Глава 22

Взлётка Тринадцатого всегда казалась ему слишком ровной. Серый бетон, полосы разметки, низкие лампы, под которыми любой человек выглядел одинаково бесцветно. Планолёты стояли в ряд, как стальные жуки: пузатые, тяжёлые, с распахнутыми брюхами люков. Изнутри тянуло горячим металлом и выхлопом, двигатели гудели на малых оборотах — не ревели, а так ровно тянули звук, чтобы кожа на затылке понимала: скоро подбросят. По площадке метались люди. Техники катили ящики на низких тележках, солдаты проверяли крепления, кто-то ругался у грузового люка, где не сходились цифры и ящики. Металлический грохот, короткие команды, редкие смешки — нервные, обломанные. В воздухе стоял запах горючего, масла и металла, перебитый холодом. Гейл шёл к своему борту вместе с группой Боггса. Бронежилет, разгрузка, винтовка за плечом, нож на бедре, запасной магазин на правильном месте. Всё сидело привычно, плотно. Как и положено. Руки работали автоматом, пока ноги несли вперёд. Подтянуть ремень. Проверить защёлку. Провести ладонью по прикладу, нащупать родные шероховатости дерева. Тыльной стороной пальцев чиркнуть по магазину — на месте. Второй. Третий. Пальцы чуть дрожали. Он спрятал это под привычным занятием — «проверить в десятый раз». Если занять руки, дрожь превращалась в обычную мелкую работу. Это всегда можно было списать на «точность», «щепетильность», а не «страшно». Боггс шёл чуть впереди, уже наполовину там — в Капитолии, на карте. Лицо у него было то самое, которое Гейл видел перед вылазками: ничего лишнего, только траектории. У трапа их уже ждали. Плутарх выделялся так, будто его забыли снять со старого капитолийского эфира и случайно вклеили на фон этой взлётки. Мятый комбинезон, жилетка. В руках — планшет, по которому он водил пальцем туда-сюда, перескакивая с карт на списки. — …если сместим подрыв на тридцать секунд, картинка с улицы «Сноудроп» будет чище, — бубнил он Боггсу. — Камеры успеют взять фасад вот под этим углом, фонари ещё не будут мешать. Да, понимаю, что вам там не до фонарей, но нам нужно, чтобы… Для Гейла это был просто фон. Как ровное жужжание двигателей: слышишь, но не прислушиваешься. Большой план, где он — один из маркеров, галочка в колонке «на земле». Он бы и мимо прошёл, если бы рядом не маячил Хеймитч. Тот выглядел… трезвым. От этого было как-то не по себе. Волосы всклокочены, рубашка расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, ремень перекошен. Но глаза — ясные. Тяжёлые. Знающие слишком много. — Ну что, герой, — протянул он, остановившись прямо у трапа. — Собрался на экскурсию в столицу. — Надо же кому-то за билеты отрабатывать, — отозвался Гейл. Голос вышел хриплым, но ровным. Хеймитч кивнул на его экипировку: — Вид у тебя точно такой же был, когда ты шёл вытаскивать людей из очередного завала на шахте. — Пальцем ткнул в застёжку на груди. — Только тогда на тебе было меньше железа и больше угля. Гейл хотел перекинуться чем-то язвительным, но тот внезапно посерьёзнел. Подошёл чуть ближе. Пахло от него спиртом — не свежим, въевшимся в кожу, кислым, — но дышал он ровно. — Слушай сюда, — тихо сказал Хеймитч, так, чтобы не слышали ни техники, ни Плутарх со своими уличными камерами. — Если увидишь Сноу — плюнь в него от моего имени. Пауза. Уголок губ дёрнулся. — А потом пристрели, если сможешь. Но это так, бонусная программа. Основная — не дай им сделать из тебя очередную говорящую куклу для эфира. Понял? Слова «говорящая кукла» ударили точнее, чем любое «береги себя». Перед глазами на секунду всплыло лицо Пита с экранов: слишком гладкое, слишком чужое, с глазами, в которых иногда на долю секунды пробивалось что-то своё — и тут же гасло. — Понял, — коротко ответил Гейл. — Вот и хорошо, — Хеймитч хлопнул его по плечу. Не по-братски, не по-отечески. Как по аппарату: проверил, держится ли крепление. — И ещё. — Он прищурился. — Если будет шанс — вытаскивай его. Не потому, что он «мальчик с хлебом». Потому что иначе она сгорит окончательно. А Пересмешница нам пока нужна живая. «Нам нужна». «Она». Он кивнул. Это и так было в плане. Не Койн. Его. Хеймитч отступил в сторону, отдав его следующему — на «контрольный досмотр». Эмили появилась так, будто просто вышла на проветривание. Без театра, без «большого провода». Комбинезон, поверх — жилет с меднашивкой, волосы стянуты в хвост, под глазами тени, которых не скрывал никакой свет взлётки. В руках — небольшой планшет и знакомый фонарик. — Предвылетный осмотр, — сухо объявила она, как будто перед ней был не он, а очередная строка в списке. — Стоять ровно. Смотреть на меня. Не падать. Подошла вплотную. Свет фонарика полоснул по зрачкам — один, второй. Она внимательно посмотрела, как реагируют — не слишком ли узко, не слишком широко. Свет убрала. Два пальца легли на его запястье. Пульс. Лёгкая ладонь скользнула к груди — через броню, чуть выше края пластины, туда, где хоть что-то ещё можно было «услышать». — Голова? — коротко. — На месте, — так же коротко. — Кружится? — Нет. — Сон? — она подняла бровь, напоминая: «я знаю, как ты спишь». — Был, — сказал он. — Пару часов. Нормальный. Он не стал уточнять, что нормальный сон для него — это просто закрытые глаза без криков и голосов в голове. Этого было достаточно и ей, судя по выражению лица. Она кивнула, словно отметила галочку в своей внутренней таблице. — Дыхание? — не отнимая ладони. Он специально сделал вдох глубже. Рёбра чуть болезненно разошлись, воздух вошёл до конца, без привычного обрыва на середине. — Входит, — отозвался. — Выходит тоже. — Остроумно, — буркнула она. — Частота умеренная, ритм ровный. Ладно. — Она опустила руку, но не отошла. — Рот. Он моргнул. — Чего? — Рот, Хоторн. Открой рот, я не шучу. — Ты опаздываешь с романтическими предложениями, доктор, — попытался он отшутиться. Она закатила глаза. — Если бы это было романтическое предложение, тут не стояли бы Боггс, Плутарх и половина техников, — отрезала. — Рот. Он всё-таки разжал челюсти. Чувствуя себя идиотом, как на первичном осмотре после эвакуации. Она не полезла внутрь со шпателем или ещё чем-то. Вместо этого подцепила пальцами край его рукава — так, будто просто поправляла его. Ткань чуть оттянулась. Пальцы, холодные, нащупали в подкладке крошечную твёрдую точку. Маленькая капсула скользнула ему в рукав так, что снаружи этого никто не увидел. — Закрепи, — тихо сказала она. — И не роняй. Он рефлекторно сжал капсулу между пальцами. Она была крошечной — меньше ногтя, гладкой, чуть шершавой по краю, как не до конца отполированный камушек. — «Морник», — прошептала она, ближе к уху, чем позволяли «официальные» отношения врача и солдата. Горячее дыхание щекотнуло шею. — Худший сценарий ты помнишь. Слова «Морник» она произнесла так буднично, как «бинт», «спирт», «шов». Но внутри у него тут же стало холодно. Смерть перестала быть тем, что может случиться «где-то там», и превратилась в маленькую, предусмотренную деталь на ладони. Кнопка. Не «вдруг», а «по необходимости». Перед глазами всплыла подсобка: узкая, пахнущая порошком. Её голос: «Если выбор будет между пленом и смертью — выбирай смерть». Теперь это не было просто словами. — Доктор, — выдавил он, переложив капсулу в маленький внутренний карман у ворота формы, туда, где его пальцы найдут её вслепую. — У вас очень… специфическое понимание слова «поддержать». Она фыркнула. Её губы дернулись в сторону, но глаза остались серьёзными. — У меня реалистичное понимание того, как работает Капитолий, — шепнула она. — И да, если дойдёт до худшего, я предпочитаю, чтобы ты выбрал сам, а не ждал, пока за тебя выберет Сноу. Он сглотнул, будто у него во рту уже лежит металл. Капсула, хоть и не касалась языка, почему-то ощущалась, как маленький гвоздь под кожей. — Ты обещал вернуться, — напомнила она чуть громче, так, чтобы это уже было слышно как обычный врачебный трёп. — Постарайся не подвести мою статистику. «Обещал». Перед ней. Перед Пози. Перед Хейзел. Перед Койн — в другом смысле. — Статистику, значит, боишься испортить, — буркнул он, цепляясь за иронию, как за привычную броню. — А не меня потерять. — Тебя — тоже, — упрямо возразила она. — Но статистика проще, с ней можно спорить. — Она чуть качнула головой в сторону трапа. — Иди уже, пока никто не передумал тебя брать. Он машинально поднял руку — положил ладонь ей на плечо. Жест вышел автоматически, как когда-то с Пози или с Рори: «успокойся, ребёнок, всё будет». Только под пальцами была не детская худоба, а напряжённые мышцы, натянутые, как струна. Живое, упрямое тепло. Странное чувство: он будто утешал её, хотя это он шёл туда, откуда можно не вернуться. Эмили чуть дёрнула плечом — не резко, без обиды. Аккуратно освободила себя из-под его ладони. — Не трать время, — тихо сказала. — Ещё успеешь погеройствовать, если всё пройдёт не по плану. Боггс поднял руку: — Грузимся! Голос лёг поверх всего остального шума — как команда к броску. Гейл кивнул Эмили — коротко, почти по-военному. Сделал шаг к трапу. На секунду задержался, глянув через плечо. Она стояла на том же месте, чуть прикусив губу, руки — в карманах жилета, чтобы не тянуться в пустоту. Вид у неё был такой, как в ту ночь, когда она стояла перед ним с инъектором: усталый, злой на весь мир и одновременно — упрямо живой. Он развернулся. Ступени трапа звенели под ботинками. В руке всё ещё чувствовалась фантомная твердость капсулы, хотя он уже спрятал её. В груди стояла та самая тяжесть, к которой он привык на охоте: когда знаешь, что следующий шаг может быть последним — для зверя или для тебя. «Не попасться живым», — отозвался её голос. «Вернуться», — отозвались другие. Он считал шаги, как обычно считал вдохи. Раз. Два. Три. Каждый шаг — ближе к тёмному брюху планолёта. И к городу, где старик с розами держал в руках всё, что у него было — и то, что у него забрал. Внутри планолёт был слишком узким. Металл под ботинками, металл по стенам, низкий потолок, ряды складных сидений по бортам. Люди рассаживались быстро, почти молча: кто-то проверял ремни, кто-то ещё раз трогал оружие, кто-то просто утыкался взглядом в пол. Гейл нашёл своё место, опустился, щёлкнул пряжкой. Ремень подтянулся через грудь, вдавливая броню в рёбра. Люк начал закрываться. Тяжёлое шипение, глухой скрежет металла по направляющим, и этот звук, разошедшийся эхом по корпусу, был слишком похож на захлопывающийся бункер. Спина сама чуть напряглась, пальцы сжались на ремнях. «Не бункер, — автоматически. — Планолёт. Вылетаем. Воздух, не камень». Не помогло. Сейчас — запах горючего. Тогда — пота и стирального порошка. Сейчас — люк на взлётке. Ещё недавно — другая дверь, вход в бомбоубежище. Память дёрнула туда, как за шнурок. Прачечная Тринадцатого всегда казалась ему странно тёплой. Пар, влажная плитка, ровные ряды стиральных машин, глухой стук барабанов. Узкий проход между стеной и сушилками. Люди таскают бельё, кто-то переливает воду из бака в баки, кто-то ругается шёпотом, споря из-за расписания. Хейзел стояла у стола, перебирая мокрые комбинезоны — проверяла, не осталось ли мыла, не прорвался ли шов. Руки двигались быстро, взгляд — нет. Взгляд был там, где он только что был — на совещании. Он остановился напротив, не слишком близко, чтобы не мешать, не слишком далеко, чтобы можно было считать это случайной встречей. — Мам, — сказал. Голос всё равно прозвучал чужим. — Меня отправляют в Капитолий. На операцию. Слова повисли между ними, как тяжёлый, непросушенный ватник. Хейзел не сразу подняла голову. Она сначала закончила с комбинезоном: встряхнула, сложила, кинула в корзину. Только потом выпрямилась. Смотрела не как на мальчишку, который собрался забыть завтрак и выскользнуть в лес. И не как на героя, который идёт спасать мир. Как на взрослого, с которым может случиться всё. Так она когда-то смотрела на отца, когда он по утрам привязывал ремень и брал фонарь. — Я знала, что день придёт, — сказала она спокойно. Без удивления. Без «как так». Как будто где-то в голове у неё этот день уже давно стоял галочкой. Он пожал плечами. — С кого-то всё равно надо начинать, — выдавил. — Лучше с меня. Она вышла из-за стола. Никаких объятий, никаких «не ходи». Просто подошла и, как когда-то перед школой, проверила, застёгнут ли ворот. Пальцы провели по ткани у горла, пригладили маленькую складку на груди, выгладили воображаемую смятину. Ритуал. Маленький, упрямый способ сказать «мой» и «живой» без слов. — Мне не нужен герой, — тихо сказала Хейзел, поправляя край нашивки. — Герои долго не живут. Она подняла взгляд выше, в глаза. — Если можешь — вернись. «Если можешь» звучало честнее любого «обещай». Гейл сглотнул. — Я постараюсь, — сказал он. Слово вышло ровно. Внутри — фальшивый звон. Он не контролировал ни тайминг взрывов, ни планолёты, ни связных в Капитолии. Он контролировал только одно: свою готовность умереть как положено. «Постараюсь вернуться» было такой же сказкой, как «всё будет хорошо». Но мать кивнула так, будто верила в эту сказку. — Пози не говори, — добавила она. — У неё и так подушка мокрая каждую ночь. Пауза. — Вик всё равно растреплет, — мрачно заметил он. — Пусть растреплет после, — отрезала. — После взлёта. Она потянулась к корзине — значит, разговор окончен. Но на полпути рука снова коснулась его рукава, сжала. Коротко. Больно. — Возвращайся, — повторила. — Мне нужен живой сын, а не память о нём. Рори, Вика и Пози он не собирался посвящать. План был нехитрый: улететь, пока они заняты своими делами, а дальше… как получится. План не сработал. Вика он поймал у выхода из столовой. Тот пинал носком пола камешек, потом пытался поймать его подошвой, как мяч. Вид у него был привычно насупленный: подросток, которому Тринадцатый должен уже давно всё, что можно. — Эй, — сказал Гейл. Вик навис над камнем ещё секунду, потом поднял глаза. — Что? — будто готовился обороняться. — Да ничего такого, — нахмурился Гейл. — Просто… — слово «прощаться» никак не хотело во рту появляться. — Иди сюда. Он потянул его за ворот, притянул к себе, коротко, крепко обнял. Плечи Викa были острые, сухие, под кожей — злость на него. — Ты чего? — буркнул тот в ткань его комбинезона, не обнимая в ответ, но и не вырываясь. — Неважно, — повторил Гейл. — Просто… слушайся маму. — Ага, — скривился Вик. — Звучит, как будто ты… Он оборвал фразу на полуслове. В глазах мелькнуло понимание — слишком взрослое. — Ладно, — коротко сказал он, отстраняясь. — Вали уже. А то ещё передумают. Рори нашёлся сам. Сел рядом на койку, когда Гейл шнуровал ботинки, пытаясь не думать. Просто сел. Молча. Какое-то время они оба делают вид, что заняты своим: Гейл — шнурками, Рори — дыркой в носке. — Ты летишь? — спросил Рори, не поднимая головы. — Куда? — по привычке попытался отшутиться. — Слышал, как в столовой шептались, — Рори дёрнул носком. — Про Капитолий же, да? Удар был точнее, чем у взрослых. Гейл выдохнул. — Да, — сказал. — В Капитолий. Рори кивнул, всё так же смотря в пол. Потом резко развернулся и со всей силы врезал ему плечом в бок — по-детски, но с настоящей массой. — Возвращайся, тупица, — выдал он. Голос чуть дрогнул на последнем слоге. — Без глупостей. Гейл поймал его за шею, прижал лбом к его лбу. — Из всех, кто мог сказать «не ходи», — хмыкнул он, — ты самый безнадёжный. — Я не говорю «не ходи», — огрызнулся Рори. — Я говорю: «не сдохни там». Есть разница. Пози он всё-таки постарался обойти стороной. Не получилось. Она вынырнула из-за поворота, когда он шёл к оружейной: маленький комок в сером комбинезоне, с косичкой, перетянутой резинкой не того цвета. В руках — книжка из школьной комнаты, притянутая к груди. — Гейл, — выдохнула, будто только что бежала. Он остановился. — Я… — она запнулась, глядя куда-то на уровень его ботинок. — Рори сказал, что ты уезжаешь… Голос был тихим, но слова — прямыми, как стрелы. Он хотел солгать. Сказать: «Нет, просто тренировка», «просто совещание». Не смог. Он просто наклонился, подхватил её под мышки и прижал к себе так же, как всегда. Тёплая, лёгкая, пахнет той же столовой кашей и мылом. — Я люблю тебя, — пробормотала она ему в шею, вдруг крепко-крепко вцепившись пальцами. — Даже если ты опять будешь… глупый. Он хрипло усмехнулся. — Я тоже, мелочь, — сказал. — И постараюсь поскорее вернуться. Она отстранилась, всмотрелась в него. Глаза у неё были мокрые, но она гордо их не вытирала. — Только не убегай больше в огонь, — выдала она. — Мне страшно. Эта просьба зарезала глубже всех. Моторы набрали обороты — низко, вибрация вошла в пол, через ботинки — в ноги, оттуда — вверх по позвоночнику. Где-то за стеной кто-то перекликался с кабиной, кто-то проверял крепления. Голоса становились глуше, как под водой. Гейл невольно провёл пальцами по вороту, нащупывая место, где в подкладке лежала маленькая капсула. «Если выбор будет между пленом и смертью — выбирай смерть». Ногти слегка царапнули ткань. Капсула отозвалась твёрдым зерном. И вот, когда планолёт оттолкнулся от бетона, когда всё привычное осталось внизу, он вдруг понял: первым человеком, который всплыл в голове, была не мать. Не Пози с книжкой. Не Рори с дырявым носком. А Эмили — с кругами под глазами, с фонариком в руке и её сухим: «Ты обещал вернуться». «Что со мной не так?» — злость на самого себя вспыхнула быстро. — «Я иду умирать ради Китнисс, а думаю о капитолийской девчонке, которую вообще-то должен был ненавидеть по всем правилам игры». Лицо Китнисс всё равно было где-то рядом — в той части головы, где жил Капитолий, Пит, розы, крик на площадке. Но именно сейчас изображение было не её. А девчонки из медблока, которая суёт ему смерть в ладонь и напоминает про статистику. Мерзко. Он шумно выдохнул, пытаясь вытолкнуть из лёгких это ощущение, как дым. — Ну что, Хоторн, — раздалось слева. — Успел попрощаться со своим личным докторишкой? Голос — знакомый, из тех, что он слышал в тире и на тренировках. Солдат из группы Боггса, кажется, Крид — невысокий, с вечной ухмылкой. Напротив, через проход, сидел ещё один — Хоукс, широкоплечий, с прищуром человека, который любит чужие секреты. — Ага, — подхватил Хоукс, не дожидаясь ответа. — Капитолийка-то не ревела? Или пустила слезу, кто-нибудь видел? «Капитолийка». Так в Тринадцатом за глаза называли Эмили. Сначала с недоверием, потом — по привычке. — Я думал, их нами не удивить, дикарями, — ухмыльнулся Крид. — А она что-то всё около Хоторна крутится. Видали, как вчера за ним из штаба пошла? Прямо хвостиком. — Может, у них там в Капитолии так принято: каждому герою — по личной медичке, — Хоукс подмигнул. — Чтобы уколы было не так больно терпеть. Кто-то дальше по ряду хмыкнул. Смех был сальным, облегчённым: перед вылетом всегда находился тот, кто начинал отпускать «подколы», как будто можно было перевести страх в плоскость чужой личной жизни. — Ты гляди, Хоторн, — не унимался Крид. — Ещё приручишь. Будешь потом всех лечить по блату. «Доктор, вот этому жизнь спасите, он мой напарник, а этому можно и поменьше дать, он мне сапогами на койку залез». — Ага, — фыркнул Хоукс. — Видел, как она на него смотрит? Прям как на опасного пациента. Типа «как ж я без него потом свои отчёты писать буду». Кто-то с задних сидений вставил: — Скоро скажут: «Солдат Хоторн, вы признаны особо ценным биоматериалом. Пройдите на опыты исключительно под присмотром своей капитолийской штучки». Смех прошёл по ряду волной. Короткий, нервный, с привкусом горечи. Гейл сжал зубы. Не от того, что они «зацепили». От того, как легко они сводили всё к этим дешёвым «штучка», «медичка», «хвостик». Кровь зашумела в ушах, пальцы сами легли на край сиденья, костяшки побелели. — Остыньте, — бросил Боггс от входа, даже не оборачиваясь. Голос у него был ровный. — Пока не взлетели, лучше про топливо шутите, чем про медиков. Эти «штучки» потом ваши задницы по частям собирать будут, если что. Особенно доктор Мур. Смех чуть стих, но Крид всё равно, уже шёпотом, добавил: — Всё равно скажи, Хоторн, как оно — когда за тобой капитолийская штучка бегает? Не страшно? Вдруг ночью отравит. Они ж там все… — он сделал неопределённый жест пальцами, изображая что-то вычурное и фальшивое. Гейл повернул голову. Не резко, не рывком — просто медленно. Посмотрел на него так, как смотрел на напарника, который ещё не понял, что дальше — болевой. — Ещё раз назовёшь её «штучкой» — и проверим, кто из нас потом за медиком бегать будет, — сказал тихо. Голос был низкий, без шутки. Крид дёрнул уголком рта. — О, ревнивый, — протянул. Но в глаза уже не смотрел, отвёл взгляд в сторону. — Расслабься, — вмешался Хоукс, примирительно вскинув ладони. — Мы ж так, языком чешем. Снимать напряжение. Никто твою капитолийку не трогает. — Вот и продолжайте не трогать, — отрезал Гейл. Он повернул голову обратно, уставился в противоположную стену. В груди всё ещё гудело — не от моторов. Слово «ревнивый» неприятно зацепило. «Она просто ребёнок, идиоты», — зло подумал он и заставил себя разжать пальцы на ремне. Вдох. Выдох. Планолёт тряхнуло. Где-то внизу бетон остался полосой, которую он не видел, но чувствовал кожей. «Сначала Капитолий. Потом всё остальное», — сухо сказал себе. Пусть там, на земле, разбираются, кто за кем бегает. Его задача — вернуться живым, чтобы было кому вообще над ним шутить. — Слышь, — пробурчал где-то справа Хоукс, — сверху трясёт меньше, чем снизу. Наслаждайтесь, пацаны. В этот раз мы хотя бы не на крышах по развалинам бегаем. Кто-то негромко хмыкнул. Смех получился тусклый, но всё равно немного отпустило — как щёлкнуть по струне, чтобы проверить, не порвалась. Боггс поднялся, отстегнув только один ремень, чтобы можно было пройти по проходу. Планолёт слегка покачнуло, но он удержался легко, будто его ноги были на рельсах. Шёл по ряду, коротко кивал, перекидывался с кем-то парой слов: проверка задач, не «подбадривание». У Хоукса — «периметр справа, коммуникационные шахты». У Крида — «первый заход, контроль дверей». У кого-то ещё — «лифт, блокировка этажей». Он остановился напротив Гейла. — Хоторн, — короткий кивок. — Твоя зона — отход. Гейл поднял голову. — Будут вести Мелларка и остальных вперёд, — сказал Боггс, не теряя времени на вводную. — Ты — задняя кромка. За вами будут идти ещё двое, но основной огонь на тебе. Твоя задача — чтобы до планолёта дошли все, кого вытащим. Он говорил спокойно, без пафоса. Просто раскладывал детали. Слова встали на те места, где у Гейла и так уже всё было расчерчено в голове. «Между ними и тем, что за спиной». — Понял, — коротко ответил он. — Без геройства, — добавил Боггс, чуть сузив глаза. — Если кого-то выбьют — ты не остаёшься один, чтобы красиво умереть. Отходишь по процедуре. Нам нужны живые бойцы. Пауза. — Включая тебя. В этом было максимум «личного», что Боггс себе мог позволить. Гейл кивнул. — Буду скучно живуч, — буркнул он. — Вот и отлично, — отрезал Боггс и пошёл дальше. Планолёт немного завалился на бок, входя в вираж. В животе неприятно потянуло, будто землю опять выдернули из-под ног. Кто-то дальше по ряду рефлекторно вцепился в ремни, кто-то сжал зубы. Гейл снова нашёл взглядом болт над головой. Вдох. Выдох. На каком-то витке вибрация изменилась — стала мягче. Мотор загудел иначе, звук сместился. — Выходим из облачности, — бросил кто-то из пилотов в общий канал. Слева от Гейла был маленький, грязноватый иллюминатор — стекло с парой царапин. До сих пор там была только серая каша — туман, облака, ночь. Сейчас серое вдруг разошлось. Планолёт выскочил из плотного слоя, как из пены, и в окно ударил свет. Капитолий. Не на экране, не в трансляции, где показывают только нужные ракурсы. Целиком. Город лежал внизу, как чья-то игрушка, аккуратно поставленная в чашу между горами. Ровные квадраты кварталов, прорезанные прямыми проспектами. Световые линии улиц — как вены. Огромные площади, залитые электрическим светом. Отсюда казалось, что там праздник. Десятки, сотни огней. Сполохи прожекторов. Мерцающие прямоугольники экранов на фасадах. Где-то далеко, ближе к центру, — слабое сияние, другое, насыщенное, — видимо, тот самый дворец Президента, о котором он слышал. Красиво. Он поймал себя на том, что первая реакция именно такая. Кожа тут же пошла мурашками — от отвращения. «Вот на это, — подумал он, — уходили жизни детей двенадцати дистриктов. Чтобы у них там светилась каждая плитка». Двенадцатый, если смотреть сверху, был просто чёрным пятном. Обугленным. Здесь — всё сияло. И это сияние было как кожура на гниющем фрукте. — Ого, — выдохнул кто-то у иллюминатора через проход. — Ну и сарай. — Первый раз живьём вижу, — другой солдат прижался щекой к стеклу. — Обычно только по пропаганде. — Сейчас посмотришь поближе, — хмыкнул Хоукс. — Тур с заходом в катакомбы прилагается. Гейл не двигался к иллюминатору, но угол обзора позволял видеть достаточно. Гладкие стеклянные фасады казались хрупкими, как лёд на луже. Огромные рекламные экраны мигали то розовым, то синим, то золотым, вырезая в темноте куски чужих лиц, платьев, улыбок. «Цезарь Фликерман сейчас наверняка где-то там репетирует очередную речь», — промелькнула чужая мысль, услышанная когда-то от Китнисс. Под всем этим, где-то глубоко, как в шахте, внизу, — прятались те, ради кого они летели. Победители. Пит. Он попытался представить: стены. Низкий потолок. Ячейки или камеры. Металл, ремни, наручники. Пит, который смотрит в темноту и слышит только звук чужих шагов. И над этим — вот эта гирлянда огней. Люди, которые пьют, едят, смеются, делают ставки, обсуждают платья. От мысли, что над чьей-то камерой сейчас может идти банкет, его чуть передёрнуло. — Нравится вид? — тихо, почти у самого уха, спросил Крид. Тон был не издевательским — скорее оценивающим. Тоже уставился в окно, вытянув шею. — Вид — да, — ответил Гейл хрипло. — Только цена билета меня не устраивает. — О, философ, — пробормотал Хоукс, но без злобы. Планолёт лёг чуть ниже, обходя какой-то сектор. Внизу мелькнули купола, сад, где светились отдельные точки — теплицы, наверное. Гейл машинально начал искать взглядом иное — тёмные прямоугольники, которые могли быть перекрытиями вентиляционных шахт, входами в подземные уровни. Там, где не горит ничего — только ровная, глухая чернота. «Где-то там, — отметил он, — катакомбы. Где-то там он». Сердце опять дернулось. Он сжал зубы. Вдох. Выдох. Болт над головой. Цифра «3». Щель между панелями. Ему нельзя сейчас проваливаться в картинки. Ему надо считать этажи, проекции, возможные точки высадки. — Запоминайте, — коротко сказал Боггс, обернувшись. — Если что-то пойдёт не так, отступать будем не по схеме, а по голове. Всё, что видите, может стать укрытием или ловушкой. Мужчины у иллюминаторов чуть подались вперёд, уже не разглядывая «красивости», а выискивая другое: площадки, мосты, узкие улицы, где можно перекрыть огонь. Гейл тоже смотрел теперь так. Вот там — узкий переулок между двумя башнями. Хорошо для засады, плохо для отхода. Там — плоская крыша с небольшими надстройками. Можно сесть, если прижмёт. Ещё левее — комплекс, похожий на административный: ровные, без единого балкона стены, редкие окна. Внизу — широкая лестница, ведущая к массивным дверям. «Сноу уже стоял здесь когда-то», — промелькнуло, — «в белом костюме. А внизу, под этим, — клетки». Двигатель загудел громче, планолёт начал снижаться. Свет города поднялся, навис ближе, будто сам Капитолий тянулся им навстречу. В груди стало тесно. Он чуть сильнее прижал спину к сиденью, чувствуя, как ремень впивается в грудь. Морник под подкладкой у шеи был маленьким, но очень реальным кусочком твёрдости. Тонкая, почти невесомая «кнопка» — напоминание о самом худшем сценарии. «Пока жив — моя задача не это, — отрезал он себе. — Моя задача — прикрытие отхода. Дотащить их до люка. Морник — это последнее, а не первое». Планолёт пошёл в обход, уводя их на тёмную сторону города, где света было меньше, а тени — длиннее. Капитолий снизу сиял, как праздничная открытка. Для Гейла это был просто огромный, чужой организм, которому он собирался выбить зубы и вытащить из горла тех, кого тот уже проглотил. Планолёт сел не как в репортажах Капитолия. Ни тебе красивого захода на площадь, ни ослепительных огней, ни выстроившейся почётной группы. Только резкий провал вниз, короткий рывок в животе и удар шасси о что-то твёрдое. Не о плитку улицы — скорее, об укреплённую платформу. Моторы взвыли громче, потом сбросили обороты до низкого, злого рычания. Трап лязгнул, опускаясь. Внутрь хлынул холодный воздух. Городской. С примесью горелого металла, озона и чего-то сладкого, чужого. — Пошли, — отрезал Боггс. — Быстро, низко. Они вывалились наружу полосой: втроём, четвёркой, по отработанным связкам. Площадка была узкой, со всех сторон сжатой бетонными бортиками и выступами. Где-то внизу шумел Капитолий — глухо, как вода за стеной. Сама посадочная площадка выглядела как техническая крыша: вентиляционные короба, люки, две мачты с антеннами. Ни одного «красивого» элемента. Холод бил по лицу, воздух казался непривычно лёгким после бункера. Слишком много неба даже в этой бетонной рамке. — В тень! — коротко бросил Боггс. Они расползлись к глухим стенам, прячась между конструкциями. Планолёт, не теряя времени, поднял трап. Сталь пошла вверх с тем же шипением, что ещё недавно закрывало их внизу. Моторы заревели, корпус дрогнул — и через секунду от него остался только тяжёлый звук, уходящий в ночь. Город не заметил ещё одного насекомого, севшего ему на спину и улетевшего. — Канал «один», — сказал Боггс, трогая гарнитуру. — Бити, мы на точке. Ответ пришёл сразу. Голос Бити в ухе звучал так, будто он сидит где-то в тихой комнате с чистыми столами и аккуратными проводами. Сухой, вежливый, без лишних эмоций. — Принял, — сказал Бити. — Подтверждаю: посадка по расписанию. Ваши метки пошли по карте. Сохраняйте режим радиомолчания, отвечайте только по критическим. Сейчас прогоню обстановку. На запястье Боггса мигнул экран — зелёные и жёлтые точки, линии маршрутов. — Система вентиляции объекта «Трибьют-центр» готова принять первую порцию состава. Опустите гранаты в вентиляционную шахту номер три, — продолжал Бити. — Через девяносто секунд начнётся активная фаза. Полная насыщенность — через три минуты. Смесь действует быстро, сон средней глубины, без фибрилляции. Дозировка рассчитана под массу взрослого. Мур уверяет, что для сердца безопасно. Слово «газ» щёлкнуло в голове, как спусковой крючок. Лаборатория. Стекло. Холодный свет. Колбы, трубки, бумажки с записями. Эмили в халате, с собранными в пучок волосами и теми же кругами под глазами, что и всегда. Рука, уверенно мешающая прозрачный раствор, голос — спокойный, когда она объясняла: «Первые двадцать секунд — лёгкое головокружение. Потом — провал. Сон без фаз быстрых движений глаз, никаких кошмаров. Сердце не разгоняем, наоборот, чуть притормаживаем. Проснётся через пару часов с головной болью и жаждой. Лучше так, чем с простреленной грудной клеткой». Он тогда кивнул, делая вид, что понимает все слова. Главное он понял сразу: этот газ — её работа. Её вклад в то, чтобы они сегодня убили поменьше людей и чтобы не убили их самих. Сейчас, стоя на крыше капитолийского комплекса, он почти чувствовал тот химический запах в носу. Не настоящий — фантомный. Как будто она невидимо держала над ними колпак: «Пока смесь Мур делает своё дело, у вас есть окно». «Если её формула не сработает, — сухо отметил он, — нас положат в этих коридорах. И её заодно. Только другим способом». — Первые контуры безопасности объекта уже отключены, — продолжал Бити. — Наши люди внутри всё сделали. Камеры слепы в секторах «B3», «C1» и «E2». Повторяю: «B3», «C1», «E2». Остальные — на временной петле. Внешний периметр пока не трогали. Короткий треск в ухе — чей-то кодовый отзыв, голос одного из капитолийцев: ровный, почти без акцента. — Сектор «E» подтверждает: блокировочная дверь на минус втором уровне отключена. Камеры — в режиме технического обслуживания. У вас пять минут, потом система начнёт ругаться. «Капитолийцы». Слово по-прежнему отзывалось внутри привычной кислотой. Стены, экраны, Цезарь Фликерман, розы Сноу. А теперь — вот они. Голоса в ухе, коды, отчёты. Чьи-то пальцы там, наверху, нажимают нужные кнопки ради того, чтобы они здесь не попали под сигнализацию. Он чувствовал себя странно — как человек, который идёт по тонкой доске и знает: она держится сейчас только на чьей-то чужой руке. «Насколько глубоко вы перевернули этих людей, Плутарх? — мелькнуло. — Насколько хватит их смелости, пока Сноу дышит?» — В административном комплексе «Люмен» через сорок секунд начнётся разогрев серверов, — сообщил Бити всё тем же спокойным тоном. — Наши заложили подарки в серверной. Как только их система заметит аномалию, они туда побегут. Так что будьте готовы: как только услышите звук, у вас официально начнётся веселье. «Подарки» — значит, взрыв. Гейл даже не успел точно насчитать эти сорок секунд. Просто в какой-то момент город под ними коротко вздрогнул. Глухой удар, как молот по большой плите. Где-то далеко, на другом конце Капитолия, полыхнул свет — отразился в стекле ближайшей надстройки. Потом ещё раз. Звук дошёл до них приглушённо — будто кто-то хлопнул дверью этажом ниже. Но площадка под ногами всё равно чуть содрогнулась. — Это наши, — спокойно отметил Бити. — Система тревоги города сейчас будет разбираться, кто у них поджаривает сервера. У вас пошло окно. Группа «Альфа», начинайте. — «Альфа» — на вход, — кивнул Боггс своим. — Остальные — по следу. Первая четвёрка скользнула к замаскированному люку у стены — невзрачная металлическая крышка с табличкой техобслуживания. Один из техников уже был там. В руках — небольшое устройство, кодовый модуль. — Всё чисто, — шёпотом. — Вентканал выведен из общего контура. Система считает, что тут ремонт. И, если вас это утешит, доктор Мур лично проверяла состав на добровольцах. — Ещё скажи, что засунула туда свой автограф, — буркнул кто-то. Люк открылся без скрипа. Изнутри пахнуло застоявшимся воздухом и железом. — «Альфа», сделать проход, — приказал Боггс. — Остальные — по моему сигналу. Первая группа нырнула в тёмный проём, как вода в щель. Исчезли быстро, без лишних звуков. Несколько секунд они ждали наверху, прижимаясь к бетону, считая в голове не только секунды, но и варианты: «Если не выйдут к…», «если поднимется тревога…». — «Альфа» на связи, — тихо прозвучало в ухе. — Вентшахта чистая. Первая сетка — снята. Воздух внутри спит. Начинаем перехват точек. — Принято, — ответил Боггс. — «Бета» — заходим. Их очередь. Служебный вход встретил их железной горловиной: узкий лаз, крутая вертикальная лестница вниз. Холод железных перекладин чувствовался даже через перчатки. — Один за другим, дистанция — полкорпуса, — шепнул Боггс. — Без разговоров. Гейл спустил винтовку за спину, ухватился за перекладины и начал спуск. Лестница гудела под ногами — не громко, но каждый шаг отдавался вверх по трубе, как сигнал. Металл чуть дрожал, бетонные стены близко обжимали с двух сторон. Свет — только от их собственных ламп, закрытых, тусклых. Слишком похоже на шахту. И на бункер. Где-то между четвёртой и пятой секцией спуска сердце дрогнуло — не от усталости. Ощущение: камень сверху, воздух заканчивается, выход один — назад. «Не здесь. Не сейчас», — почти вслух отрезал он себе. Он переключился в тот режим, который всегда выручал под землёй. Считать. Один пролёт. Два. Каждый поворот. Каждую площадку. Отметить, где перила холоднее — значит, ближе к внешней стене. Где бетон чуть влажнее под перчаткой — возможно, рядом технический канал. Не «что если нас здесь завалит», а «куда прыгать, если сверху пойдёт газ или огонь». Перекладина, перекладина, площадка. Дыхание — короткое, ровное. Лёгкие шепчут: «здесь душно». Мозг отвечает: «есть фильтр, есть маска, есть выход наверху и внизу». — Тишина, — напомнил сверху Боггс. Голос глухо прокатился по трубе. — Дышим, не разговариваем. В ухе между тем продолжал шептать Бити: — Система вентиляции вышла на пик концентрации. Температура в шахтах в норме. Внутренние датчики движения в коридорах «E» и «F» показывают по нулям. Вероятный сон. Наш человек в диспетчерской сообщает: ему уже пришло первое уведомление о странной активности в другом секторе. Они заняты. Гейл поймал себя на том, что, несмотря на доверие к смеси, внутри всё равно жёсткий зажим. Каждый раз, когда в ухе капитолийский голос говорил: «Дверь открыта», у него мышцы чуть напрягались: «А если там наоборот — ждут?» Он на автомате представлял человека по ту сторону провода: мужчина или женщина, белые зубы, аккуратный костюм, в прошлом вечеринки и передачи, в настоящем — сидит в какой-нибудь аппаратной и нажимает на панель в пользу тех, кого по телевизору называли «террористами». «Сколько вам заплатили? — мрачно подумал он. — Или сколько вы уже заплатили сами, чтобы дожить до утра?» Площадка. Ещё один пролёт. Наконец — горизонтальная дверь. Железная, с небольшим окном под решёткой. Свет за ней — холодный. Боггс подал знак: стоп. Поднёс к определителю маленький блестящий чип. В ухе щёлкнул голос: — Сектор «E2». Доступ на минус третий уровень открыт. У вас три минуты до автоматической переинициализации. Замок щёлкнул. Дверь мягко отошла в сторону. За ней начинался коридор. Узкий, слишком ровный. Бетонные стены, редкие лампы в потолке, металлический настил, отдающий шаги глухим эхом. Воздух тяжёлый, со слабым запахом озона и чего-то… сладкого? «Газ», — понял он. Смесь её работы. — Маски, — коротко. Они синхронно натянули фильтры. Пластик лёг на лицо, резинки впились в затылок. Дышать стало чуть труднее, но внутри — спокойнее. — «Альфа», как обстановка? — полушёпотом спросил Боггс. — Первый коридор чист, — ответили. — Трое охраны — на полу. Дышат. Пульс есть. Пинаем — не просыпаются. «Хоть это работает», — с облегчением отметил Гейл. Но ощущение «слишком легко» уже поднималось. Ты идёшь по капитолийской тюрьме. У тебя — винтовка. В ухе — голоса тех, кого ты всю жизнь считал врагами. Охрана лежит по углам, как пьяные после праздника. И никто не стреляет. Слишком мало охраны. Слишком много пустого коридора. Их шаги в тишине казались громче, чем взрыв в административном комплексе. — Темп держим, — шепнул Боггс. — Не расползаемся. Планшет у него на запястье мигал зелёными квадратиками: «проход открыт», «камера выведена из сети», «дверь разблокирована». Гейл шёл на полшага позади, прикрывая, и не мог отделаться от ощущения, что каждый этот зелёный квадратик — чья-то чужая рука на рубильнике. «Они там, наверху, щёлкают своими кнопками, — подумал он. — И один неосторожный жест — и мы превращаемся из "проход открыт" в "мишени в коридоре".» Спуск продолжался. Лестничные пролёты сменялись короткими лифтами, лифты — ещё коридорами, уже без окон, без малейшего намёка на выход. Под ногами — металл. Слева и справа — бетон. Над головой — камень. Бункер. Шахта. Тюрьма. Все варианты «нас здесь похоронят» напрашивались сами. Гейл гнал их прочь, как в лесу гнал лишние мысли перед выстрелом. Перила холодные. Стена шершавее ближе к стыкам — там можно зацепиться, если ударная волна. Поверхность пола чуть скользкая — значит, её недавно мыли, значит, тут ходят часто. Детали. Детали, а не картинки. — Молчим, — ещё раз напомнил Боггс. И уже тише, почти себе: — Тихо как-то. Гейл не сказал вслух, но полностью согласился. На отметке тюремного блока в воздухе будто что-то щёлкнуло. Запах сменился почти физически. К нейтральному камню и химии примешалось тяжёлое, липкое: моча, кровь с железным привкусом, кислый пот, антисептик. И поверх всего — тонкая, приторная сладость газа, который ещё держался в воздухе, оседая на кожу. Сирены где-то выли глухо, словно их накрыли бетоном и ватой. Свет в коридоре мигал, как умирающая лампа: часть линии явно уже легла. — Минус третий, — бросил Боггс, проверяя маркировку на стене. — Блок содержания. Дальше — по списку. Коридор сузился. Слева и справа пошли глухие двери. Не решётки — сплошной металл с узкими окошками под решёткой. Каждая — одинаковая. Каждая скрывала того, ради кого здесь сейчас стелился газ и гремели чьи-то серверные. В горле у Гейла встала знакомая «шахтерская» пыль — только теперь её смешали с человеческими выделениями. — «Альфа», правый ряд. «Бета» — левый, — тихо скомандовал Боггс. — Проверяем по номерам. Только наши. Остальных не трогаем. На планшете у него вспыхивали пары: номер — имя. Знакомые по сводкам Плутарха, чужие вживую. — Камера 12-«Б», — шепнул кто-то. — Джоанна Мейсон. Замок щёлкнул, как зуб. Дверь со скрипом ушла в сторону. Свет внутри — мутный: одна лампа под потолком судорожно моргала. Хватило и этого. Джоанна лежала на узкой койке без матраса. Обритая наголо голова, шея, ключицы — всё, что торчало над ремнями, — сплошная карта синяков. Там, где синяки уже «созрели», кожа желтела неприятными пятнами. На плечах и руках — полосы, круглые следы от электрошока, ожоги, старые порезы. Ниже, там, где ремни прикрывали только самое необходимое, кожа тоже была в отметинах. Не от кнута. Не от дубинки. От другого — того, что используют, когда хотят не просто выбить показания. Эротики в этом не было ни на грамм. Голая — но как ободранный до мяса кусок. Одна сплошная демонстрация власти: «тебя можно трогать как вещь». Даже во сне её лицо не отпускало. Челюсть сжата, губы приоткрыты так, будто она вот-вот вывалит всё матом. Брови сведены в постоянное «пошли к чёрту». У Гейла внутри нехорошо сжалось. Не от крови — кровью в Двенадцатом никого не удивишь. От аккуратности. От того, как ровно и старательно по ней прошлись. Это был не «допрос» и не «наказание». Это было планомерное выжигание человека — будто били не по телу, а по тому месту, где у неё жило «я». Мысль про «её насиловали…» даже не захотела оформиться до конца. По этим синякам и ожогам и так было понятно, где и как именно её ломали. К горлу поднялось не просто отвращение — холодный, тяжёлый гнев, как металл. Не к ней. К тем, кто стоял по эту сторону двери все эти недели. — Пульс, — коротко бросил Боггс. Первый номер скользнул к койке, приложил пальцы к шее. — Есть, — отозвался. — Частый. Дышит неглубоко. — Ремни снять. Плащом накрыть. Быстро. Гейл внутрь не пошёл, отвёл взгляд к лампе. Краем глаза видел, как ремни падают с тела, как один из бойцов отворачивает голову, чтобы не пялиться, как второй привычным движением накрывает её чёрным плащом целиком. Работали молча: никому не надо было объяснять, на что они сейчас насмотрелись. «Мур права, — мелькнуло. — Это не лечится мазями и лекарствами». — Нести аккуратно, — велел Боггс. — Головой ко мне. Следующая — 14-«Д». Энни Крест. Энни лежала на полу, свернувшись в ком у стены. Голая, грязная, волосы сбились в жёсткие колтуны. На первый взгляд тело целее: синяки есть, но не сплошной «панцирь». Волосы не сбриты, ожогов почти нет. И всё равно от неё тянуло чем-то хуже, чем от Джоанны. Лицо даже во сне было перекошено липким ужасом. Брови задраны, губы дрожат. Казалось, ещё чуть — и она сорвётся в крик, хотя глаза закрыты. Пальцы судорожно шевелились, словно цеплялись за невидимую верёвку, чтобы не утонуть. «Эту берегли, — мрачно отметил Гейл. — Не из жалости. Просто решили, что сама по себе уже треснутая». В голове всплыли обрывки: «Энни Крест, невменяемая», «сошла с ума на арене». Кто-то в Капитолии, наверное, посчитал её готовым материалом. Можно не тратить электричество. «Как Финник это выдержит?» — мелькнуло. Образ Финника — сильного, ухмыляющегося, с глазами человека, который видел слишком много, — встал рядом с этим дрожащим комком на полу. От несоответствия внутри скрутило. Солдат присел, осторожно коснулся шеи. — Дышит, — прошептал. — Как будто задыхается во сне. Пульс рвётся. — Заворачивайте, — снова Боггс. — Аккуратно. Если проснётся — держите, пока до Мур не доберёмся. Гейл поймал себя на том, что сжимает рукоять винтовки до онемения. Насильно разжал пальцы. «Вот ради кого Китнисс будет потом стоять на трибуне, — сухо подумал он. — Джоанна. Энни. Финник. Пит. Кто из вас ещё останется к тому моменту». — Камера 18-«Ф», — сказал Боггс. Голос чуть хрипнул, но держался. — Пит Мелларк. В животе у Гейла тяжело потянуло, как перед падением. Дверь ушла в сторону. Камера казалась меньше остальных, хотя была такой же. Стены будто нависли. Воздух здесь был гуще, вязкий: газ, пот, железо крови и резкий медицинский запах, от которого хотелось скривиться. Пит не лежал. Он сполз в сидячее положение, привалившись спиной к стене, ремни на плечах уже наполовину съехали. Худой до невозможности. Так не худеют от пайков — так худеют, когда из тебя методично вытягивают силы. Лицо всё в синяках. Нижняя губа рассечена, на верхней засохшая корка. Щёки провалились, скулы торчат, как у шахтёра после месячного завала. На запястьях — тёмные, почти чёрные полосы от фиксации, поверх — грубые рубцы. По телу — россыпь уколов, синеватые круги от катетеров. На шее — след от ошейника или фиксирующего кольца. Местами кожа темнее, с блестящими пятнами ожогов от разрядов. Даже во сне он был натянут, как жила. Пальцы чуть согнуты, будто готов ухватиться или оттолкнуть. Челюсть сжата так, что на висках проступали жилки. Все тело — одна сплошная «готов к удару». Первым в Гейле поднялось не жалость, а ярость. Не горячая, когда хочется орать. Холодная, оседающая, как порода в забое. «Вот через что его протащили, — пронеслось, — чтобы ломать её». Перед глазами всплыла Китнисс — та, что сидела в медблоке и грызла себе губы до крови при каждом упоминании его имени. Та, что кричала его имя на площади, пока её тащили. Та, что держала лук так, словно без него перестанет дышать. Следом накатила боль. И что-то ещё — неприятное, липкое, похожее на ревность, от которого самому хотелось бы прописать себе в челюсть. Он очень ясно понял: вот человек, ради которого она сгорит, если они его не вытащат. Не ради титула «Пересмешницы». Ради вот этого: исхудавшего, в синяках, с чужими иглами в руках. Его сейчас выносят. Для неё. Желудок свело, как от глотка угольной пыли. Пальцы сами сильнее сжали оружие. Хотелось стрелять. В кого угодно, лишь бы попасть по тем, кто недавно стоял тут с шприцами и ключами. «Закрой рот, — холодно бросил он себе. — И делай свою работу». — Проверка, — уже машинально сказал Боггс, хотя по рывкам грудной клетки и так было понятно, что Пит жив. Солдат приложил пальцы к шее. — Есть, — выдохнул. — Пульс рваный, срывается. — Газ держит? — уточнил Боггс. — Держит. Но под ним ещё что-то. — Боец скользнул взглядом по следам от инъекций. — Его до нас набивали препаратами. Жёстко. «До нас», — отозвалось внутри пустым эхом. — Ремни снять. Подготовить носилки, — приказал Боггс. — Мелларк — под особый контроль. Если очнётся раньше, фиксируем. Ни к кому близко не подпускать. Мур считает, что ему переломали не только кости. Он может не понять, кто мы, и полезть под огонь. Гейл шагнул ближе, встал на прикрытие. Пока двое аккуратно освобождали Пита из ремней, подхватывая за плечи, он держал прицел выше — туда, где мог появиться враг. Смотреть на то, как из-под ремней вылезает кожа с ожогами, было тяжелее, чем следить за пустым дверным проёмом. «Вот он, твой «мальчик с хлебом», — циничным эхом отозвался голос Хеймитча в голове. — Вот ради кого она орала. Ради кого ты сейчас по колено в этой вони». Пит едва заметно шевельнулся, хрипло выдохнул. На долю секунды дрогнули веки. В этих коротких движениях было больше обороны, чем жизни. Гейл отошёл в сторону, освобождая проход. Ему хватило того, что он увидел. — Дальше по списку, — коротко бросил Боггс. — Ещё один «плюс», вне перечня. В следующей камере оказался худой мужчина, которого Гейл не знал. Лицо разбито, под глазами — чёрные провалы, кожа сереет, как пепел. Руки изрезаны, в синяках, под ногтями запёкшаяся кровь. Взгляд — пустой, пробивной: будто он уже давно смотрит не на стены, а сквозь них. — Кто это? — шёпотом спросил один из бойцов. — Наш, — так же тихо ответил Боггс. — Агент внутри. Плутарх его отдельно отметил. Забираем. Сколько тот успел передать сведений и сколько раз ходил по этим коридорам туда-сюда до провала — было уже неважно. Важно, что сейчас его глаза ни на чём не фокусировались, а грудь едва заметно шевелилась. Боггс не задавал вопросов. Просто подхватил его, закинул на плечо, как мешок. Внутри что-то сухо хрустнуло. — Перегруппировка, — скомандовал он. — С лёгкой ношей — больше прикрытия. Тяжёлых — в середину. Три минуты. Готовимся к отходу. Перестроились молча. Кто-то подставил плечо под часть веса Джоанны. Кто-то встал ближе к Энни, чтобы удержать, если её накроет. Пита на носилках взяли ближе к Боггсу — там, где больше стволов. У Гейла внутри что-то странно сжалось от этого строя. Кто-то машинально сдёргивал таблички с номерами — бессмысленный жест, но легче: «здесь больше никого нет». Запах пота и крови, кажется, только усиливался — или это мозг перестал от него защищаться. «Слишком гладко», — снова мелькнуло. Слишком мало охраны. Слишком послушно зелёные квадратики загораются на планшете Боггса. Слишком ровно газ укладывает людей по углам. Слишком много живых они забирают, ни разу не выстрелив. В ухе потрескивал канал, Бити всё тем же спокойным тоном докладывал: — Маршрут отхода «Е-3» остаётся зелёным. Внешние камеры до сих пор на петле. Общегородская тревога ушла в сектор «Люмен». У вас две с половиной минуты до смены паттерна. — На выход, — сказал Боггс. — По той же схеме. Мелларк и Крест — под постоянным контролем. Не даём им падать. Мейсон не ронять. Агент — на мне. Темп держим. Они развернулись. Гейл занял место на срезе колонны, ближе к хвосту. Он позволил себе оглянуться на секунду. Уже зная, что не надо. Ряд дверей. Номера. У некоторых ещё мигал красный индикатор, уверяя, что «система» считает их закрытыми и исправными. Внутри — только запах, отпечатки на матрасе и едва заметные пятна на бетоне. «Они собирались держать их тут, пока не сломают до конца, — мелькнуло. — А мы пришли в масках, с их же газом, и вынесли. Как с полки». От этой мысли не стало легче. Наоборот. Как будто вместе с людьми он подхватил ещё и долг перед теми, чьи номера в списке не значились. Он снова повернулся вперёд, вцепился взглядом в спину впереди идущего. «Потом, — сказал себе. — Потом будешь считать, кого оставили. Сейчас — выведи тех, кто на руках». Где-то далеко, над несколькими слоями бетона, сирены взвыли громче. Будто город наконец заметил, что в одном из его нижних мешков воздух стал слишком сладким, а камеры — слишком тихими. — Пошло, — коротко подтвердил Бити. — Внешний контур поднимает тревогу. Ускоряемся. Отход начался не с красивой команды, а с рывка. — Уходим! — голос Боггса прорезал коридор жёстко, без лишних слов. — Темп вверх! Свет мигнул раз, второй. Где-то в потолке, в кишках коммуникаций, шевельнулась жизнь: кто-то просыпался быстрее, чем отмерил Бити. Впереди, за поворотом, послышались крики и тяжёлые шаги. Металлический лязг ботинок, звук оружия о ремни — миротворцы. Кто-то поднялся с нижних уровней, кого-то газ только оглушил, а не уложил. Первая пуля прошила воздух рядом с его головой, взорвала искрами кусок стены. За ней — ещё несколько. Эхо в замкнутом коридоре усилило выстрелы до артиллерии. Для Гейла этот звук был не просто шумом. Это был язык, на котором он давно думал: выстрелы, короткие команды, чужой мат. То самое подземное удушье, сжавшее горло, которое секунду назад стягивало, отпустило — не потому, что стало легче, а потому что включилось старое: «стреляй — прикрывай — считай своих». — Колонну развернуть! — рявкнул Боггс. — Носилки — вперёд! Огонь — на хвост! Люди перестроились удивительно быстро. Те, кто нёс, пошли вперёд, к лестницам и люкам. Двое-трое развернулись, прикрывая. Гейл уже знал, где окажется. — Хоторн, замыкаешь! — коротко. Слово ударило, как печать. Последний. Между ними и тем, что идёт за спфиной. Внутри он только этого и хотел. Он вставал между очередью и теми, кого тащили: Питом, Джоанной, Энни, безымянным агентом. Как лишний слой брони, который, если что, можно списать на «боевые потери». Коридор впереди неожиданно вспыхнул белыми вспышками — оттуда, куда они шли, вывалились миротворцы. Уже собраннее: не ошалевшие от газа тела, а люди в броне, с поднятыми стволами. Схватка вышла короткой и жёсткой. Узкий проход не давал развернуться — только выставить плечо, найти сектор и работать. Гейл занял позицию у проёма, поймал угол, откуда шёл основной огонь, и начал резать его короткими очередями. Ствол дёргался, отдача уходила в плечо привычной волной. Тело работало как отточенная машина. Голова холодно отмечала: «Двое прошли. Трое. Носилки с Мейсон. Крест. Мелларк…» Где-то впереди поскользнулся один из бойцов, нога соскочила на мокром металле. Носилки с Питом дёрнулись, кренясь вбок. Кто-то выругался. Гейл на долю секунды бросил взгляд — и этого хватило. Он шагнул вперёд, разворачиваясь корпусом, прикрывая собой тот сектор, откуда шёл основной огонь, чтобы руки, что держали Пита, успели перехватить вес. Открылся шире, чем следовало. Пуля поймала его почти сразу — чуть ниже лопатки, тупым, глухим толчком. Как будто кто-то изо всех сил двинул молотом. Сначала он не понял: воздух просто вылетел, как при падении на лёд, руки сами вцепились в оружие крепче. А потом боль распустилась горячим огнём по груди и боку, как если бы его изнутри облили кипятком и заодно ударили током. Ноги на миг подломились, коридор качнулся. — Хоторн ранен! — чей-то крик слева, чужой мат, шорох ног. Сознание поехало странным способом. Одна часть всё так же считала: «магазин — половина, три цели, носилки ушли за угол». Другая раскручивала чужой голос из подсобки. «Если плен — смерть». Капсула у шеи вдруг стала не абстрактной деталью, а очень конкретной точкой. К ней потянулась рука — сама, без команды. На секунду перед глазами вспыхнула ясная картинка: он лежит здесь, у стенки, газ выветрился, свои ушли. Его находят миротворцы. Не убивают. Поднимают, снимают броню, ведут вниз. Перекидывают через те же пороги, где лежали Пит и Джоанна. Пристёгивают к той же койке. И где-то наверху Китнисс смотрит на экран с его лицом — таким же чужим, как у Пита сейчас. Горло сжало, будто ему уже накинули петлю. «Не сейчас. Не так». Пока он может шевелиться — это ещё не тот вариант, ради которого Мур сунула ему «Морник». Он упёрся ладонью в пол, в холодный металл. Пальцы скользнули по крови — своей. Опёрся плечом о стену, зацепился за чью-то ногу, поднялся в полуприсед. В спине горело, дыхание превратилось в рваное хрипящее движение. Каждый вдох был как нож под ребро. Он всё равно поднял ствол. Очереди стали короче, неточнее — больше на сдерживание, чем на поражение. Но этого было достаточно, чтобы миротворцы впереди прижались к укрытиям, давая колонне выиграть метр, другой. Кто-то схватил его за разгрузку, дёрнул назад. — Двигайся, чёрт тебя дери! — чужой голос, злой от страха. — Ты не герой, ты хвост! «Пит впереди, — отбивало внутри. — Пока он на наших руках, а не на их, ты не имеешь права валяться». Отход превратился в рваный марш-бросок по тем же коридорам и лестницам. Те же повороты, тот же металл под ногами — только теперь за спиной шёл просыпающийся город, и каждый новый вой сирены ударял по затылку. Ноги у Гейла были ватными. Каждый шаг отдавался вспышкой в спине, по бокам всё расплывалось, стены будто плыли внутрь. Под бронёй теплело и липко, он чувствовал, как под комбинезоном растекается мокрое, тёплое пятно. Он сунул руку вперёд, вцепился в плечо бойца перед собой, как в поручень. Второй ладонью скользил по стене, просто чтобы не рухнуть. На одной из лестничных площадок мир начал темнеть по краям. Не паническая тьма, не та, что накрывает в бункере, когда кажется, что потолок падает. Другая — тяжёлая, вязкая. Как шахтный провал: снизу тянет, сверху давит. Ноги стали деревянными, ступени — одинаковыми. Он почти физически ощутил, как подступает та самая воронка, в которую он уже заглядывал по ночам: провал, отсутствие воздуха, чужие руки. В этой тьме всплыли лица. С одной стороны — Эмили: усталая, злая, в своей подсобке с запахом порошка. Её рот, сжимающий слова, когда она протягивала ему капсулу: «Не заставляй меня жалеть, что оставила тебе выбор». С другой — Китнисс. Та, на площади с розами, с перекошенным криком «Пит», с глазами, в которых вместо зрачков одна вина. Из-за этого понимание ударило ещё больнее, чем пуля. Он сейчас не думал о матери. Не о Пози с книжкой. Не о Рори с его «не сдохни там». В первую очередь — о них двоих. О той, кого любит так, как умеет — криво, через злость, через желание встряхнуть. И о капитолийской девчонке с фонариком, к которой привязался как к дурной привычке, как к таблетке от собственной головы. «Грязно», — пронеслось. Мысль отозвалась тошнотой где-то под ложечкой. «Если уж настолько конченный, — зло подумал он, — хоть сделай что-то внятное». Он заставил себя поднять ногу. Ещё одну. Считать ступени, как раньше считал вдохи в бункере. Раз. Два. Три. Сверху, сквозь бетон, уже доносилось глухое грохотание — работали двигатели. Где-то впереди захлопали металлические звуки — трапы. Кто-то кричал, подгоняя: — Быстрее! Люк не будет вас ждать! Голоса сливались в один гул. Для Гейла всё сузилось до одной задачи: дотащить своё тело до края этого шума. До металла трапа, до борта планолёта. Не рухнуть раньше, чем под ботинками снова будет не бетон Капитолия, а металл их «жука». Он не помнил самого конца. Был металл под ботинками, гул в костях, чьё-то «быстрее!» — а потом всё просто оборвалось. Как если бы кто-то выдернул штекер из головы. Сначала было темно. Не как в бункере — без звуков, без воздуха, — а густая, вязкая, как старое масло темнота. Из неё вырезался знакомый голос: — Ты издеваешься, Хоторн? Свет вспыхнул, как от включённой лампы в подсобке. Узкая комната, запах порошка и спирта. Эмили — такая, как бывает только в его нервных фантазиях: злая на максимум. Без халата, в своём комбинезоне, с закатанными рукавами. Волосы сбились в неряшливый хвост, под глазами — ямы. В руках — не фонарик, не планшет, а инъектор. — Я тебе что говорила? — она подошла вплотную, упёрла кулак ему в грудь. — Что говорила, когда давала «Морник»? Он попытался ответить. Горло не сработало — только хрип. Вдохнуть не вышло: грудь тянуло, как перетянутый ремень. — «Не попадаться живым», — сама за него процитировала. — Не, ну серьёзно. Я просила немного. Или живой, или мёртвый. Что за промежуточное состояние «дырявый идиот», а? Она рукой стукнула по тому месту, где у него горела спина. Больно не стало — боль в сне была какая-то глухая, ватная, но мозг завыл. — Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? — не унималась она. — «Я постараюсь», «я аккуратно», «я всё контролирую»… Да ты не можешь контролировать даже то, чтобы лишний раз под пулю не подставиться! Он попытался возмутиться: — Там… Пит… носилки… — Конечно, Пит, — отрезала она. — Конечно, «за ними некому было прикрыть». А кто тебя прикроет, гений? Или ты думал, что у тебя в комплекте идёт бесплатный запасной Хоторн? Она шагнула ближе, упёрлась ладонями ему в плечи и резко толкнула назад. Пол под ногами провалился, и он с глухим стуком ударился о кушетку. Пытается подняться — руки не держат, воздух режет лёгкие, мир плывёт. — Лежи! — рявкнула она. — Хоть во сне полежи спокойно, если в жизни у тебя на это аллергия. Она нависла над ним, коснулась пальцами его шеи — искала пульс. Взгляд — злой, но где-то под злостью — то самое, из-за чего он вообще слушал её. — Я, значит, за тебя формулы считаю, смеси подбираю, людей в трубе усыпляю, а ты… — она зло цыкнула. — …возвращаешься с дыркой в грудной клетке. Спасибо, Хоторн. Я, конечно, мечтала всю жизнь выковыривать из тебя железки. Он хотел сказать «прости», но язык не повернулся. Вместо этого получилось только: — Живой же. — Пока, — холодно. — Если будешь дальше так себя вести, я начну слушать не тебя, а статистику. Статистика говорит, что идиоты долго не живут. Она подняла к его лицу инъектор — игла блеснула. — Спать, — отрезала. — Пока ты под моими руками, я ещё могу что-то исправить. Проснёшься — уже не гарантирую. Он хотел выругаться, но мир уже расползался по краям, как мокрое пятно. Голос Эмили провалился в гул моторов. Он очнулся от толчка. Грудь сжало, будто сверху поставили бетонную плиту. В уши ударил знакомый звук: моторы уходят на малый, сталь под ногами глухо звенит. Воздух — тяжёлый, пахнет горючим, металлом и чем-то кислым, медицинским. Планолёт. Он не помнил, как туда попал. Только ремень через грудь — всё ещё защёлкнут, врезается в рёбра. Под лопаткой жгло так, будто туда загнали раскалённую спицу. Каждый вдох отдавался хрипом где-то глубоко, в самом нутре. Воздух шёл с шумом, словно внутри стоял рваный меховой мех. Голос где-то сверху: — Приземление завершено. Открываем люк. Металл заскрежетал. Внутрь ворвался другой воздух — влажный, холодный, подземный. Вдохнуть глубже не получилось — в груди булькнуло, во рту появился знакомый привкус железа. — Медики — на борт! — прозвучало у входа. В салон ворвались люди в серых и белых халатах. Сумки, каталка, блеск инструментов. Голосов сразу стало слишком много. — Этот — в первую очередь, — кто-то указал на носилки с Питом. — Пульс нестабильный. — Мейсон — туда, по коридору налево. — Агент с минус третьего — ко мне, он в прострации… И среди всего этого — она. Эмили. Та же меджилетка, волосы сбились из хвоста, лицо бледнее обычного. Она двигалась быстро, без лишних жестов: взгляд цеплял носилки, капельницы, лица на секунду — и уже перескакивал дальше. У агента, которого тащил Боггс, она остановилась на полшага. Тот самый безымянный «наш» — худой, в крови, с пустыми глазами. Боггс опустил его на каталку, и в этот момент Эмили на него посмотрела по-другому. Будто мир вокруг на секунду выключился. В её лице что-то взорвалось сразу: радость, ужас, облегчение. Как если бы её ударили и одновременно сняли петлю с шеи. Губы дрогнули, пальцы едва заметно потянулись к его щеке — привычным движением, откуда-то из прошлой жизни. — …Алекс… — почти беззвучно. Гейл не был уверен, услышал ли этот шёпот на самом деле или додумал. Но он успел увидеть, как в её глазах на секунду проступило всё: «живой», «как ты докатился» и «я не успела». — Доктор Мур! — кто-то из санитров дёрнул её за плечо. — Хоторн с огнестрелом! Её голову как будто рывком развернули. Лицо в следующую секунду закрылось — маска врача встала на место, только челюсть крепче сжалась. Она шагнула от агента, даже не оглянувшись, и оказалась над ним. — Хоторн, — короткий взгляд, быстрый, оценивающий. — Конечно. Кто же ещё. Кто-то уже подкатил к нему носилки, потянулся к ремню. — На каталку, — сказал медик. — Он еле дышит. Гейл попытался дернуть рукой к пряжке раньше них. — Сам, — выдавил. Голос вышел сиплым, как ржавый гвоздь. — Ноги держат. — Ноги у тебя могут хоть марш танцевать, — процедила Эмили. — Лёгкое у тебя хлюпает. На носилки. Ремень клацнул, грудь стало чуть свободнее — и одновременно хуже: воздух рванулся внутрь, вместе с болью. Пот потёк по спине холодной струйкой, смешиваясь с тёплым, липким под бронёй. Медик с носилками уже подсовывал их сбоку. Гейл, упрямо сжав зубы, упёрся ногами в пол и поднялся. Мир качнулся — как планолёт в вираж. Стены, люди, свет — всё двинулось в сторону. В глазах темнее по краям. Он ухватился за край сиденья, выпрямился. — Сказал же, — выплюнул. — Сам дойду. Эмили впилась в него взглядом. — Ты сейчас «сам дойдёшь» до ближайшего обморока, — прошипела. — А я потом буду объяснять Хейзел, что её гениальный сын свалился у трапа, потому что «гордый». Она шагнула ближе, почти в лицо: — Вариант простой. Либо ты ложишься красиво, либо падаешь некрасиво. Выбирай, Хоторн. Он собрал всё, что у него оставалось, в один жест. — Тогда держите рядом, — выдохнул. — Если упаду — подхватите. Медик чертыхнулся, но чуть отступил от носилок. В итоге вышел странный компромисс: он шёл, опираясь одной рукой на их край, другой на плечо санитара. Носилки катили рядом, готовые поймать, если он всё-таки рухнет. Каждый шаг отзывался вспышкой в спине. Лёгкое в груди будто плескалось чем-то тёплым. Воздух шёл с хрипом, иногда с тихим бульком. Мир вокруг сузился до коридора, пятен света на потолке и голоса Эмили где-то слева: — Открыть медблок! Подготовить первую линию! Мне нужен чистый стол, инструменты для вскрытия грудной клетки, две единицы крови его группы, плазма — по показаниям! И маска, нормальная, а не та дрянь, которую вы мне в прошлый раз подсунули! Медблок встретил светом в глаза. Ярким, холодным. Запахом — спирт, пластик, чистота до тошноты. Его всё-таки уложили — не на носилки, на узкую кушетку. Колени подломились в самый последний момент, и он даже был рад, что это случилось уже здесь, а не в коридоре. Холодная поверхность под спиной. Ремни бронежилета натянулись, впились в рану, и он зашипел сквозь зубы. — Ножницы, — коротко бросила Эмили. Щёлкнули лезвия. Ткань и ремни трещали, как сухая кора. Она не церемонилась: резала броню, разгрузку, комбинезон так, будто кромсала ненавистный капитолийский флаг. — Сиди, — приказала она. — Вперёд. Наклонись. Он усилием сел, ощутил, как мир сразу полез в сторону. Лёгкое с одной стороны вдруг стало особенно тяжёлым, горячим. В спину будто кто-то воткнул руку и держал там. По груди катился пот — липкий, холодный. Лицо горело, пальцы дрожали, зубы выбивали мелкую дрожь сами по себе. — Давление падает, — сообщил кто-то где-то слева. — Пульс — как у загнанной лошади. — Спасибо, я не слепая, — огрызнулась Эмили. — Держи его ровно. Хоторн, попробуй дышать, а не всхлипывать. Он попытался вдохнуть глубже. В груди что-то хлюпнуло, и из горла вырвался короткий кашель. На губах — влажное, тёплое. Он провёл языком — железо. Кровь. — Отлично, — она почти рыкнула. — Кровью харкать — это мы умеем, да. Руку. Она схватила его за предплечье, ладонь крепкая, пальцы холодные. Ремень перетянул вену, игла вошла почти без боли — всё остальное перекрывало её. По руке побежало что-то прохладное. — Что… — хотел спросить. — То, что не даст тебе сдохнуть у меня на столе, — отрезала она. — Седатив и ещё немного мозгов тебе в кровь. Расслабься, Хоторн. Хотя бы раз в жизни. Мир начал чуть-чуть отплывать. Не резко — как если бы его качали на воде. Боль всё ещё была, но края у неё стали мягче. Дышать по-прежнему было трудно, но паника отступила на шаг. «Она знает, что делает», — с удивлением отметил он. Капитолийка. Чужая. Та, кому по идее нельзя верить. А спокойнее всего ему было от того, что именно её руки сейчас копаются у него за спиной. — Щипцы, — сказала Эмили. — Длинные. И таз для того, что я оттуда достану. Его развернули чуть набок, так, чтобы рана оказалась доступнее. Кто-то придерживал его за плечи, второй — за грудь. Металл щёлкнул. Холодное коснулось кожи у лопатки, потом — провалилось внутрь. Чувство было мерзкое: будто в мышцу залезла железная змея и шарит там вслепую. Он заскрипел зубами. Пот потёк уже ручьём, по лицу, по спине. В глазах потемнело, мир сузился до одной точки — там, где она ковырялась. — Потерпи, — сухо сказала Эмили где-то за спиной. Голос звучал близко, через него пробивалось напряжение. — Я знаю, что у тебя с терпением туго, но сейчас — надо. Если я оставлю это внутри, тебе будет очень плохо. «Сейчас и так не праздник», — хотел огрызнуться, но вышел только стон. Железо в ране шевельнулось, задело что-то нервное. Перед глазами вспыхнул белый свет, такой резкий, что он на секунду всерьёз подумал, что ослеп. В этот момент где-то спереди хлопнула дверь. В проёме появилась Китнисс. — Гейл! — голос. Очень знакомый. Та часть, которую он старательно отодвигал, пока был занят тем, «укрытие — цель — свои». Он поднял голову — насколько позволяли руки, удерживающие его. Стена, дверь, проём — и в нём она. Китнисс. В сером, с бледным лицом, с глазами, распахнутыми так, будто весь свет медблока ушёл в них. Она увидела его — полуголого, в поту, с кровью по спине, с чужими руками в ране. На её лице вспыхнуло что-то сразу: ужас, облегчение, злость на то, что он вообще допустил все это. Губы дрогнули. «Подойди», — с дикой, детской силой пронеслось в голове. Хотелось, чтобы она просто коснулась его. За руку. За плечо. Обняла, прижалась лбом ко лбу. Сказала что-нибудь вроде: «живой — уже хорошо», «спасибо», «я…». «Скажи, что любишь», — вырвалось совсем глубоко, туда, куда он сам себе боялся смотреть. — Не впускать! — рявкнула Эмили так, что даже он дёрнулся. Это было не Китнисс. Это было медсестре у двери — широкоплечей женщине. Она шагнула вперёд, заслонила проём. — Уберите её отсюда! — голос Эмили резанул по воздуху. — Здесь операционное поле, а не зрительный зал! — Но… — начала Китнисс. Гейл попытался вывернуть шею, увидеть её ещё секунду. — Кис, — прохрипел. Вышло слабо, но он слышал. Медсестра ловко, почти профессионально, подхватила Китнисс за плечи и оттеснила от двери. — Он жив, — сказала та, не грубо, но жёстко. — Этого тебе достаточно. Вон отсюда. Дверь хлопнула. Проём исчез. Осталась белая стена. Мир снова сузился до стола, до чужих рук, до боли между лопаток. Пустота, которая осталась от Китнисс у двери, почему-то жгла не меньше раны. «Объятия — потом, — зло сказал он себе. — Сначала — не сдохнуть у неё на глазах». — Есть, — негромко бросила Эмили. Щипцы вышли из раны с тихим металлическим звоном. В конце — что-то тёмное, обляпанное кровью: кусок металла, чуть сплющенный. Его бросили в металлический лоток. Тот звякнул, как колокол. Гейл выдохнул так, будто до этого всё время только вдыхал. В груди стало чуть свободнее, но одновременно — очень холодно. Будто внутри открыли окно. — Лёгкое всё равно ведёт себя отвратительно, — буркнула Эмили, уже не к нему, к своим. — Нам нужна операционная. Срочно. Я не собираюсь штопать его на этом убогом столе. Она подняла голос: — Готовьте мне нормальный зал! Аппараты, маска, всё по протоколу. И чтобы кровь была на месте, а не бегала по коридорам, как прошлый раз! Кто-то метнулся к панели, кто-то к шкафам. Воздух наполнился ещё большим суетливым шумом. Ему снова что-то ввели — в ту же руку. На этот раз холод побежал не только по вене, а сразу по всему телу. — Что… ещё… — попытался спросить. Эмили склонилась над ним, лицо оказалось совсем близко. Пот с его лба капнул ей на щёку, она даже не поморщилась. — То, от чего тебе наконец станет всё равно, — тихо ответила она. — Наркоз, Хоторн. Не бойся, я не дам тебе умереть просто так. Ты мне слишком много нервов потрепал. Он хотел сказать, что не боится. Что если уж кому и доверить разрезать его грудь, то ей — этой злой капитолийской девчонке. Вместо слов вышел тяжёлый выдох. Мир стал вязким, как в том сне, только теперь всё происходило всерьёз. Звуки — будто через воду. В поле зрения остались только её глаза. Не капитолийские. Не холодные. Очень живые, уставшие и злые. На него, на Сноу, на всё сразу. — Не смей сейчас умирать, Хоторн, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Я тебе этого не прощу. Он попытался улыбнуться. Вышло, наверное, никак. Последнее, что он увидел, — это как её лицо размазывается по краям, превращаясь в размытую светлую кляксу, и только глаза ещё держат фокус. Потом свет схлопнулся, как дверца в бункере.