое пространство давило на нервную систему. «Панические атаки», — отозвалось у него внутри. Приятно не было, но она произносила это так, как будто речь шла не о нём, а о явлении в целом. — В случае солдата Хоторна, — она едва заметно перевела дыхание, — реакция была более выраженной, потому что он отвечает за семью, и по приказу Боггса за мою безопасность, и привык действовать, а не ждать. Отсутствие привычного выхода в виде действия усилило перегрузку. — Тон ни разу не дрогнул. — Мы купировали приступ малой дозой седативного препарата, без осложнений. Сознание он не терял, на контакт шёл, ориентировку в личности и времени не терял. Сейчас ориентирован, критика к произошедшему сохранена. Он слушал и ощущал странное раздвоение. Одна часть вспоминала, как он реально рвался куда-то в коридор, таща Хейзел за руку, как её палец вцепился ему в запястье, как Эмили толкала инъектор ему в руку. Другая — отмечала, как она аккуратно расставляет акценты: «накопленная усталость», «как у многих», «малой дозой», «ориентировку не терял». Она очень тщательно вычищала из рассказа всё, что могло звучать как «опасен». — Вы хотите сказать, — уточнила Койн, чуть склонив голову, — что его состояние сопоставимо с состоянием большинства, находившихся в бункере? — Сопоставимо, — кивнула Эмили. — По интенсивности выше среднего, по контролю — выше среднего. — Она выдержала паузу, прямую, чуть дерзкую. — Хоторн — один из немногих, кто в момент тревоги первым делом прикрывает других. Для семьи он, наоборот, стабилизирующий фактор. Их уровень тревожности снижается, когда он рядом. Он чуть дернулся. «Одним из немногих»… Насчёт «стабилизирующий» — спорно, вспомнив взгляд Пози утром. Но она говорила так уверенно, что это становилось почти правдой. Койн смотрела на Эмили не мигая. — Вы уверены, доктор, — спокойно спросила она, — что оставление бойца с подобными реакциями в секторе с гражданскими не создаст дополнительных рисков? Это был не вопрос. Это был нажим на слабое место: «если вы ошибётесь, виноваты будете вы». Эмили выдержала взгляд. Гейл видел, как у неё на шее едва заметно вздрогнул тонкий мускул — и тут же успокоился. — Статистически, — сказала она, — больший риск представляют люди с задержанными реакциями. Те, кто не проявляет ничего, пока не срывается без предупреждения. — Слова ложились ровно, как таблетки в лотки. — У солдата Хоторна реакции быстрые, понятные и связаны с конкретными триггерами: бомбардировка, замкнутое пространство, невозможность действовать. Он уже продемонстрировал способность брать их под контроль. И, как я сказала, он для своей семьи — ключевая фигура безопасности. Убрать его значит повысить уровень тревоги у пяти человек сразу. Она только что перевернула его ночной срыв так, что он вышел почти плюсом в отчёте. Койн чуть откинулась в кресле. Ладонь легла на стол рядом с чашкой, пальцы сложились в аккуратный треугольник. — Личная вовлечённость, доктор, — мягко заметила она, — иногда мешает объективности. Мягкость была хуже окрика. Гейл подобное уже слышал от начальства в шахте, когда кто-то начинал слишком рьяно защищать своих. Эмили не дёрнулась. — В обычных условиях — да, — согласилась она. — В нынешних — помогает соблюдать режим. — Она сделала крошечную паузу. — Люди лучше слушают того, кому доверяют. Солдат Хоторн слышит меня. Его семья слушает его. Для нас это удобная цепочка. «Для нас». Она очень аккуратно включила себя и Койн в одно «мы», будто они уже в одной системе координат. Койн перевела взгляд на Гейла. — Солдат Хоторн, — сказала она. — Как вы сами оцениваете своё состояние? Он почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ту самую привычную стойку «на проверке». Это был не вопрос врача. Это был вопрос командира, который решает: ресурс или риск. — Лучше, — коротко ответил он. — Ночью был… перегиб. — Слово «приступ» он сознательно обошёл. — Сейчас ориентирован полностью. Знаю, где мы. Что делаем. Готов выполнять задачи. Он говорил спокойно, но ладони были чуть влажными. Камень под ногами казался вполне реальным, но память всё равно держала, как потолок «полз» вниз. Взгляд Койн был тяжелее этого камня над головой. — Нам нельзя позволить себе непредсказуемые реакции рядом с нашим основным символом, — произнесла она ровным тоном. — Сойка должна оставаться Сойкой в любой ситуации. Вы это понимаете? Он проглотил привычный ответ про то, что он здесь не для того, чтобы беречь чей-то символ. — Понимаю, мэм, — сказал. — Рядом с ней я буду держать себя в руках. Если почувствую, что… — он на секунду поискал слово, — что меня ведёт, отойду. Не сорвусь в прямом эфире. Последнее прозвучало чуть жёстче, чем он хотел. Но Койн, кажется, это устроило. Она перевела взгляд снова на Эмили: — Доктор Мур. Насколько вы разделяете эту оценку? Опять — не вопрос. Приказ: либо подтвердить, либо подписать ему направление в медблок. Эмили вздохнула почти незаметно — не уставая, а собираясь. — При определённых условиях, — спокойно сказала она. — Если его не загонять снова на несколько суток в замкнутый бункер под бомбёжкой без выхода. Если у него будет понятная задача, а не только ожидание. Если при подготовке к ролику ему дадут чёткий план: где стоять, что делать, какие возможные риски. А также чуть повысить физические и умственные нагрузки…— Она перевела взгляд на Койн. — При этих условиях я считаю его безопасным для окружающих и функциональным для ваших задач. «Ваших задач». Не «наших». Очень тонкая разница. Гейл чуть приподнял бровь. Где-то между её словами «не загонять снова» и «чёткий план» он услышал аккуратный укол в адрес организации бункера. Так, чтобы нельзя было придраться, но было понятно: ночной бардак — это не только его вина. Койн тоже это услышала. Глаза её чуть сузились, но голос остался ровным: — То есть, пока он полезен, он остаётся в строю. При ухудшении состояния вы немедленно уведомляете меня. Напрямую. Минуя промежуточные уровни. Это уже было похоже на сделку. Эмили замерла на долю секунды. В этой доле секунды он успел подумать, что она сейчас скажет что-нибудь вроде «по уставу я обязана уведомлять начальство медблока». То, что должен сказать любой нормальный младший врач. Она этого не сказала. — Поняла, президент, — ответила она. Голос звучал на полтона ниже. — В случае повторения эпизодов я сообщу лично вам. «Лично вам» означало: она только что согласилась взять на себя ещё одну петлю. Между ним и Койн. Он посмотрел на неё. Это была всё та же девчонка из под одеяла с одним носком, которая ещё несколько часов назад ворчала про «колоть без наркоза». Только сейчас, в этой комнате, она говорила так, как говорят люди, которые выторговывают не лекарства, а сроки и судьбы. Ребёнок так себя вести не должен, промелькнуло. Ребёнок не должен стоять перед президентом и спокойно обсуждать, насколько «безопасен для окружающих» чужой ночной крик. Но Эмили стояла. И держалась так, как будто это обычная рабочая задача. — Хорошо, — сказала Койн. — В таком случае, доктор Мур, вы будете курировать состояние Хоторна в рамках предстоящей операции. — Она перевела взгляд на него. — Вас это устраивает, солдат? Он чуть усмехнулся уголком рта. — Мне уже выдали персонального надзирателя, мэм, — бросил он. — Почему бы не оформить это официально. Эмили едва заметно толкнула его локтем, взглядом давая понять: «не перегни». Койн этого, конечно, не пропустила. — Личная связь, — заметила она, — может быть либо слабостью, либо преимуществом. Надеюсь, вы оба будете помнить, в чью пользу она должна работать. Это было сказано спокойно, без угроз в явном виде. Но смысл был кристально чистым: «Если начнёте играть друг за друга, а не за меня — я вас разведу по разным полкам». — Да, мэм, — ответила Эмили. — Да, мэм, — повторил Гейл. Койн откинулась на спинку кресла. — Можете идти. Время до выхода сокращается. Нам нужен хороший материал. «Нам нужен хороший материал» — имелось в виду: кадры с Сойкой и её окружением. Они разом разжали плечи — он почувствовал это по себе, у Эмили это отозвалось лёгким движением шеи, будто она наконец позволила себе чуть расслабить мышцы. Когда дверь за ними закрылась и шум коридора накрыл плотную тишину штаба, Гейл выдохнул. — Ты только что записалась на роль ответственной за местного психа, — буркнул он, не глядя, пока они шли по коридору. — Поздравляю. — Ты только что обещал не сорваться в прямом эфире, — так же сухо ответила она. — Я теперь официально отвечаю, чтобы ты держал слово. Иначе меня отправят в карцер, а тебя — в изолятор под успокоительные. Он фыркнул. — Ребёнок, — пробормотал. — Должна была сейчас думать о том, как бы поспать лишний час, а не торговаться с президентом, чтобы меня не упекли в медблок. — Я не ребёнок, — бросила она, но без злости. — И если ты не заметил, президент только что дала нам обоим шанс побыть на свежем воздухе. Пользуйся, пока дают. Он глянул на неё из уголка глаза. Слишком по-взрослому она это сказала. Слишком спокойно. И от этого ещё сильнее хотелось, чтобы когда-нибудь ей дали хотя бы одну ночь поспать так, чтобы утром не надо было никого выгораживать. Ни его. Ни весь сектор разом. На поверхность они выходили плечом к плечу — формально. На деле между ними тянулся невидимый коридор. Китнисс — прямо, взгляд вперёд, челюсть сжата так, что чуть дрожит мышца у уха. Возле неё Финник, лениво помахивающий верёвкой, но по тому, как у него ходили глаза, было ясно: расслаблен он фальшиво. Чуть дальше — Крессида с камерой, оператор, второй; впереди — Боггс. Эмили шла рядом с Гейлом, по левую руку, рюкзак притянут к спине. Сначала — лестницы. Потом — коридор. Потом — лифт. Когда дверь открылась и их отпустило наверх, воздух ударил сразу. Холодный, сырой, с запахом осени. Сентябрь. Лёгкие вцепились в него жадно, как голодный в хлеб. Гейл вдохнул раз — глубоко, до боли под рёбрами. Второй. Третий. Воздух был не из бункера: в нём было место. Даже с примесью гари. Камень над головой ушёл. Камень под рёбрами — нет. Он поймал себя на том, что взгляд всё равно цепляется за небо, как раньше — за потолок. Ищет: откуда могли бы появиться планолёты. Их нет. Только мелкая, серо-синяя рвань облаков, обрезанная линией деревьев. Рядом кто-то дышал слишком часто. Он не сразу понял, что это не он. Китнисс. По тому, как у неё ходили плечи, как чуть заметно подрагивала рука, сжатая в кулак. Пальцы держали ветку так, будто она была единственной реальной вещью здесь. Горло тут же сжалось, как будто это его собственная дрожь. Хотелось сказать: «Потише, медленнее, считай вдохи, это же всё…» — но он споткнулся о внутреннее «кто ты ей такой, чтобы говорить». Так и шёл молча. Считал вдохи за двоих. Деревья впереди рвались, ломались, редели. Первая воронка обозначилась как провал в мире. По краям — серые камни, обрывки корней, земля, как взбитое тесто. Диаметр — такой, что в неё легко бы целиком вошёл Дом правосудия. Дна не было видно: только тёмная глубина. — Если бы кто-то остался на верхних уровнях, — сухо сказал Боггс, — живых не было бы. Гейл представил. Не хотел — а представил: их сектор, только не под сотней метров породы, а прямо здесь. Хейзел, Пози, братья — на этих верхних этажах. И над ними — вот это. Прим. Её упрямый кот, которого он вытаскивал последним, когда сирена уже почти утонула в гуле. Одна минута, один неверный шаг — и он бы не успел. На секунду всё внутри встало. Как будто кто-то дёрнул тормоз. Обещание данное Китнисс: «присмотрю за ней» — коротко вспыхнуло в голове, как искра от камня, и обожгло сильнее, чем запах гари. Желудок резко провалился вниз вслед за воображаемым потолком. Он чуть сильнее сжал ремень карабина. Под пальцами кожа натянулась, как струна. Обувь стояла крепко, но казалось, что земля под ней может в любую секунду сдвинуться и поехать к центру воронки. — Осторожнее, — пробормотал он, сам не зная кому. Ответ нашёлся сразу. Сбоку раздался лёгкий камешек: поскользнулся и покатился вниз. Эмили стояла близко к краю, слишком близко. Смотрела вниз — в эту черноту — слишком долго. Земля под её ботинком осыпалась, подошва поехала. Рука Гейла сработала быстрее мысли. Он рывком схватил её за локоть, дёрнул к себе так резко, что её рюкзак стукнул его по груди. Она выдохнула удивлённо, шагнула назад, почти в него. — Ты совсем? — огрызнулся он резко, громче, чем собирался. — Хочешь посмотреть, как с такой высоты летится? — Я… — она моргнула, вернула себе баланс, глянула на воронку ещё раз, как будто проверяла, сколько ей там оставалось. — Землю анализировала. — Анализируй отсюда, — не отпускал он. Пальцы сжали её локоть так, что она поморщилась. — Полметра ближе — и я тебя потом по камням собирать буду. Если что-то останется. Съёмочная группа остановилась. Оператор чуть приподнял камеру — кадр, конечно. Крессида коротко свистнула: — Медблок, давайте без падений в кадре. У нас на сегодня другой сценарий. Смешок раздался где-то справа. Один. Нервный. Боггс обернулся. Окинул взглядом край воронки, Эмили, ладонь Гейла на её локте. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. — За капитолийцами, — негромко сказал он, — и правда глаз да глаз нужен. Эмили вспыхнула — не от обиды, от того, что попали в точку. Гейл ощутил, как у него под пальцами напряглись мышцы. — Да я не… — начала она. — Ты сейчас ничего, — отрезал он. — Ты сейчас идёшь рядом. — И, не дожидаясь ответа, чуть подтянул её к себе, перехватив хватку поудобнее. — Пока мы ходим мимо дыр, ты у меня под надзором, ясно? Она фыркнула, но руку не выдернула. Только чуть двинула плечом, поправляя рюкзак. — Да, солдат Хоторн, — проворчала она себе в воротник.— Только не говори, что тебе неинтересно, что за гадость они сюда скинули. — Интересно, — буркнул он. — Но не настолько, чтобы скидывать тебя вниз для подробного анализа. Китнисс, проходя мимо, бросила на них короткий, непонятный взгляд. Это почему-то больнее кольнуло, чем если бы она остановилась и сказала что-нибудь острое. Чем дальше от леса, тем меньше было живого. Металлические заборы, обгоревший учебный полигон, серый бетон. Остатки того самого верхнего уровня, где когда-то было окно жилого блока, в котором жила Китнисс. По пути к осыпавшемуся парадному входу он первым заметил неладное. Может, потому что глаза и так искали всё, что выбивается из общей картины: цвет, движение, блеск. Среди пепла и серых камней что-то было слишком живым. — Стойте, — вырвалось у него. Он кивнул вперёд. — Там. Все остановились. Сначала никто не понял, о чём он. Потом увидели. Розы. Розовые и красные, россыпью по земле. Слишком правильные, слишком ровные, как если бы их только что вынули из картонной коробки и высыпали на бетон. Китнисс замерла. На секунду показалось, что она просто смотрит. Потом: — Не трогайте! — голос её сорвался почти на крик. — Не смейте трогать! Запах ударил в нос. Не дым, не железо, не пыль. Приторно-сладкий, насыщенный, липкий. Не тот, что бывает у букетов на свадьбах в Двенадцатом, — этот был другой, как сам Капитолий: слишком много всего. Сердце на секунду сбилось с такта. Сладость почему-то смешалась в памяти с кровью и горячим камнем — стен, мостовых, тел. Она объясняла остальным, запутавшись в словах, что это от Сноу. Голос у неё дрожал так, будто в каждой фразе застревала заноза. Эмили, стоявшая подле него, смотрела на цветы иначе. Не как на угрозу, а как на образец. — Это не обычные, — тихо сказала она, так, чтобы слышал только он. — Их выводили специально. Стабилизированный сорт. Они почти не вянут. — Все цветы вянут, — отозвался он мрачно. — Эти — нет. — Она прищурилась. — Ну, почти. Они стареют очень медленно. Цветут сколько угодно при правильной температуре. Можно держать круглый год в идеальном виде. Почти бессмертные. «Как Сноу», — хотел сказать он. Промолчал. — Зачем вообще кому-то такие? — выдавил. — Чтобы напоминать, — пожала она плечом. — Что он есть. Что он везде. Даже там, где его быть не должно. — Она посмотрела на Китнисс. — И чтобы тот, кому это предназначено, каждый раз думал только о нём. Гейл посмотрел туда же. Китнисс стояла так, словно эти цветы ударили её не в нос, а в грудь. Пальцы сжались так, что побелели костяшки. «Он жив, — пронеслось. — Пит жив. И его ей показывают вот так — через цветы». Желудок скрутило сильнее, чем от запаха. Люди в защитных костюмах аккуратно собирали розы в тачку, как радиоактивный мусор. Он смотрел, как цветок за цветком исчезает с земли, и думал, что столько усилий — ради того, чтобы напомнить одной девчонке, кто у кого в руках. Съёмку развернули быстро. Камеры, угол, свет — даже здесь, среди развалин, Крессида умела найти ракурс так, чтобы и разрушения были видны, и символ стоял ровно там, где нужно. Гейл с остальными отодвинулся чуть в сторону. По линии — охрана, Боггс, Финник, Эмили, несколько техников. Он занял место так, чтобы видеть площадку, видимый горизонт и край очередной воронки разом. Пальцы всё ещё держали Эмили за локоть; она пару раз попыталась его скинуть, потом махнула рукой и просто стояла рядом. — Тринадцатый дистрикт только что пережил удар, — говорила Крессида мягким, но уверенным голосом. — Расскажи, что ты при этом чувствовала. Китнисс начала по тексту. Про «глубоко под землёй», про «опасности не было», про «Тринадцатый живёт и здравствует». Голос у неё сначала был ровный. Потом — сбился на слове «вместе». Гейл заметил это раньше, чем камера. Мелкая дрожь в горле. Как будто там застрял кусок. Руки: одна бессильно висит, другая судорожно сжимается и разжимается, будто пытается ухватиться за что-то, чего нет. — Попробуем ещё раз, — спокойно сказала Крессида. — Тринадцатый живёт и здравствует, и я вместе с ним. — Тринадцатый живёт и… — голос сорвался. — Нет. Гейл не слышал, как Крессида тихо подбадривает. Он слышал другое. Удар сердца. Её — где-то там. Свой — здесь, в груди, но зачем-то синхронный, как ему казалось. Китнисс тряхнула руками, как будто хотела сбросить с пальцев воду. Уперла кулаки в бёдра, потом опустила руки по швам. Рот приоткрыт, как у человека, которого тошнит. «Держись, — хотелось сказать. — Просто скажи и иди. Мы вытащим Пита. Как-нибудь. Я…» — язык сам по себе прикусился. Слова застряли в горле. Он не имел права обещать то, чего не знал, как сделать. — Её накрывает, — шепнула рядом Эмили, больше себе, чем ему. Китнисс попыталась ещё раз. Не успела. Сначала ему показалось, что она кашлянула. Потом понял: нет. Это был первый всхлип. Она разрыдалась так резко, будто кто-то выдернул шпиль, державший её изнутри. Ни аккуратных слёз, ни красивой дрожи. Просто её согнуло пополам на крике, который она пытается задавить в себе — и не успевает. — Выключай, — тихо сказала Крессида оператору. — Что с ней? — донёсся до уха недовольный шёпот Плутарха, который недавно к ним присоединился. — Она поняла, зачем Сноу нужен Пит, — отозвался Финник. Голос у него был не насмешливый — хриплый, как у человека, который говорит о собственном опыте. Гейлу хватило этих слов. Картинка сложилась полностью. Розы. Интервью. Студия. Пит, который жив, но — там. Каждый кадр с ней здесь — удар по нему там. Желание убить Сноу стало таким простым и чистым, как желание вдохнуть. Один раз — и чтобы этот старый мерзавец перестал существовать. Чтобы Китнисс перестала вот так корчиться из-за него. Руки сами сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. По спине прошёл знакомый, мерзкий холодок, как перед взрывом. Воздух вокруг чуть стиснулся. Эмили стояла рядом, и он видел, как она смотрит не на Китнисс, а на его пальцы, на плечи, на дыхание. Проверяет. Считает вдохи вместе с ним. Китнисс тем временем уже держал Хеймитч. Он подскочил быстрее всех, перехватил её за плечи, за запястья, прижал к себе, чтобы она не разбила себе что-нибудь об куски бетона. Она билась в его руках как раненая птица — не узнавая никого вокруг. — Всё, детка, всё, — шептал он ей в волосы. — Тише. Дыши. — Пит… — выдавила она сквозь рыдания. — Они его… из-за меня… Гейл не пошёл к ним. Ноги хотели — руки уже почти дернулись. Но между «хотел» и шагом всё-таки оказался холодный остаток рассудка: «Ты здесь — не для этого. Ты не тот, кого она зовёт. Ты тот, кто стоит в стороне и смотрит». Жгло не хуже ожога. Сдвинулась Эмили. Она шагнула вперёд так, как делает на обходах: спокойно, быстро, без лишних движений. Одной рукой откинула в сторону пол халата, другой — уже достала инъектор. Вся сцена заняла меньше секунды. — Держите её, — коротко бросила Хеймитчу. Он перехватил, прижал крепче. Укол — быстрый, точный. Кислая химия, от которой обычно странно ноет кожа, ушла в вену Китнисс. — Маленькая доза, — негромко сказала Эмили тем, кто мог услышать. — Просто чтобы она перестала рвать голос. Остальное сделает сон. Гейл видел, как у Китнисс постепенно меняется дыхание. Сначала — всё ещё рваное, с рыданиями, потом — тяжелее, глубже. Плечи перестали дрожать, пальцы ослабли. Голова свесилась на плечо Хеймитчу. В груди у него вдруг стало очень пусто. Как будто вместе с её криком вынули воздух. — Она успокоилась? — спросил Плутарх, начиная уже думать о кадрах. — Она выключилась, — отрезал Хеймитч. — Почувствуешь разницу — поймёшь. Финник всё это время стоял чуть поодаль. По его лицу было видно, что каждое слово про Пита ударило и по нему. Щёки втянуты, глаза блестят слишком ярко. Верёвка в его руках двигалась, как живая. — Он будет говорить через него, — хрипло сказал Финник в пространство. — Через мальчика с хлебом. Каждый раз, когда она откроет рот, старик будет крутить нож у него под рёбрами. — Его взгляд метнулся к Плутарху. — Вы хотели символ — вы его получили. Символ с поводком. Охрана напряглась. Боггс сделал полшага вперёд, чисто автоматически. Один из солдат чуть сдвинул руку к оружию. Гейл почувствовал, как у него внутри всё опять готовится к броску. Финник дернулся — на шаг, ещё на один, как будто собирался идти куда-то, где его давно ждут. Лицо перекосилось — не от злости, от боли. Эмили уже была в движении. Гейл даже не сразу понял, куда. Только увидел, как она, держа инъектор в пальцах, смещается к Финнику. Без тени страха. Как к очередному раненому, которого нужно остановить, пока он себе что-нибудь не сделал. — Не лезь! — рявкнул сам не зная зачем и встал между ними, как щит. Финник дернулся и посмотрел на него. Взгляд был неосознанный, распахнутый, как у человека, который уже наполовину ушёл в свои воспоминания. — Отойди, Гейл, — негромко сказала за его спиной Эмили. — Он сейчас не видит, кто перед ним. Это было правдой. Финник не видел никого вокруг, кроме своих призраков. Гейл замер на долю секунды. Если он сейчас продолжит стоять, всё сорвётся в драку — а это последнее, что им нужно рядом с полусобранной съёмочной группой и выключенной Китнисс. Он чуть сдвинулся в сторону. Не полностью, но достаточно, чтобы создать проём. — Одэйр, — тихо сказала Эмили, подходя к Финнику с боковой стороны, — смотри на меня. Он дернул взгляд. Этого хватило. Укол. Он даже не успел выругаться. Только моргнул, глядя на неё так, будто не верил, что кто-то осмелился. — Небольшая доза, — ровно повторила она. — Иначе ты сейчас сам себя разнесёшь. Всё хорошо. Финник попытался что-то сказать, язык запутался. Ноги подчёркнуто уверенно сделали два шага — и всё. Плечи осели. Его подхватили два солдата, аккуратно усадили на разбитую ступень. Гейл смотрел на Эмили. Та же рука. Тот же инъектор. Чуть дрожащие пальцы — не от страха, от выброса напряжения. «Этим же уколом, — пронеслось, — она вчера могла выключить и меня. Не выгораживать сегодня перед Койн, а просто отправить в медблок, как ещё одного, с кем опасно выходить на поверхность. Но она этого не сделала. Она дала мне выбор. И сейчас, при всех, ставит под укол тех, кого надо, не оглядываясь, как это будет смотреться в отчётах». Насмешка Боггса про «капитолийцев» сейчас странно зазвучала по-другому. Ребёнок она или нет — но в этот момент выглядела взрослой до противного. Когда Крессида наконец махнула рукой: «На сегодня хватит», площадка начала рассасываться. Китнисс унесли обратно вниз — Хеймитч и двое солдат. Финника увели рядом, он ещё пытался что-то бормотать, но язык уже заплетался. Плутарх увлёк Боггса куда-то обсудить, как они будут монтировать всё это в «вдохновляющий материал». Гейл остался наверху, у края развалин. Воздуха вокруг стало много, но он всё равно был каким-то чужим. Лёгкие брали — а легче не становилось. Вместо крика, который рвался из груди, поднималась знакомая дрожь в пальцах, в коленях, в челюсти. Он отошёл чуть в сторону, за полуобрушенную бетонную плиту, где его не сразу было видно с площадки. Руки сами нашли карман. Там — тонкий, до неприличия лёгкий свёрток. Сигарета. Он давно уже не тянулся к ним — сначала некогда, потом Хейзел посмотрела так, что стало стыдно. Эти дни — тем более, под землёй дым резал бы их всех. Сейчас было плевать. Пальцы чуть тряслись, пока он разворачивал бумагу. Запах высушенного табака ударил в нос, смешался с гарью, с призраком роз. Он нащупал спичку, чиркнул о бетон. Пламя вздрогнуло от ветра, почти ушло, но он прикрыл ладонью, втянул дым. Горло обожгло сразу. Лёгкие отреагировали кашлем, такой грубой, выдирающей попыткой избавиться от всего этого, что он сам чуть не выругался. Но через пару затяжек дрожь в пальцах стала меньшей. Голова — тяжелее. Мысли — медленнее. Дым шёл вверх, смешиваясь с серым небом. С таким же успехом можно было запускать сигналы в никуда. — Знаешь, что это официально запрещено? Курить в неположенных местах? — раздалось рядом. Он дёрнулся — не от голоса, от того, что кто-то подкрался так близко, а он не услышал. Эмили опёрлась плечом о ту же плиту, глядя на него. Нос немного сморщен от запаха, глаза всё ещё уставшие, но ясные. — Много чего запрещено, — хрипло отозвался он, выпуская дым в сторону от неё. — Например, использовать седативы на съёмочной площадке без разрешения Плутарха. Она чуть усмехнулась. — Плутарх может подать жалобу Койн, — отрезала. — Меня не накажут. Я действовала по медицинским показаниям. — Я тоже, — буркнул он. — Самолечение. Он затянулся ещё раз, чувствуя, как тёплая тяжесть растекается по груди. Так себе лекарство, но сейчас оно хотя бы делало одно: давило желание швырнуть камнем в каждую розу, в каждый экран с лицом Сноу, в каждый объектив. — Не делай этого при детях, — тихо добавила она. — Плохой пример. — Не буду, — кивнул он. — При детях — нет. Но ты не в счёт. Они молчали какое-то время. С площадки доносились звуки — разговоры, скрежет тачек, где-то ругался техник, снимая заевшую батарею. Из бункера тянуло теплом и тухлым воздухом. — Пит жив, — сказала Эмили вдруг. Он вскинул на неё взгляд. — Ты уверена? — слова прозвучали грубее, чем он хотел. — Иначе Сноу бы не возился с розами, — пожала она плечом. — Он бы просто показал ей труп и сказал: «Вот, это из-за тебя». Он использует Пита, потому что знает, что так больнее. Значит, Пит им нужен живым. Пока. «Пока» резануло не хуже ножа. — И что, — спросил он, — мы должны радоваться? — Нет. — Она слегка качнула головой. — Но это точка опоры. Живой враг, живой заложник. С этим хоть можно работать. С мёртвым — только траур. Он опёрся затылком о бетон, зажмурился на секунду. Картинка сложилась до конца: Китнисс, которая не может произнести одну фразу, потому что за каждым слогом — чужие крики. Пит, которого он практически не знает, но который для неё — всё. Сноу, который держит их обоих, как руку и сердце одной системы. И он сам — где-то сбоку. Тот, кто всегда хотел быть тем, кто прикрывает, а оказался тем, через кого другие готовы бить, если понадобится. — Он её разрушит, — тихо сказал он. — И его. И нас всех, если потребуется. — Если мы дадим ему такую возможность, — отозвалась Эмили. Он посмотрел на неё. — Ты правда веришь, что у нас тут есть много вариантов? Она задумалась на секунду, уставившись куда-то в сторону, где серый бетон сходился с серым небом. — Я верю, — медленно сказала она, — что пока ты можешь сам решить, курить тебе или нет, идти ли тебе к ней или стоять здесь, — у тебя ещё есть выбор. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Вчера ночью я могла выключить тебя так же, как сейчас их. Не выключила. Значит, ты тоже ещё не только картинка для чьего-то ролика. Он хмыкнул, выпуская последнюю струйку дыма. — Ты слишком по-взрослому говоришь для того, кого чуть не унесло в воронку, — буркнул он. — А ты слишком по-детски смотришь на каждую её слезу, — парировала она мягко. — Это не отменяет того, что внизу нас уже ждут. Он затушил сигарету о бетон, аккуратно, чтобы не было видно огарка. В груди по-прежнему было пусто, но руки дрожали меньше. Воздух всё так же пах гарью и чужими цветами, но он уже не задыхался. — Пошли, — сказал он. — Пока нас не начали разыскивать по всему бункеру. — Пошли, — согласилась она. Он шагнул к входу, бросив напоследок взгляд на площадку, где недавно стояла Китнисс. Пятно от её ботинка ещё было видно в пыли. Заметное только ему. Он поймал себя на мысли, что всё равно будет идти туда, где она. Даже если это будет значить — снова стоять в стороне, пока её держат другие и вкалывают ей уколы. Любовь к ней уже разбирала его изнутри не хуже тех бомб, что оставили воронки. Но он всё ещё стоял. Дышал. И, чёрт бы его побрал, собирался использовать каждый вдох. Зал для совещаний всегда казался ему слишком светлым. Лампы били сверху ровно, без тени, пустые стены отражали свет, столы стояли в строгих рядах. Экран с картой Капитолия занимал полстены, как мишень. Запах — кофе, бумага, пластик от приборов. Ни земли, ни дыма. Гейл стоял чуть в стороне от главного стола — там, где обычно место для «полевых»: Боггс, охрана, иногда технари. Эмили — левее, ближе к стене, но на одной линии с ним. Халат сменён на обычный комбинезон, поверх — жилет с нашивкой медблока. Папка в руках, пальцы белеют на краях. Койн сидела по центру, как всегда. Спина прямая, руки сложены, серебристый волос собран в тугой пучок. Рядом — Плутарх, Хеймитч — развалился на стуле, но взгляд трезвый, цепкий. По краям — люди, чьи имена Гейл не запоминал: у каждого своя папка, свои графики, своя версия войны на бумаге. — Итак, — говорил Плутарх, поводя пальцем по карте Капитолия. — У нас есть активы в городе. Люди, которые ещё не «засветились». Если задействовать их сейчас, есть шанс вытащить заложников живыми. Слово «заложники» повисло в воздухе тяжелее остальных. На экране зелёным подсветились точки. Незнакомые названия улиц. Там, наверху, где Сноу снимает свои передачи. Там, где показывают Пита. Гейл почувствовал, как в груди сжалось. Кожа на спине чуть вспотела под рубашкой, хотя в зале было прохладно. Он смотрел на карту, а перед глазами — не линии улиц, а лицо Китнисс, перекошенное на площадке от крика, и её «Пит… из-за меня…». — Риски колоссальные, — продолжал Плутарх, и голос у него ровный, почти радостный. Он любил слова «колоссальные» и «невиданные». — Мы потеряем часть наших агентских сетей. Возможно, людей. Но… — он развёл руками, как будто показывая весы, — мы и так теряем людей каждый день. А здесь у нас есть шанс. — На что? — хрипло спросил Хеймитч. — На красивую сказку? — На то, чтобы вернуть Пересмешнице голос, — холодно вставила Койн. — Пока Сноу крутит нож у горла Мелларка, она не работает на нас. Она не функционирует. Я думаю, вы это уже заметили. Гейл напрягся. Лопатки сжались, как будто на них положили ещё один груз. Она произнесла это так, будто говорила не о человеке, а о сломанном аппарате. — Мы не можем позволить себе роскошь терять основной символ повстанцев, — продолжила Койн. — Ни психологически, ни информационно. Как тогда на арене мы сделали всё, чтобы вытащить её, — она кивнула в сторону Хеймитча, — так сейчас делаем всё, чтобы убрать с доски главный инструмент давления. «Инструмент давления» — так же спокойно, как «столовый набор». Плутарх подхватил: — И это не один Мелларк. Там Энни Кресте для Одэйра, ещё несколько… — он пролистнул список, — значимых фигур. Мы убьём двух зайцев: спасём заложников и нанесём удар по уверенности Капитолия в собственной неприкосновенности. «Энни», — отозвалось внутри. — «Пит. Другие». Лица, которых он почти не знал. Но перед ними — лицо, которое он знал лучше всех. — Боггс, — сказала Койн. — Ваша оценка? Боггс стоял прямо, руки за спиной. Лицо каменное, только под глазами — тени. — Мы можем сформировать группу из тех, кто умеет работать по плану, — ответил он. — Выйдем под прикрытием ударов в других секторах города. Задача: вытащить, выйти, минимизировать шум. Нужны люди с хорошей подготовкой и устойчивой головой. Слово «устойчивая» слегка зацепило. Гейл не отреагировал лицом, только пальцы чуть сильнее сжали край стула. — Добровольцы? — спросила Койн. Вопрос, на который ответ она уже знала. Боггс только начал перечислять требования, когда Гейл услышал свой голос раньше, чем понял, что говорит: — Я пойду. Это прозвучало почти спокойно. Не броском, не криком. Просто факт. Как утреннее «обещаю» Пози. Внутри, под этим спокойствием, всё чуть качнулось. На секунду он почувствовал тот самый провал, как перед воронкой. Потом — привычная тяжесть: не «страшно», а «так надо». — Естественно, — пробормотал Хеймитч, закатив глаза. — Кто бы сомневался. Боггс лишь кивнул, будто это было записано в плане ещё до начала собрания. — Одэйр тоже идёт, — добавил он. — Его навыки и знание города слишком полезны, чтобы оставлять его здесь. Плутарх закивал, что-то записывая. Койн откинулась в кресле. — Итак, — произнесла она. — У нас есть опытный командир, — кивок Боггсу, — подходящие бойцы, агентура на месте и веская причина. Она сделала паузу — не театральную, точную. — Остался один вопрос, — сказала она и перевела взгляд на Эмили. — Доктор Мур. Гейл почувствовал, как его плечи чуть напряглись. В груди стало теснее. Эмили стояла ровно, но он видел, как по горлу у неё прошла сухая волна — сглотнула. — По Одэйру — нет, президент, — сказала она неожиданно жёстко. — В его состоянии участие в операции по спасению заложницы, с которой он напрямую эмоционально связан, да ещё в Капитолии, где его держали, — прямой риск срыва. Он триггерится на упоминание Энни, реагирует импульсивно. Если вы его возьмёте, вероятность того, что он сорвёт план, намного выше нормы. Как врач я должна рекомендовать: Одэйра в этот рейд не включать. — Что по Хоторну? Утром вы уже давали мне оценку состояния Хоторна, — напомнила Койн. — Сейчас ситуация иная. — Взгляд лёг на Гейла, будто проверял реакцию. — В операции будет задействован человек, которого любит Сойка-пересмешница.— Она вернула глаза к Эмили. — Как вы думаете, доктор, способен ли солдат Хоторн оставаться… — она чуть склонила голову, выбирая слово, — продуктивным, если основной целью миссии станет спасение Мелларка? В комнате стало тихо. Даже Плутарх перестал шуршать бумагой. Гейл понял сразу. Она не спрашивала «здоров ли он». Она спрашивала: «Не прихлопнет ли он соперника по дороге?» И, главное: «Пойдёт ли он туда не ради дела, а ради девчонки, которая смотрит на другого?» Горло словно пересохло. В висках глухо ударило. Не от обиды — от того, насколько открыто и спокойно Койн вытащила их чувства на стол, как ещё одну карту. Он не отвёл взгляда. Смотрел на край стола, пока Эмили говорила. Она на секунду встретилась глазами с ним. В этом взгляде было короткое: «молчи». Потом она повернулась к Койн. — Да, президент, — сказала она, и голос у неё был ровный. — Я считаю, что солдат Хоторн справится. — Обоснуйте, — мягко попросила Койн. Эмили чуть выпрямилась. — Он лучше всего работает в условиях чёткой задачи и высокой нагрузки, — начала она. — Пока у него в руках оружие и перед глазами конкретная цель — он стабилен. — Она не произнесла «в отличие от бункера», но это висело в воздухе. — Здесь задача ясна. Войти. Вытащить заложников. Выйти. Койн слушала не моргая. — Что до личного фактора… — Эмили запнулась буквально на полслова, потом продолжила, — он, наоборот, служит дополнительным стимулом. — Она чуть перевела дыхание. — Да, Хоторн привязан к Эвердин. И да, он понимает, что Мелларк для неё важен. Это не мешает, а помогает. Он будет драться за него так же, как за любого из своих. Или больше. Гейл впервые за всё время перевёл на неё взгляд полностью. Она только что спокойным тоном выложила на стол то, что он сам до конца себе не формулировал. «Да, любит. Да, понимает. Да, всё равно пойдёт спасать того, кого она ждёт». Внутри коротко сжалось — не от того, что это услышали другие. От того, что это правда. Хеймитч усмехнулся вполголоса, но ничего не сказал. Плутарх притих, наблюдая за Койн. — Вы думаете, он не попытается… — Койн чуть приподняла бровь, — устранить конкурента? Ситуации бывают непредсказуемыми. Фраза прозвучала так спокойно, что на секунду он увидел эту картинку почти физически: коридор Капитолия, Пит, он сам, один неверный выстрел — и всё можно списать на «дружественный огонь». Кровь словно отхлынула от лица. В пальцах мелькнула холодная дрожь. Эмили ответила сразу. — Нет, — коротко сказала она. — Не попытается. Койн чуть сузила глаза. — Почему вы так уверены, доктор? Эмили на секунду опустила взгляд в папку, словно проверяя записи, которых там не было. Потом подняла голову. — Потому что он уже делал выбор не в свою пользу, — тихо сказала она. — Не один раз. — И добавила чуть громче: — И потому что он слишком хорошо понимает, что будет с Эвердин, если Мелларк умрёт по его вине. Или из-за его ошибки. Для него она важнее собственной ревности. Слово «ревность» тихо легло на стол, как нож. Гейл почувствовал, как в животе что-то медленно опускается вниз. Вспышки: Китнисс в больничной палате, её лицо, когда она звала Пита, как она рвалась к нему, как к воздуху. И он сам — в дверях, лишний. Он не спорил. Не потому боялся, что его разобирают на части при всех. Потому что спорить было не с чем. Койн перевела взгляд на него. — Солдат Хоторн, — сказала она. — Вы согласны с оценкой доктора Мур? Он вдохнул, чувствуя, как воздух царапает горло. — Да, мэм, — сказал. — Я понимаю, что на кону. — Пальцы сами сжались в кулак, он заставил их разжаться. — Если Мелларк останется там, Эвердин вы не получите. Нормальную. — Слова давались тяжело, но выходили ровно. — Если его вытащим, она будет работать. Это задача первостепенна. Он не сказал «ради неё». Не сказал «готов умереть». Но это и так ясно читалось по тому, как он стоял. По тому, как сжимал челюсть, когда произносил чужую фамилию. Хеймитч скривился, но взгляд был — уважительный, как бы ему ни хотелось ворчать. Плутарх облегчённо выдохнул. Боггс кивнул едва заметно: «понял». Койн повернулась к Эмили ещё раз — коротко, как к инструменту проверки. — Что по физической части? — спросила. — Мы не можем позволить себе, чтобы у бойца в Капитолии… — она чуть скривила губы, — случился очередной эпизод. У слова «эпизод» был вкус металла. Эмили не сбилась. — На данный момент его состояние стабильное, — ответила она. — Последнюю ночь он спал. Реакции отслеживает, при первых признаках перегрузки умеет переключаться на счёт, на действие. — Она чуть кивнула на его плечи: — Физически выдержит. Перед вылетом я проведу дополнительный осмотр и дам рекомендации Боггсу. Боггс утвердительно кивнул, не возражая против «рекомендаций». — Хорошо, — подытожила Койн. — В таком случае, солдат Хоторн входит в группу. — Она перевела взгляд по кругу. — Операция крайне рискованная. Наши люди могут погибнуть. Но они и так гибнут каждый день, как верно заметил Плутарх. Разница в том, что в этот раз мы, возможно, вернём не только бойцов, но и наш главный информационный ресурс в рабочем состоянии. Гейл опустил взгляд на стол, чтобы никто не видел, как у него напряглись губы. — Боггс, — продолжила Койн, — приступайте к формированию команды. Доктор Мур, подготовьте медикаментозное обеспечение, ориентируясь на котокомбы Капитолия. Хеймитч, — она повернулась к нему, — подготовьте Эвердин к тому, что мы делаем всё возможное. Но обещаний не давайте. — Всегда так и делаю, — хмыкнул Хеймитч. — Обещаю только самые худшие варианты. Смеха не было. Только лёгкое выдохнутое «ха» у кого-то на краю стола. Совещание начали сворачивать. Стулья заскрипели, бумаги зашуршали. Люди потянулись к выходу, каждый — со своей задачей. Гейл остался стоять секунду дольше. Он чувствовал, как по спине стекает тонкая полоска пота. Ладони влажные, но он не вытирал их о штаны — просто сжал и разжал пальцы пару раз. В груди — странное ощущение: смесь страха, решимости и какой-то тихой обречённости, как перед хорошей охотой, на которую идёшь без права вернуться с пустыми руками. Коридор после совещания гудел, как старый трансформатор: гул голосов, шаги, шорох бумаг. Люди выходили из зала быстрыми, короткими рывками — каждый уже тащил в голове свой кусок операции. Гейл тоже хотел просто уйти. Найти Хейзел, сказать… что-то. Зайти к братьям. Проверить, как Пози. Потом — медпункт, в оружейную, в тренировочный. Забивать голову конкретными задачами, пока всё внутри не уляжется. Не успел. — Хоторн, — негромко, но так, что звук лёг прямо между лопаток. Эмили. Стояла у стены в стороне от основного потока, будто просто ждала кого-то. Взгляд — слишком спокойный для человека, который только что согласился отвечать перед Койн за чужую голову. — Что? — выдал он грубее, чем хотел. — Идём. — Она не спросила. Констатировала. Пальцами чуть тронула его рукав и кивнула в сторону служебного коридора. — На две минуты. Не переживай, я тебя быстро верну Революции. Он уже открыл рот, чтобы отмахнуться — «нет времени», «надо к семье», — но поймал её взгляд. Не врачебный. Не тот, которым она мерила пульс. Тот, которым она смотрела вчера, когда вкладывала инъектор ему в руку: прямой, упрямый, не оставляющий места для «потом». Он пожал плечами, развернулся. Пусть. Подсобка нашлась через два поворота: узкая дверь без таблички, запах хлорки и сухих полотенец из-под порога. Эмили распахнула её так, как будто делала это каждый день, и первой шагнула внутрь. Свет включился тусклый, жёлтый. Стеллажи вдоль стен, мешки с порошком, коробки с чистыми пеленками, пластиковые коробки с пометками медблока. Места едва хватало, чтобы двоим разойтись. Она закрыла дверь локтем. Щёлкнул замок. — Ого, — буркнул он. — Если ты решила меня всё-таки тихо усыпить, место подходящее. — Не смешно, — сказала она и впервые за всё время посмотрела так, что ему захотелось сделать шаг назад. Не потому, что страшно — потому что стыдно заранее, ещё до разговора. Она прислонилась спиной к стеллажу, положила папку на ближайшую коробку. Руки скрестила на груди. Жест обычный, подростковый, но лицо — совсем не подростковое. — Ты умеешь опаздывать с вопросом «ты в своём уме?» ровно на два шага, — сказал он, пытаясь сгладить. — Уже записался добровольцем, поздно меня отговаривать. — Я и не буду, — спокойно ответила она. — Я не Койн. Не командую солдатами. Он нахмурился: — Тогда чего ты… — Я хочу, чтобы хотя бы один человек в этой дыре сказал тебе вслух, что ты делаешь, — перебила она. Не грубо, но точно, как скальпелем. — Потому что, похоже, ты сам отказываешься это видеть. Комнатка стала как будто меньше. — Ну давай, — выдохнул он. — Объясни мне, что я делаю. А то я не в курсе. — Отлично, — кивнула. — Начнём по списку. Она подняла ладонь и загибала пальцы, как будто перед ней была карта симптомов, а не он. — Пункт первый. У тебя меньше чем двое сутьк назад был тяжёлый ночной срыв. — Она произнесла это без украшений. — Ты хватал людей, кричал, пытался эвакуировать сектор там, где выхода нет. Я тебе дала седатив, помнишь? Он невольно сжал зубы. Вспышка — коридор, рука на плечо Хейзел, Эмили, инъектор. — Помню, — выдавил. — Пункт второй. — Второй палец. — У тебя мать и трое детей, а ещё и Мэл, которые только что пережили бомбардировку. Которых ты клялся не бросать. Ты им нужен живой, а не в виде героической легенды «он умер на спасательной миссии Пита Мелларка». Слова ударили не громко, а тяжело, как камень по груди. Он хотел возразить: «я их не бросаю», «я как раз ради них», — но язык почему-то застрял. — Пункт третий. — Третий палец. — Ты добровольно лезешь в операцию с максимальным риском, куда тебя никто силком не тащит. Потому что… — она чуть наклонила голову, изучая его, — потому что это единственный доступный тебе способ чувствовать, что ты хоть что-то контролируешь. — Ещё скажи, что мне нравится умирать, — огрызнулся он. — Нет, — покачала она головой. — Ты просто не умеешь жить, когда кто-то, кто тебе дорог, умирает медленно и не здесь. — Она выдержала паузу. — Ты идёшь спасать Пита для Китнисс. Не для себя. Не для революции. Для неё. Это было как удар по уже сбитому месту. Глухой, но точный. Он уставился в пол, где на бетоне пятном легла их общая тень. — Ты злишься? — тихо спросил он. — Из-за миссии? — Я злюсь, — так же тихо ответила она, — что ты в который раз ставишь себя туда, где вероятность не вернуться выше, чем вероятность вернуться. — Плечи её дрогнули. — И да, мне не нравится причина. Он поднял взгляд. — Ты хотела, чтобы я что? Сидел внизу, пока кого-то другого там разорвут? — голос стал резче. — Пита всё равно привезут. Энни тоже. Наших ребят. Кто-то их достанет или не достанет. И если я могу быть там… — Тогда ты, конечно, будешь там, — перебила она. — Потому что ты именно так устроен. — Она на секунду прикрыла глаза. — Я не говорю: «Не иди». Я говорю: «Не делай вид так, будто ты единственный, кому нечего терять». У него на секунду перехватило дыхание. Она попала в самое больное: в это внутреннее оправдание, которое он сам себе нашёптывал — что, мол, он уже наполовину отдан войне, а у других ещё есть шанс. — У меня есть что терять, — хрипло сказал он. — Я это прекрасно знаю. Именно поэтому иду. — Вот именно, — кивнула она. — Но у твоей матери и у братьев сейчас выбора нет. Ты — их выбор. И когда ты поднимаешь руку, ты поднимаешь её не один. — Голос у неё чуть дрогнул. — Они просто не сидят в этом кабинете, чтобы сказать Койн: «нет». Он молчал. Воздух в подсобке пах порошком и чем-то железным — от стеллажей. Он неожиданно понял, что хочет попросить то, что никогда раньше не просил ни у кого, кроме Хейзел. И то — другими словами. — Эми, — выдохнул он. Она чуть удивлённо подняла бровь. Он редко называл её так, без «доктор» и «Мур». — Если… — начал. На «если» уже всё сжалось внутри. — Если что-то пойдёт не так. Если я… — слово «не вернусь» никак не хотело выходить, — задержусь там. Ты… — он сглотнул, чувствуя, как в горле поднимается тяжесть, чуждая его обычной сухости. — Ты присмотришь за ними? За мамой. За Пози. За пацанами. Она смотрела на него долго. Без жалости. Без «не говори так». Просто смотрела, как смотрят на человека, который наконец назвал вслух то, что давно висит между строк. — Я уже слежу за ними, — тихо сказала она. — С момента, как увидела их после эвакуации в медблоке. — Один уголок её рта чуть дёрнулся. — Но да. Официально — да. Постараюсь, чтобы твоя мать не свалилась, пока ты там играешь в героизм. Он хмыкнул, но звук вышел сухой. — Спасибо, — выдавил. — Не благодари, — отмахнулась она. — Это не значит, что я одобряю твой идиотизм. — Она глубоко вдохнула, будто готовясь к следующему уколу — уже не шприцом, а словами. — И давай одну вещь я скажу сейчас, пока ты не ушёл. Он сжал пальцы на ремне. — Говори. Она выпрямилась чуть сильнее, отняла спину от стеллажа. Лицо стало жёстким, как у Койн, только без её ледяной отстранённости. — Если выбор будет между пленом и смертью, — произнесла она медленно, отчётливо, — выбирай смерть. Он моргнул. Слышал такое раньше. Вроде как шутку, вроде как пьяные разговоры в Двенадцатом. Но здесь, в тесной подсобке, от человека, который только что усыпил Китнисс и Финника — эти слова звучали иначе. — Ты врач, — сухо сказал он. — По идее, должна говорить обратное. — По идее, да, — согласилась она. — На практике… — она сжала пальцы в кулак и тут же разжала. — Я видела, что делают с людьми, которые попадают к Капитолию живыми. — Взгляд её стал жёстким, как стекло. — Ты видел Пита? Вот это — мягкий вариант. Его ещё берегут. Они будут ломать тебя, пока от тебя не останется ничего, кроме того, что нужно Сноу. И потом будут показывать тебя тем, ради кого ты лез туда сейчас. Он представил: экран. Свой собственный, изломанный, с чужим голосом. Хейзел внизу. Пози. Рори. Китнисс. Тошнота поднялась быстро, почти до языка. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — добавила она, и голос её на секунду треснул. — Не смей думать, что это какое-то благословение. Но ещё меньше я хочу однажды увидеть тебя на экране таким, как сейчас Пита. И знать, что ты живёшь там… вот так. Ради чего? Ради чьей-то игры. Он отвёл взгляд, уставившись в кучу сложенных простыней. — Приятный у тебя способ поддержать перед вылетом, — хрипло усмехнулся. — «Если что — убейся сам». — Нет, — покачала она головой. — «Если что — не дай им убить всех через тебя». — Она на секунду закрыла глаза. — Ты слишком многое можешь разрушить, если они тебя развернут в свою сторону. Ты сам это знаешь. Он знал. Слишком хорошо. Мир сжался до маленькой комнаты, запаха порошка и её голоса. — Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как слова словно царапают изнутри. — Обещать не могу. Никто не знает, как оно повернётся. Но если дойдёт до такого… — он сжал кулак. — Я постараюсь не попасть им в руки живым. Она кивнула. Слишком спокойно, как ему показалось. — Я буду верить, что до этого не дойдёт, — сказала. — А ты… — она скосила взгляд на него, — можешь врать, что вернёшься. Он вскинул бровь. — Думаешь, я собирался что-то другое говорить? — Думаю, ты достаточно умён, чтобы знать цену таким обещаниям, — отрезала она. — Но мне, признаюсь, легче, когда ты хотя бы разок их озвучишь. Он вдруг почти улыбнулся. Криво, устало. — Ладно. — Он оттолкнулся от стены. — Я вернусь, Мур. Постараюсь не опозорить твою статистику. — Постарайся, — кивнула она. — И ещё одно. Он уже повернулся к двери, но остановился. — Что? — Когда будешь там, — она чуть помедлила, подбирая слова, — помни, что ты туда идёшь не только ради неё. — Взгляд её становится острым. — Ради своей семьи тоже. Ради тех, кого ещё не успели превратить в чужие розы. Если начнёшь думать, что всё только ради Китнисс и Пита — тебя там и сломают. Он впитал это так же, как воронки, розы, запах кофе. — Понял, — тихо сказал он. — Доктор. Он взялся за ручку двери. — Эми, — снова вырвалось само. — М-м? — она вскинула глаза. — Спасибо, что… — он поискал слово, — не выключила меня тогда. Уголок её рта дёрнулся. — Не благодари, — повторила она. — Просто не заставляй меня потом жалеть о том, что я тебе оставила свободу выбора. Он кивнул. Открыл дверь. Холодный коридор показался слишком светлым после тесной подсобки. Когда он вышел, грудь всё ещё ныла — от её слов, от предстоящей операции, от мысли о Пите и Китнисс. Но внутри, под привычной тяжестью, появилось ещё одно ощущение: как будто кто-то аккуратно, без лишних движений, поставил на место ещё один штырь в его собственном механизме. Он всё равно шёл туда, куда уже решил идти. Только теперь он немного чётче знал, что именно несёт с собой. И кому что пообещал — матери, Койн, Китнисс, ей. И что, если дойдёт до края, решать придётся ему. Не Сноу. Не Койн. Ему. Он привычно начал считать вдохи, идя по коридору: Раз. Два. Три. Каждый — как ещё один маленький, упрямый шаг вперёд.