Глава 23 POV Эмили

Эмили уткнулась лбом в холодный край монитора, досчитала до пяти и только потом позволила себе выдохнуть. Линия пульса на экране шла ровно, без этих противных провалов, от которых у неё внутри всё падало в пустоту. Давление — низковато, но стабильно. Сатурация держалась. Регенератор бежал тонкой голубоватой струйкой по прозрачной трубке: капли падали с правильным интервалом. Гейл спал. Более того — был загнан в сон всеми возможными способами: седатив, лёгкая анестезия, препараты регенерации. Организм, потерявший столько крови и получивший дыру в лёгком, сейчас не должен был ни думать, ни чувствовать. Только чиниться. Ей этого было мало. — Идиот, — сказала она негромко, в маску, чтобы никто не слышал. Он, разумеется, не отреагировал. Лицо в полумраке палаты казалось непривычно тихим. Без упрямого прищура, без сжатых губ, без вот этого «я всё контролирую», которое он носил как броню. В расслабленном состоянии он выглядел младше. Не «герой восстания» — мальчишка из угольной пыли, которого уронили на операционный стол и зашили, как старую куртку. Пальцы сами нашли металлический поручень кровати и сжали так, что побелели костяшки. — Я тебя когда-нибудь убью, Хоторн, — прошептала Эмили всё тем же ровным тоном. — Сама. Честно. Без пули. Не «убить» — не остановить сердце. А как в лаборатории говорили про препарат: «этот эффект надо убить». Погасить. Мучительно, методично, пока не останется только то, что работает. Её злость сейчас была именно такой — собранной, по пунктам, как протокол. А под ней сидел идеально знакомый страх, который она не хотела трогать. Он мог не вернуться. Не из-за Сноу, не из-за Пита, не из-за миротворцев с их шокерами. Из-за собственной глупой, упрямой, самоуверенной головы. «Если бы ты умер от пули в грудину, это ещё можно было бы записать на врага, — подумала она. — А так… ты сам вылез под этот выстрел. Сам. Своими длинными руками». Она слышала отчёт Боггса. Видела запись с камер, которые некоторые солдаты носили на груди, после операции, когда руки перестали дрожать. Чёрно-белый коридор, носилки, Мелларк без сознания, миротворцы, вываливающиеся из-за угла… И он, разворачивающийся шире, чем надо. Прикрывая собой сектор, куда направлен огонь. Чтобы били по нему, а не по этому проклятому «мальчику с хлебом». — Ты вообще понимаешь, что такое «дозировано»? — прошипела она, уже разговаривая с пустотой. — Нет, конечно. Либо «всё», либо «сдохну, зато красиво». Монитор рядом тихо пикнул, напоминая о себе. Эмили автоматически перевела на него взгляд и чуть склонилась вперёд. На кривой дыхания появилась небольшая нерегулярность: вдохи стали чуть реже, чем ей нравилось. Она выпрямилась. Глупость глупостью, а работа — работой. Пальцы быстро, уверенно прошлись по аппаратуре. Подача кислорода — маска на месте, шланг не перегнут. Регенератор — капает с нужной частотой, уровень во флаконе в норме. Она на секунду присела, заглянула под простынь у ног: датчики здесь любили съезжать, а потом все искали причину в анализах. — Ага, — пробормотала. — Нашла. Один из датчиков на ноге съехал и болтался на коже. Не критично, но достаточно, чтобы машина начинала «нервничать». Она поправила крепление, плотнее прижала пластинку к холодной коже голени, дождалась, пока показания стабилизируются. Дыхание выровнялось, пики стали ровнее. Она знала, что часть этих цифр — это заслуга её собственных рук. Это немного заземляло. Её работа — то, что она контролирует. Жгуты, швы, дозировки. Шаг влево, шаг вправо — и тело либо живёт, либо перестаёт. Если бы с людьми вне операционной было так же. Она снова посмотрела на Гейла. Под простынёй грудь поднималась и опускалась ритмично, хоть и чуть напряжённо. Бинты на боку уже пропитались пятном — не свежим, тёмным, а бурым, подсыхающим. Там, под пластырями, шёл медленный, аккуратный ремонт того, что пуля пробила насквозь. Ему ввели препараты медленной регенерации, потому что быстрый режим при такой потере крови просто добил бы его. Организм бы не выдержал. Пришлось выбирать: либо он живёт долго и скучно, постепенно чинится, либо она сейчас же сожжёт его изнутри ускорителями. Она выбрала первое. И это тоже злило. Ещё больше злило, что где-то глубоко она ненавидит себя за мысль: «было бы проще, если бы он всё-таки выпил „Морник“». Проще для неё. Не пришлось бы чувствовать себя слабой оттого, что он вернулся живой и раненый, и ей снова не всё равно. — Ты даже умирать нормально не умеешь, — тихо сказала Эмили. — Всё как всегда: максимально сложно. Злость цеплялась за всё, что попадалось под руку. За то, что он не использовал «Морник», хотя был ранен и мог оказаться в плену. За то, что полез вперёд, прикрывая Пита, когда мог остаться в относительно безопасной зоне. За то, как умудрился вернуться к ней опять с дырой — физической — при том, что она заранее выдала ему таблетку на худший случай. За то, что её жизнь сейчас состояла из двух людей: одного — на этой койке, и другого — этажом ниже, в психоблоке, с пустыми глазами и тем же «я всё сам» в прошлом. — Два, — прошептала она. — Два идиота. Видимо, это заразно. Гейл, конечно, не услышал. И слава богу. Иногда она радовалась, что он не знает, как много у неё внутри слов, которые она не может себе позволить произнести, когда он бодрствует. Злость медленно перебралась на другое. На его упёртость. На эту его дурацкую воронку, где в центре всегда стояла она — Китнисс Эвердин. «Я иду умирать ради Китнисс», — она слышала это не фразой, а тем, как он смотрел перед вылетом, как впивался пальцами в ремень на груди. Теперь это висело между ними как третья капельница. Эмили села на край стула у изголовья и уткнулась взглядом в его лицо. — Объясни мне, — ровно, почти вежливо проговорила она. — Почему тебе её мало. Эта девчонка… Пересмешница. По-своему честная, до ужаса сломанная тем, что на неё повесили. Она сама не знает, чего хочет. Всё время рвётся между «спасти» и «сжечь». Но ведь у него уже есть люди. Хейзел, которая в прачечной, с руками в мокром белье, смотрела на него так, как в Капитолии смотрели только на своих детей до первых провалов. Она не просила у него героизма. Она просила только одного: живого сына. Рори, Вик. Пози, которая маленькими руками вцеплялась ему в шею и говорила «я люблю тебя» так, будто это было последнее, что у неё есть. Эмили всё это видела. Она вообще слишком много видела. Проходила мимо, когда Пози сидела на стуле в коридоре и ждала, пока к брату впустят в медблок, стуча пятками по ножке, чтобы не заплакать. Эти люди любили его. По-настоящему. Глупо, безвыходно, некрасиво — но так, как в Капитолии давным-давно не любят. Там любят украшения, проекты, рейтинги. Не людей. И ему этого мало. Он упрямо, как будто назло, цепляется за ту, которая сама ходит по краю. За ту, у которой внутри больше углей, чем в его Двенадцатом. За ту, что уже сейчас наполовину принадлежит Пересмешнице, а не себе. — Зачем тебе Китнисс, если у тебя есть мама? — вырвалось у неё вслух. Вопрос был не столько к нему, сколько к пустоте. Почему не хватило просто того, что тебя ждут дома? Что маленькая девочка боится, что ты опять уйдёшь в огонь? Почему он сам себе говорит, что этого мало? Потому что где-то в голове у него сидит та же дрянь, что сидит у неё: «любовь надо заслужить». Не просто существовать, а постоянно доказывать своё право на неё. Желательно — под пулями. Эмили стиснула зубы. — Тебе и так досталась роскошь, — прошептала она. — Роскошь людей, которые готовы тебя любить даже когда ты ведёшь себя как полный кретин. Внутри поднялось что-то острое, скребущее. Зависть. Не к Китнисс — к Хейзел. К тому, как та смотрела на своего сына. У Эмили тоже была мать. Формально. Женщина, которая по документам числилась «матерью». Которая любила не её, а то, что через неё получала: внимание, статус, деньги, место рядом с мужчиной, который никогда не смотрел в её сторону дольше, чем требовали приличия. В памяти вспыхнуло резким, болезненным: Дверь в капитолийскую квартиру. Слишком белые стены, слишком чистый пол. Она — маленькая, в плиссированной юбке, с туго затянутыми лентами. Мать в дверном проёме, в идеально сидящем платье, глаза узкие от злости. — Он любит тебя, не меня, — шипит она, упираясь ладонями в косяк так, будто сейчас выломает его. — Конечно. Ты моложе. Ты худее. Ты — его идеальная дочь. Слово «дочь» тогда звучало как оскорбление. — Ты должна быть лучше, слышишь? — рука хватает её за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. — Тише. Умнее. Без ошибок. Если ты перестанешь быть идеальной, ему будет не за что тебя любить. А у меня — не останется ничего. Мать пахнет духами и кислым вином. В глазах плескается не любовь и не забота — паника. Она смотрит на Эмили не как на ребёнка, а как на инструмент. Вытянутая вперёд шея, как у птицы, которая прикрывает собой не птенца, а красивое яйцо. Эмили тогда кивнула. Потому что так было проще. Быть «идеальной», чтобы не потерять единственного, кто действительно смотрит на неё, а не через неё. А потом этот человек отправил её в лабораторию и подписал бумагу, где чёрным по белому стояло: «перспективный учёный». Гейл лежал на её столе, потому что пошёл умирать ради другой. Но когда он говорил, что ненавидит её за происхождение, он хотя бы был честен. Не притворялся, что она — «идеальная», чтобы потом загнать на опыты. Они с ним, как ни странно, были в чём-то похожи. И это бесило ещё сильнее. — Ты можешь позволить себе быть идиотом, — проговорила она медленно, по слогам, глядя на его закрытые глаза. — Тебя всё равно будут любить. Даже когда ты делаешь всё, чтобы им было больно. Даже когда лезешь под пули ради девчонки, которая, может быть, никогда не посмотрит на тебя так, как ты хочешь. Он мог позволить себе ошибиться в расчёте. Сорваться. Кричать на тех, кто ближе всех. Хватать её за плечо, встряхивать так, что потом оставались синяки, и говорить: «Если ты ещё раз останешься без сопровождения, я тебя сам прибью». И всё равно — маленькая вселенная, от Хейзел до Пози, смыкалась вокруг него, как руки. Он мог быть живым. Глупым. Неправым. Его всё равно держали. А она… Эмили опустила взгляд на свои ладони. Тонкие пальцы, на костяшках — подсохшая кровь после операции. На тыльной стороне — тени старых следов от уколов, которые она почти никогда не показывала. — А я не могу позволить себе ни одной ошибки, — тихо, почти беззвучно закончила она. — Меня всегда будут любить только за пользу. Не за то, что она есть. Не за то, какая она. За то, что её мозг считает формулы, руки держат скальпель не дрожа, и она умеет смешивать газ так, чтобы люди засыпали, а не умирали. Здесь, в Тринадцатом, это называли «талантом», «пользой для восстания», но суть не менялась. Она снова была инструментом. Только в других руках. Разница была в том, что один упрямый охотник из Двенадцатого периодически умудрялся разговаривать с ней так, как будто она — человек. Поэтому она и злилась на него так, как ни на кого больше. Потому что если он умрёт, они потеряют не только хорошего стрелка. Она потеряет единственного, кто мог сказать ей в лицо: «ты капитолийская, и это мерзко», — и при этом тащить её на себе, пока она не может идти. Пик. Монитор тихо щёлкнул, переключаясь на новый режим. Эмили заметила, как давление чуть просело. — Так, — пробормотала она, мгновенно возвращаясь к профессиональному тону. — Не смей. Она вскочила, привычным движением проверила уровень крови в резервном пакете, ещё раз оценила скорость регенератора. Пара нажатий на панели — подкорректировать дозу. Чуть-чуть, на десять процентов. Иначе почки потом скажут ей «привет» в форме отказа. Она поправила его руку, чуть сместив катетер, чтобы не перегибался шланг. Ещё раз провела ладонью по грудной клетке, слушая под пальцами знакомые ритмы. Лёгкое всё ещё звучало отвратительно — влажно, с хрипами, — но это был звук работы, а не развала. — Дыши, — коротко скомандовала, как будто он мог её услышать. — Я тебя ещё не отпускала. Он, конечно, не послушался. Продолжал дышать так, как считал нужным его организм. Её голос был нужен не ему — ей самой. Она уже хотела вернуться на стул, когда свет над дверью палаты вспыхнул жёлтым. Через секунду на тумбочке рядом с монитором загорелся её телебраслет — короткий, настойчивый сигнал с приёмника медик-сети. — Мур, приём, — голос в динамике был напряженный. Эмили потянулась, нажала кнопку. — Мур, — отозвалась. — Что у вас? — Психоблок, палата Мелларка, — быстро, почти на одном дыхании. — Странная реакция. Показатели зашкаливают, поведение нестандартное. Нам нужен кто-то, кто может понять, чем его накачали в Капитолии. Под рёбрами неприятно кольнуло. Пит. Ещё один идиот с дырками в голове, только другого рода. — Что значит «нестандартное»? — голос сам перешёл в сухой, врачебный регистр. — Он… — медик на другом конце явно искал слова. — Он проснулся. Рвёт катетеры, говорит странные вещи, агрессивен. Пациент Эвердин подверглась нападению. Нам нужна вы, доктор Мур, немедленно. Два слова — «пациент Эвердин» — отозвались отдельным ударом. Китнисс рядом с Питом. Пит — с «нестандартным поведением». И всё это — под эффектами того, что с ним делали в Капитолии. Эмили не стала дослушивать. — Иду, — коротко бросила она и отключила связь. В палате на миг стало слишком тихо. Только шёпот аппаратов и ровное, чуть сиплое дыхание Гейла. Она бросила на него последний взгляд. Быстрый, профессиональный. Показатели — на месте. Линии мониторов — ровные. Рана — под контролем. Всё, что сейчас от неё требовалось, — не стоять над ним, а чтобы аппаратура работала так, как она её настроила. — Не вздумай умереть, пока меня нет, — сказала она, уже отступая к двери. — Я ещё не закончила на тебя злиться. Она выключила личную лампу у изголовья, оставив только мягкий общий свет. Палата сразу стала похожа на аквариум: бледная кожа, зеленоватые отсветы мониторов, тень маски на лице. Дверь открылась с тихим шипением. Коридор встретил её резким белым светом и бегущими людьми. Запись включили без предисловий. Комната была маленькой, набитой мониторами и людьми. Пахло пластиком, остывшим металлом, чаем из термоса и кислой человеческой усталостью. На стене — целая решётка экранов, но нужное окно вывели крупным планом: палата психоблока, кровать у стены, мягкие ремни на бортах. — Это с камеры над изголовьем, — бросил кто-то. Голос был Плутарха: сухой, без обычной шутливости. — Смотри. Эмили стояла ближе всех к экрану. Ей даже стул предложили, но она отказалась. Складка на переносице Боггса, сжатые губы Хеймитча в углу, чей-то женский вздох у двери — всё это ушло на задний план, когда картинка дёрнулась и пошла. Сначала — ничего страшного. Пит сидит на кровати, бледный, растерянный. Глаза слишком широко открыты, рука автоматически шарит по простыне, будто ищет что-то знакомое. Вокруг него суетятся трое: двое медтехников и врач. Говорят, явно успокаивая, но звук был отключён — запись шла без аудио. Эмили почти физически помнила, что именно они говорили. Она уже спрашивала у медиков: «как это было». «Вы в безопасности», «вы в Тринадцатом», «вы дома». Стандартные фразы, как в протоколе после тяжёлой травмы. На экране врач светит Питу фонариком в глаза, проверяет реакцию зрачков. Пит моргает, морщит лоб, что-то спрашивает. Смотрит по сторонам — взгляд цепляется за датчики, за дверь, за капельницу. До этого момента это было просто пробуждение тяжёлого пациента. У Эмили на секунду даже мелькнуло глупое сожаление: жаль, что её там не было. Она знала бы, какие вопросы задать. Что посмотреть: тонус мышц, мелкую моторику, какие слова он вспоминает первой группой. Это та работа, в которой она умеет быть полезной. Потом Пит повернул голову. Китнисс вошла в кадр с края. Без халата, в сером тринадцатом комбинезоне, с лицом, в котором всё сразу: страх, надежда и радость. Она движется навстречу быстро, почти спотыкаясь, руки тянутся вперёд. На лице Пита — сначала просто удивление. А потом… Сначала замёрзли руки: пальцы Эмили, сжимающие край стола, разом стали деревянными и чужими. Как будто их опустили в воду со льдом. Холод полз вверх, до локтей, выше. В ушах появился тонкий высокочастотный писк, на секунду заглушив всё — даже негромкое «чёрт» Хеймитча. Пит смотрел на Китнисс. Взгляд у него дрогнул — буквально на долю секунды. Как будто он узнал её, а потом что-то в этом узнавании переклинило. Зрачки дернулись, расширились, как от яркого света. Мышцы вокруг глаз резко напряглись. Плечи пошли вперёд. У Эмили под желудком неприятно провалилось, как в лифте. Это движение она уже видела. На других записях. В другой жизни. В лаборатории, где пахло стеклом, хлором и страхом. Там такие кадры прокручивали по кадру, по миллисекунде. «Вот смотрите, — говорили, — на этом моменте закреплённая реакция вступает в ассоциативный конфликт». Они тогда анализировали, как яд ос-убийц «захватывает» воспоминания. Как страх переписывает картинку в голове, если вовремя вклиниться. Пит отталкивает от себя врача. Не резко, не как человек, который проснулся в панике. А как тот, кому мешают добраться до цели. Он вскакивает. Китнисс летит к нему навстречу, руки распахнуты, губы двигаются — в беззвучном «Пит». Её рот произносит имя. У него в этот момент меняется всё лицо. Взгляд становится… не человеческим. Не безумным — именно изломанным. Как если бы кто-то взял привычное выражение и повернул его на несколько градусов: там, где должен быть отклик, встаёт чистая паника и ненависть. Идёт бросок. Не на объятия — на горло. Пальцы Пита тянутся не к щеке, не к плечам, а прямо к шее. Втыкаются туда, где проходят сонные артерии. Китнисс даже не успевает понять. Она идёт на объятия — под руки, которые собирались её убить. Эмили на секунду кажется, что кислород кончился в комнате. Воздух стал густым, вязким, его надо было проталкивать внутрь с усилием. Писк в ушах усилился, по коже пробежали мурашки. В горле поднялась тошнота — привычная, как у тех, кто первый раз заходит в комнату с сильным запахом крови. Она сглотнула. Казалось, проглотила крупный, острый кусок льда. Мозг догнал тело с опозданием. «Охмор». Слово всплыло само, так чётко, будто кто-то произнёс его вслух. Её собственная курсовая. Тот самый долбаный доклад, который она писала на втором году обучения, когда ещё верила, что изучает «чистую науку», а не инструмент пыток. «Модифицированное воздействие яда ос-убийц на центры страха и памяти. Возможность управляемой фиксации ассоциаций». Яд ОУ плюс контролируемое вызывание воспоминаний. Повтор, повтор, повтор, на фоне боли. Картинка — голос — лицо. Сначала — источник утешения. Потом — стимул к панике. Система ломает старую связку и ставит новую. Любимый человек = опасность. Дом = камера. Имя = команда «бей». На экране Боггс влетает в кадр справа, его рука взмывает — удар. Пит оседает, как выключенный. Китнисс падает на пол. Врачи бросаются к ней, кто-то тянется к пульсу, кто-то проверяет зрачки. У всех лица одинаковые: белые. Видео мигнуло и остановилось на кадре, где рука Пита застыла в воздухе в сантиметре от её кожи. Вены на запястье вздуты, пальцы согнуты, как когти. Можно было отлично разглядеть, куда именно он тянулся. — Доктор Мур, — голос Плутарха прозвучал рядом с ухом, будто издалека. — Ну? Она не сразу поняла, что он к ней обращается. Писк в ушах ещё держался, ладони липли от пота, хотя секунду назад были ледяными. На груди под комбезом сердце колотилось так, будто тоже пыталось выскочить к горлу. Эмили заставила себя моргнуть. Ещё раз. Оторвала взгляд от застывшего кадра и только тогда заметила, что в комнате все повернулись к ней. Боггс — мрачный, каменный, подбородок сжат. Хеймитч — с таким выражением, словно его ударили ещё раз. Бити сдвинул очки на переносицу, глаза блестели — не от интереса, от напряжения. У двери маячили ещё двое медиков, у одного под глазом расплывался свежий синяк — очевидно, оттуда, из палаты. — Это что? — спросил Хеймитч хрипло, не отводя взгляда от экрана. — Что они с ним сделали? «Они». Не «мы». Эмили уцепилась за эту разницу, как за поручень. Она снова посмотрела на кадр. Уже не как на кошмар, а как на материал. Мышцы у Пита вокруг глаз напряжены не так, как при ярости. Там другой рисунок — смесь ужасa и отвращения. Зрачки расширены, как при адреналине. Но при этом движение — точное, без суеты. Никакой борьбы с собой. Реакция выглядит автоматической, как рефлекс. — Смотри, — тихо сказала она, сама не заметив, как перешла в рабочий тон. — Вот тут. Она шагнула вперёд, нажала на клавишу промотки. Видео отмоталось на полсекунды назад. Китнисс ещё только делает шаг в палату, лицо Пита пока мягче — растерянность, слабая надежда. — Здесь он её узнаёт, — проговорила. — Это… нормальный отклик. Человек, которого он любит, без защитных механизмов. Кадр — вперёд. Китнисс раскрывает руки, говорит: «Пит» — по губам читалось ясно. У Пита на лице на мгновение всё становится пустым. Пауза в долю секунды, как разрыв в записи. — А здесь — включается закреплённая реакция, — закончила она. — Видите? Та самая пустота в глазах — как провал. Как будто к старому воспоминанию присоединили новый, сильнейший сигнал: «опасность». И теперь оно всегда приходит первым. Бити кивнул почти незаметно. Он, по крайней мере, понимал. — Яд ос-убийц, — сказала Эмили вслух. — Модифицированный. Сильные дозы. На фоне сенсорной депривации и вызывания ложных воспоминаний. Они… переписали ассоциации. — Охмор? — переспросил Плутарх, как будто проверяя, правильно ли понял. Слово прозвучало в комнате чужеродно. Короткое, жёсткое, из тех, что не объяснишь в двух фразах. Эмили кивнула. — Да. Классический охмор. Только в запредельной дозировке. Она поймала на себе взгляд Боггса. — То есть? — спросил он, медленно, будто примеряя новые координаты. — Переведи для тех, кто не учился в вашем Капитолии, доктор. Эмили втянула воздух. Внутри всё ещё колотилось, но слова уже выстраивались строчками, как на экзамене. — Они взяли то, чего он боится больше всего, — спокойно сказала она. — И привязали к ней. — Кивок в сторону замершего лица Китнисс на экране. — При каждом повторе — яд. Боль. Нарушение кислородного баланса. Серия панических атак, пока мозг не научится: «сигнал — это угроза». Она говорила короткими фразами, чтобы голос не дрогнул. — Сейчас его организм реагирует на неё так же, как на… — она поискала сравнение, понятное всем, — как на переродка с арены. Стабильная реакция «бей или умри». Это не «он сошёл с ума». Это то, что ему внушили. Тишина в комнате стала тяжёлой. Хеймитч выругался. Боггс стиснул челюсть, мышцы на скулах заиграли. Один из медиков у двери чуть шумнее втянул воздух сквозь зубы. — Как… как они это сделали? — Бити всё-таки не удержался. В его голосе было и отвращение, и всё тот же профессиональный интерес. — ОУ в таких концентрациях… Эмили с усилием оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него. На секунду в голове вспыхнуло: можно рассказать. Как их учили по записям. Как подмешивали яд к инфузиям. Как подбирали интервалы между приступами. Как записывали каждую вспышку активности на томографе и радовались «чистому результату». Она выдохнула. Единственное, что хоть немного утешало, — она никогда лично в этом не участвовала. — Долго, — отрезала. — И грязно. С кучей побочных эффектов. Она видела, как Плутарх слегка кивнул, будто оценил, что она не начала прямо сейчас читать лекцию о капитолийских методиках. — Важнее другое, — продолжила Эмили. — Сейчас он опасен не потому, что «ненавидит её». Он опасен, потому что его тело считает её источником угрозы. Пока вы будете относиться к нему как к просто сумасшедшему, вы будете подставлять и его, и её. Слово «вы» звучало шире, чем «вы в этой комнате». Она имела в виду весь Тринадцатый. И Койн — отдельно. Мысль о Койн встала, как холодная пластина. Президенту было достаточно одной такой записи, чтобы принять очень простое решение: «объект Мелларк опасен, подлежит изоляции или утилизации». Койн не любила сложности, когда дело касалось угроз её планам. Глаза Эмили снова метнулись к кадру: пальцы Пита на чужой шее. — И что ты предлагаешь? — Плутарх вскинул брови. Тон был почти усталым. — Запереть его в отдельный блок и молиться, чтобы он никого не убил, пока мы ищем чудо-лекарство? Эмили почувствовала, как у неё внутри щёлкнуло что-то очень чётко. Вариантов было не так много. Промолчать — значит дать Питу шанс остаться «ошибкой системы». Тогда за него будут решать те, кто первым делом подумает о дисциплинарных мерах. О том, как «обезопасить Пересмешницу». Их протоколы, которые она уже видела в Капитолии: изоляция, медикаментозное подавление, а если не помогает — ликвидация, оформленная как «осложнение». Сказать — значит положить на стол Койн чужую голову. В прямом смысле: её интересовало не здоровье Пита, а то, как его состояние влияет на картинку восстания. Переписанный победитель — идеальный материал. Можно будет придумать программу реабилитации, снять несколько трогательных роликов, а заодно попробовать то, на что в Капитолии не хватило милосердия. — Я хочу доложить президенту Койн, — сказала Эмили. Голос прозвучал неожиданно спокойно. Словно она говорила о готовности препарата к испытаниям. В комнате опять наступила пауза. На этот раз — с другими оттенками. Плутарх приподнял брови выше, чем стоило его возрасту. — Непосредственно, — уточнила она. — Я не хочу, чтобы её людям это передавали пересказами. Они увидят в Мелларке только угрозу для Пересмешницы. Я вижу… — она запнулась на секунду, подбирая слово, — систему. Если объяснить ей механизм охмора и возможные… варианты работы с этим, он хотя бы останется жив. Не «счастлив». Не «здоров». Жив. Этого сейчас было достаточно. — Девочка, ты точно понимаешь, во что лезешь? — хрипло спросил Хеймитч. — Она будет рада получить такое. — Понимаю, — ответила Эмили. — Если не я, найдут другого специалиста. Только он будет радоваться эксперименту. А я — нет. Плутарх вздохнул, как человек, который очень устал, но всё равно собирается бежать ещё один круг. — Ладно, — сказал он. — Президент уже видела часть записи. Но… — он посмотрел на замерший кадр, где рука Пита застыла у горла, — твоя версия ей пригодится. Пойдём. Писк в ушах почти прошёл, руки перестали быть ледяными — остались просто холодными и мокрыми. Она отступила от стола, на миг задержала взгляд на экране. Без звука сцена выглядела ещё страшнее. Движения — чистая механика. Пальцы — чистый рефлекс. Нигде — Пита. Только то, что из него вырезали и вставили. — Выключите это, — тихо попросила она. — Здесь я всё уже увидела. Кто-то нажал кнопку, кадр исчез, сменившись пустым синим фоном. В комнате стало легче дышать. Эмили развернулась к двери. Плутарх поспешил за ней, застёгивая на ходу жилет, как будто он мог защитить от Койн. Коридор за пределами мониторной был таким же белым, как всегда. Люди шли по своим делам, кто-то нес папки, кто-то — поднос с пробирками. Для них ничего не изменилось: ещё один день в Тринадцатом. Для тех, кто только что видел, как один спасённый победитель пытается убить другого, день уже был другим. — Ты уверена насчёт формулировок? — Плутарх почти шёл боком, стараясь подстроиться под её шаг. — Койн лучше понимать сразу, где у нас оружие, а где — авария. — В том-то и дело, — сказала Эмили. — Для неё это никогда не будет аварией. Только оружием. — Она крепче сжала в пальцах планшет. — Я скажу ей достаточно, чтобы Пита не списали в утиль. Всё остальное — по минимуму. Плутарх усмехнулся уголком рта. — Звучишь как настоящий подрывник, доктор Мур. «Достаточно заряда, чтобы снести дверь, но не дом». — Я работаю с дозировками, — отозвалась она. — Привычка. Кабинет Койн был почти таким же, как все в Тринадцатом: бетон, металл, прямые линии. Но воздух внутри отличался — плотнее, суше. Здесь принимали решения, от которых люди переставали существовать. Эмили поймала себя на том, что у неё снова вспотели ладони, хотя в коридоре было холодно. Она крепче сжала в пальцах планшет, будто тот мог работать талисманом, и шагнула следом за Плутархом. К этой атмосфере она так и не привыкла. За столом уже сидели. Койн — в торце, как всегда, спина прямая, волосы идеально гладким серым шлемом, руки сложены поверх тонкой папки. Бити — чуть сбоку, перед ним — собственный планшет и аккуратная стопка заметок. Боггс стоял у стены, немного позади, руки за спиной, лицо каменное. Хеймитч — ближе к дальнему краю стола, в сером комбинезоне, который на нём всё равно смотрелся как чужая одежда. Рядом — двое в белых халатах: старший медик и психиатр, чьи лица она знала по сменам в медблоке. Китнисс здесь не было. Финника — тоже. Гейла тем более. Эмили вдруг очень отчётливо почувствовала свой возраст. Шестнадцать лет. Среди людей, которые могли подписать смертный приговор одним движением руки. — Доктор Мур, — коротко обозначила её присутствие Койн. В голосе — ни тени удивления, как будто она заранее ждала эту фигуру на доске. — Плутарх говорит, у вас есть информация, которой у нас нет. «У вас» прозвучало почти как комплимент. Почти. Плутарх чуть кашлянул. — Эмили обучалась в Капитолии, — напомнил он. — Во время обучения писала исследование по методике, которую, как мы полагаем, применили к Мелларку. Охмор. Слово упало в центр стола, как тяжёлый металлический шар. На лице Койн не дрогнул ни один мускул, но Эмили заметила, как Бити чуть вскинул голову, а психиатр у стены сжал губы. — Сядьте, — сказала Койн. Эмили предпочла остаться стоять. Так было легче дышать. Она кивнула. — Насколько я понимаю, — начала Койн, — мы все видели запись инцидента. — Она перевела взгляд на Эмили. — Но не все понимают, что именно мы увидели. Объясните. На секунду ей очень захотелось, чтобы кто-нибудь другой заговорил первым. Кто угодно: Бити, Плутарх, хотя бы этот психиатр с холодными глазами. Её собственный голос казался ей сейчас слишком высоким, слишком «подростковым» для этого стола. Она всё равно вдохнула. Воздух в кабинете пах бумажной пылью, дезинфицирующим средством и чем-то стерильным — аптечным спиртом, принесённым на обуви из медблока. — Капитолий применил к Питу Мелларку технологию, которая в наших архивах проходила как «охмор», — сказала она, стараясь говорить ровно, чуть медленнее, чем хотелось. Так, как учили на защитах работ. — Основанную на яде ос-убийц. Бити при этих словах чуть подался вперёд, глядя на неё поверх очков — внимательно, без насмешки. — Осы-убийцы нам знакомы, — сухо заметила Койн. — Игры, периметр дистриктов, первая война. Но вы говорите о технологии. — Яд ос-убийц, — кивнула Эмили, — изначально разрабатывался как оружие. Генно-модифицированные насекомые с крайне агрессивным поведением, способные преследовать цель на значительном расстоянии от гнезда. Их яд опасен не только тем, что несколько укусов могут убить. Главная особенность — воздействие на центры мозга, отвечающие за страх и память. Слова сами выстраивались в нужном порядке, по оглавлению старой курсовой. Только теперь за ними стояли не абстрактные «объекты исследования», а конкретный парень, который пытался вырвать горло девушке, которую любил. — После укусов человек испытывает стойкие галлюцинации, — продолжила она. — Мнимую боль, невозможность отличить реальность от навязчивых образов. Яд буквально «находит» в мозге то место, где гнездится страх, и раздувает его до паники. Это вы уже знаете по опыту Эвердин на играх. Хеймитч дёрнул щекой. Он знал. Он был рядом на тех Играх, видео через экран. — Охмор, — Эмили коротко взглянула на Койн, — это попытка использовать этот эффект не одномоментно, а как инструмент переписывания памяти. Психиатр в белом халате почти неслышно фыркнул, но она уловила. — Переписывания? — уточнил он, слегка поднимая бровь. — Девочка, это… слишком смело сказано. У нас нет подтверждённых… — Доктор Линд, — тихо перебил его Бити. — Дайте договорить. Эмили на мгновение перехватила его взгляд. В глазах Линда читалось привычное: «юная, амбициозная, переоценивает свои знания». Это раздражало меньше, чем всё остальное, но кольнуло. Слово «девочка» прозвучало, как щёлчок по зубу. — Переписывания ассоциаций, — поправилась она, но только для формальности. — С самим фактом события вы ничего сделать не можете. Но можете поменять то, что оно для человека значит. Она опёрлась ладонями о край стола — так было легче удерживать голос ровным. — В классическом протоколе охмора используется комбинация: яд ос-убийц плюс контролируемое вызывание воспоминаний, — продолжила она. — Человека заставляют снова и снова вспоминать определённые эпизоды — через разговор, поддельные видеозаписи, инсценировки. И каждый раз на пике эмоции вводят небольшую дозу яда. Не такую, чтобы он полностью отключился. Достаточную, чтобы вызвать страх, сомнение и спутанность сознания. Она подняла руку, коротко постучала пальцем по виску. — Мозг сам связывает «страх» и «сомнение» с этим воспоминанием. С каждым повтором связка крепнет. То, что раньше воспринималось как утешение, дом, любимый человек, — со временем становится триггером панической реакции. — Классическое формирование условного рефлекса, — тихо подтвердил Бити. — Только вместо электрического тока — яд. — И вместо звонка — лицо, — добавила Эмили. — Голос. Имя. Китнисс. Боггс чуть глубже вдохнул. Койн не шелохнулась. — У Мелларка, — продолжила она, — яд был привязан к её образу. Я не могу назвать точное количество сессий, но по выраженности реакции — их было много. В момент, когда он увидел её в палате, у него сработало не «это человек, который спас меня и которого я любил», а «это источник угрозы». А дальше организм сделал то, чему его научили: атаковал. — Вы уверены? — вмешался Линд, слегка наклонив голову. — У нас нет томограмм, нет записей их процедур. То, что вы описываете, — теория. И ваша… — он чуть скосил глаза, — фантазия. Слово «фантазия» прозвучало с лёгким презрением. Внутри у Эмили мелькнула старая, знакомая тоска: «я для них всё равно ребёнок». Ладони вспотели сильнее, но голос она себе сорвать не разрешила. — Доктор Прометеус Лайонс, — спокойно сказала она, будто зачитывала с титульного листа. — Ведущий специалист по модифицированному яду ОУ в Капитолии. Его лаборатория вела три серии протоколов по охмору. Я работала с материалами серии «Бета» — в рамках исследовательского курса. — Она выдержала паузу. — У нас были и томограммы, и видеозаписи, и журналы наблюдений. С шифрами дат и дозировок. Я не участвовала в самих процедурах, но анализировала результаты. Линд слегка нахмурился. Имя Лайонса, судя по всему, он слышал. — Сколько вы изучали эту тему? — спросила Койн, не меняя позы. — Год, — ответила Эмили. — Потом меня перевели на проект по мутациям — генетическим модификациям. Плутарх чуть нервно потер висок, словно вспоминая, почему он вообще привёл её в эту комнату. Бити, наоборот, смотрел ещё внимательнее — в его взгляде было не только любопытство, но и что-то вроде тихого одобрения. — Итак, — подвела итог Койн, — нас интересует три вещи. Первое: насколько Мелларк опасен. Второе: можно ли это использовать. Третье: можно ли это отменить. В таком порядке. Порядок был в её стиле. Эмили сглотнула. — Сейчас он опасен, — сказала она. — Прежде всего для Эвердин. Его реакция на неё — жёсткий условный рефлекс. Пока мы не начнём с ним работать, любое её появление рядом будет запускать цепочку: паника — атака. Для остальных… — она на секунду задумалась, — в меньшей степени. Если в протоколе не затрагивали другие фигуры, он не должен реагировать так же. Но это надо проверять. — А использовать? — спросила Койн так же спокойно, как если бы спрашивала о запасах угля. Внутри у Эмили что-то неприятно шевельнулось. Она знала, что этот вопрос прозвучит. Она всё равно не была готова к тому, как это было легко. — В теории, — медленно сказала она, — охмор можно использовать в обе стороны. И для создания нужных реакций, и для их ослабления. В Капитолии он применялся как инструмент ломки. Насколько мне известно, попыток системной реабилитации не велось: это было неинтересно с точки зрения их задач. «Им было проще утилизировать», — добавила она уже про себя. — То есть для нас это практически чистое поле, — тихо подвёл итог Бити. — Много теории, минимум практики. — Чистое поле с минами, — отрезала Эмили. — Победить страх сложнее всего. Воспоминания, связанные с угрозой жизни, мозг хранит особенно крепко. Это механика выживания. Она сделала короткую паузу, подбирая слова. — Но если мы хотим, чтобы он не остался «опасным объектом», единственный путь — попробовать. Иначе его придётся держать в изоляции… или… — она бросила короткий взгляд на Койн, — или вы рассматриваете другие варианты. Койн не моргнула. — На данный момент мы рассматриваем все варианты, доктор Мур, — холодно сказала она. — Включая те, которые вам, возможно, не понравятся. Но если у вас есть предложение лучше, чем «запереть его в камере с мягкими стенами», я предпочту его услышать. В голосе не было угрозы. Только чистая, функциональная прямота. Эмили вдохнула поглубже. Воздух обжёг горло изнутри. — Его придётся учить, — сказала она. — Учить отличать истинные воспоминания от подменённых. Не за один раз. Через повтор. Через постоянный тест. Она перевела взгляд на Бити, тот слегка кивнул — тем же мягким, поощряющим движением, каким иногда кивал ей в лаборатории, когда она правильно решала задачу. — Мы можем вытащить его воспоминания о конкретных событиях и проговаривать их с ним, — продолжила она. — Каждый раз проверяя: «правда или ложь». Давать ему опорные факты: документы, свидетельства других людей, детали, которые яд не трогал. Сопоставлять. Пока его собственный мозг не начнёт замечать несоответствия. Параллельно я могу разработать схему, чтобы очистить кровь от остаточного яда. Седативы Питу противопоказаны — под ними контроль ещё больше ослабеет. — Это вы сейчас описываете… терапию? — Линд скептически вскинул бровь. — Или допрос? — И то, и другое, — честно ответила Эмили. — Любая терапия после такого — это допрос собственной памяти. Только наша задача — не навязать ему новую ложь, а помочь ему вернуться к своей правде. Насколько это вообще возможно, не сломав то, что от неё осталось. Слово «правда» почему-то отозвалось в горле горечью. — У вас нет гарантий, — напомнил Линд. — У вас — тоже, — отрезала она. — Разница в том, что я хотя бы знаю, из чего строили клетку. Вы — нет. В кабинете на секунду повисла тишина. Хеймитч хрипло хмыкнул: — Нравится мне эта девчонка, — пробормотал он. — Хоть кто-то тут говорит по делу. Койн перевела на него взгляд. Хеймитч пожал плечами, не отводя глаз. — Если мы начнём это… — он махнул рукой в воздухе, обозначая расширенный охмор, — ковыряние у него в голове, сколько от него останется? — На этот раз он смотрел уже на Эмили. — Это всё ещё будет Пит? Или… удобная пустая оболочка для наших красивых историй? Вопрос был слишком прямым. На секунду ей захотелось сказать то, что она думала на самом деле: «Я не знаю». Вместо этого она выбрала формулировку, с которой могла продлить его жизнь. — Это зависит от того, кто будет задавать вопросы, — тихо сказала она. — Если это будут люди, которые видят в нём только оружие, — получится оболочка. Если рядом будут те, кто помнит, каким он был на самом деле, — у него есть шанс на что-то большее, чем клетка в голове. Хеймитч кивнул медленнее, чем обычно. В его глазах на короткий миг мелькнуло что-то вроде благодарности, тонко замешанное на боли. — Вы говорили, — вмешался Бити, — что работали с материалами серии «Бета». Там были попытки… отката? Изменения уже сформированных рефлексов? — Только в теории, — ответила Эмили. — Лайонс рассматривал возможность обратного охмора — закрепления положительных ассоциаций на фоне снятия симптомов. Но дальше расчётов по моделям это не пошло. Это было против задач заказчика. «Заказчика», которым был Сноу. Ему не нужно было возвращать людей себе. Ему нужно было ломать. Койн слушала, слегка наклонив голову. На лице — спокойствие, глаза — очень живые. Внимательные. Такими глазами в Капитолии смотрели на новое оружие на показе. Эмили вдруг очень отчётливо почувствовала себя опять не человеком, а схемой на чужом планшете. Набором методов, формул, протоколов, который сейчас аккуратно переложат из одного ящика в другой — с маркировкой «чрезвычайно важное». — Итак, — подвела итог Койн, — у нас есть пациент с сильнейшим, направленным рефлексом страха и агрессии на ключевую фигуру нашей пропаганды. Есть специалист, знакомый с теорией и частью практики метода, применённого к нему. — Она чуть кивнула в сторону Эмили. — И полный ноль информации о том, как такие случаи заканчиваются. — Кроме того, что большинство объектов не доживало до конца экспериментов, — тихо вставила Эмили. — Тем более, — не моргнув, подтвердила Койн. — Это делает Мелларка особенно ценным. И особенно опасным. Слово «ценным» прозвучало так, что Эмили стало холодно. — Доктор Мур, — продолжила президент, — вы возглавите группу по работе с Мелларком, вы свободны от дежурств и других обязанностей. Бити — в качестве технического консультанта. Наши медики и психиатры — в вашем распоряжении, в пределах разумного. Все материалы по охмору, которыми вы владеете, будут переданы мне и Командованию. Вот оно. Короткое, точное «будет». Не «если вы согласны». Не «вы не против». Просто постановка факта. Внутри у Эмили всё разом зашумело. Часть её — та, что всё ещё дрожала после записи, — хотела сказать «нет». Убежать обратно в медблок, спрятаться за аппаратурой, лечить дырки в лёгких и костях, а не в головах. Отдать Пита кому-нибудь другому. Пусть его переписывают те, кто не будет в каждом шаге видеть отражение собственных ночных кошмаров. Другая часть — та, которую в Капитолии учили считать и взвешивать, — понимала: если не она, будет кто-то хуже. Кто-то вроде Лайонса, только в сером комбинезоне вместо белого халата. Кто скажет «интересный случай» и начнёт ставить галочки в графе «эффективность». Если сейчас она отступит, Пита с куда большей вероятностью признают «неподлежащим восстановлению» и спишут в утиль. Тихо. По медицинским показаниям. «Не перенёс терапию». Она сжала пальцы на планшете так, что заныло запястье. — Понимаю, — сказала она. Голос прозвучал удивительно ровно. Как будто она действительно «понимала», а не проваливалась внутрь, в воронку от взрыва, где нет дна. Койн чуть кивнула. — Отлично. Первый доклад — через сорок восемь часов. — Она перевела взгляд на Боггса. — А вы, командир, проследите, чтобы Пересмешница и Мелларк какое-то время не оказались на одной линии огня. — Есть, — кивнул Боггс. Бити тихо отодвинул планшет. — Я подготовлю для вас всё, что мы можем вытащить из их архивов, — сказал он Эмили уже после того, как Койн откинулась на спинку стула, давая понять, что основная часть разговора закончена. — Если где-то есть упоминания о попытках обратного воздействия, мы их найдём. Он говорил мягче, чем обычно, тем же тоном, каким иногда объяснял ей сложные схемы в лаборатории, когда думал, что никто не видит. В его голосе был не только научный интерес — тонкий, почти незаметный, но тёплый оттенок надежды. Хеймитч поднялся, опираясь руками о стол. — А я, — хрипло сказал он, — пока займусь тем, чтобы девчонка не полезла к нему в палату раньше времени. — Он перевёл взгляд на Эмили. — Ты мне потом объяснишь, как ей это сказать, ладно? Я не так хорошо дружу с терминами. У Эмили дёрнулся уголок губ. Почти улыбка. Почти. — Скажите ей правду, — ответила она. — Что его заставили бояться её. И что теперь нам всем придётся очень долго и очень аккуратно доказывать ему обратное. «И что я буду той, кто взял за это ответственность», — добавила она про себя. Койн уже смотрела в свои бумаги. Для неё обсуждение было завершено. Решения приняты. Фигуры расставлены. Эмили ощутила знакомое: как когда-то, стоя перед дверью капитолийского архива с табличкой «Доктор Лайонс». Тогда она тоже понимала, что переступает порог из одной жизни в другую. Только теперь вместо эмблемы Капитолия — герб Тринадцатого. И вместо Сноу — женщина с серыми волосами и глазами цвета бетона, которой она только что отдала ключ от чужой головы — и, возможно, от своей тоже. Когда совещание распалось на отдельные группы голосов и шагов, Эмили уже почти добралась до двери, когда её остановил короткий, безапелляционный: — Доктор Мур. Она обернулась. Койн всё ещё сидела за столом, но уже без маски «президента, обращающегося к залу». Голос стал тише, тон — почти будничным. — Пройдёмте. Это звучало не как просьба и не как приказ. Как констатация того, что она пойдёт. Плутарх замялся, будто хотел что-то сказать, но только опустил глаза в свои бумаги. Бити кивнул ей с лёгкой теплотой, почти незаметной. Хеймитч и вовсе отвернулся, как будто эта сцена его не касалась. Боггс уже открывал для них дверь. Коридоры в жилом секторе президента отличались от обычных разве что тишиной. Людей было меньше, свет — мягче, двери — реже. Всё то же серое, но как будто более плотное. Койн шла впереди, не оборачиваясь, а Эмили чуть позади, держась на полшага правее. Как в Капитолии учили детей «послушных» семей — «на шаг позади старших». Спальня Койн оказалась такой, как она и ожидала. Комната была аккуратной до стерильности. Узкая кровать со складывающимся металлическим основанием, идеально заправленное серое бельё без одного залома. Встроенный шкаф, гладкий, без ручек. Небольшой стол, на нём — стопка отчётов, лампа, чётко по оси. У стены — полка с книгами: технические руководства, сборники законов, исторические справочники. Ни фотографии. Ни детской поделки. Ни какой-нибудь безделушки, случайно оставленной на тумбочке. Единственной «лишней» деталью была маленькая, почти жалкая на этом фоне зелёная точка — горшочек с низким, жёстким растением. Даже оно выглядело не как «радость», а как эксперимент: «посмотрим, выживет ли». — Присаживайтесь, — сказала Койн и указала на стул у стола. Сама она осталась стоять, опираясь ладонями о край стола. Так, чтобы сверху вниз видеть каждую реакцию. Эмили села. Пальцы нашли край планшета, как привычный якорь. — Тяжёлый день, — почти спокойно произнесла Койн. — Для всех. Как вы себя чувствуете, доктор Мур? Обычный вопрос. Почти заботливый. Как у хорошего руководителя в учебнике. Внутри у Эмили всё по-прежнему отзывалось гулом от записи, Питом, Гейлом под капельницей, но наружу она вытолкнула стандарт: — Работа продолжается, президент. Я в состоянии выполнять обязанности. Койн слегка наклонила голову набок. — Это видно, — отметила она. — Но я спрашиваю не как у начальника смены. Вам шестнадцать. Вы из Капитолия. Для вас многое из того, что происходит, — впервые. Эмили на долю секунды растерялась. «Шестнадцать» в устах Койн прозвучало не как «ребёнок», а как цифра из досье. — Я… справлюсь, — сказала она. И ненавидела, как это прозвучало: слишком похоже на отчёт о сроках проекта. Койн кивнула, принимая ответ как один из пунктов в таблице. — Как ваши братья? — спросила она следующим шагом, как будто действительно перелистывала файл. — Осваиваются? Вот это ударило по-настоящему. Так, как не ударили ни вопросы про охмор, ни приказы. Эмили знала, что в досье есть всё. Возраст, имена, распределение. Но одно дело — знать, другое — слышать это здесь, в этой почти пустой комнате. — Их распределили по обучающим программам, — ответила она, цепляясь за сухую форму. — Младший в общеобразовательной, старший — на военную подготовку. Они… — она запнулась, чувствуя, как в горле поднимается что-то совсем не служебное, — благодарны за возможность. Слово «благодарны» прозвучало слишком знакомо. Как в Капитолии: «благодарны за честь участвовать». Койн чуть дернула уголком губ — это, наверное, у неё и было аналогом мягкой улыбки. — Хорошо, — сказала она. — Семейные связи — важный стабилизирующий фактор. Особенно для тех, кто… оказался между мирами. «Между мирами» — это было про неё. Ни полностью Капитолий, ни полностью Дистрикты. Удобная промежуточная зона, где можно формировать нужные реакции. — Операция на лёгком Хоторна прошла успешно? — следующий вопрос последовал без паузы. — Командир Боггс докладывал о состоянии, но мне важно услышать оценку врача. Эмили автоматически перешла в профессиональный режим. Этот переключатель у неё ещё работал. — Да, президент, — отозвалась она. — Пуля была изъята, легкое повреждено, но структура сохранена. Мы выбрали медленную регенерацию из-за потери крови. Прогноз благоприятный при соблюдении режима. — При условии, что он начнёт соблюдать режим, — сухо сказала Койн. — С этим у Хоторна всегда были проблемы. В этом замечании не было ни осуждения, ни сочувствия. Факт. Как в отчёте о «нестабильности объекта». Она перевела взгляд на Эмили чуть острее. — Вы много времени проводите у его койки? Прямой удар. Эмили чуть сжала планшет крепче. — В рамках моих обязанностей, — сказала она. — Я курирую его лечение как ведущий врач. И… — слово «и» выскочило, прежде чем она успела его прикусить, — и мы… поддерживаем друг друга. В трудные периоды. Она услышала, как фраза звучит со стороны: слишком человеческая в этом бетонном ящике. В глазах Койн на миг мелькнул интерес — такой же, какой у неё был, когда речь заходила о новом оружии или неучтённом факторе. — Поддерживаете, — повторила она. — Как? Эмили мельком представила правду: короткие, резкие разговоры, в которых они швырялись друг в друга честностью как камнями. Его пальцы на её плече. Её злость, которая почему-то становилась меньше, когда он был рядом. Её собственное облегчение от того, что он не смотрел на неё как на «идеальную капитолийскую куклу». Вместо этого она выбрала безопасный вариант. — Мы… говорим, — сказала она. — Об операциях. О стратегии. О Тринадцатом. Он привык работать с планами, я — с медициной. Это помогает ему держаться в рамках, а мне — понимать, что происходит за пределами медблока. Это была правда. Просто не вся. Койн какое-то время молчала, рассматривая её. В этой тишине отчётливо слышалось далёкое гудение вентиляции. — Доктор Мур, — сказала она наконец, — Хоторн — ценен. Как стрелок. Как символ для жителей Дистриктов. Как связующее звено между Пересмешницей и нашими боевыми группами. Каждое «как» ложилось аккуратно, по пунктам. — Любые… отвлекающие факторы, — продолжила она, не меняя тона, — ухудшают его функциональность. Это касается и его желания умереть красиво, и любых привязанностей, которые могут мешать ему выполнять приказы. Вы понимаете, к чему я веду? Эмили почувствовала, как внутри всё сжалось. Как в тот момент, когда видишь приближающийся удар и ничего не можешь сделать, кроме как успеть закрыть самые уязвимые места. — Да, президент, — сказала она. — Между нами нет… романтических отношений. — Слово «романтических» далось трудно, как чужое. — Мы оба достаточно заняты, чтобы не позволять себе лишнего. «И я слишком хорошо понимаю, чем заканчиваются лишние чувства», — добавила она про себя. Койн едва заметно кивнула. — Это мудро, — отметила она. — И для шестнадцати лет — не совсем типично. Я это ценю. Холодное «ценю» вместо «понимаю». Она слегка наклонилась вперёд. — Но у меня есть ещё один вопрос, касающийся Хоторна, — сказала она. — Вопрос доверия. Вот он. Маленький тест. — Слушаю, — тихо ответила Эмили. — Если гипотетически, — проговорила Койн, как будто действительно рисовала абстрактную схему, — Хоторн начнёт ставить под сомнение мои приказы. Или приказы командования. Попытается… действовать вразрез с общей стратегией. Вы сообщите мне первой? Слова «гипотетически» и «попытается» были аккуратными, как чистые строчки в протоколе. Суть от этого мягче не становилась. В груди у Эмили что-то болезненно дрогнуло. Ей на секунду стало физически плохо от самой картины: Гейл, который говорит ей, что Койн не права, что план — ошибка, что людей опять используют как расходный материал. И она, которая после этого идёт и докладывает. Предательница. Это слово вспыхнуло так ясно, будто его кто-то написал флуоресцентным маркером на внутренней стороне черепа. Но в этой комнате предательством было другое — не сообщить. Она вспомнила братьев. Их имена в файлах Тринадцатого. Их номера в распределении. Лист бумаги, на котором можно нарисовать любую красную линию — «неподходящее поведение», «риски для безопасности». Вспомнила Алекса. Короткая, на первый взгляд не связанная с этим память: холод камерного блока, металлическая койка, черты лица, которые она так долго представляла за стенами, а потом увидела вживую, здесь, под серым светом. И слова: «операция по его эвакуации прошла успешно». В этой системе «сообщить» и «не сообщить» имели разные последствия. Для очень многих людей. Губы стали сухими. Она провела по ним языком, чтобы голос прозвучал хоть немного твёрже. — Да, президент, — сказала она. — Если я увижу, что Хоторн представляет угрозу для общей стратегии… я сообщу вам. Говорить «для вас» она не стала. Но оба понимали, что это одно и то же. Доля секунды — и внутри у неё что-то хрустнуло. Как тонкий лёд под ногой. Койн кивнула, как отмечают удачно пройденный тест. — Хорошо, — произнесла она. — Это облегчает мне планирование. Она отошла от стола, наконец позволив себе опуститься на край аккуратно заправленной кровати. Не как человек, который собирается отдыхать, а как тот, кто меняет позу, чтобы продолжить разговор. — Операция по эвакуации Алекса Блэка, — сказала она почти вполголоса, как будто вспомнила это лишь попутно, — стоила нам немало ресурсов. Имя ударило точнее любого замечания. У Эмили на секунду подкосились колени. Она вцепилась в край стула, чтобы не показать этого. — Я уверена, вы это понимаете, — добавила Койн. Конечно, понимает и помнит. Холод у Алекса в руках, когда его впервые привели в медблок Тринадцатого. Его голос, ещё хриплый от камерной сырости: «Я думал, я тебя больше не увижу». И её собственный — «я тоже». И перед этим — короткая, сухая сводка: «для вывода объекта Блэк пришлось увеличить время эвакуации, задействовать дополнительных солдат, риск для операции вырос на тридцать процентов». Всё, что они сделали, уже было сведено к цифрам в чужом отчёте. — Я… благодарна, президент, — выговорила она. Горло сжало так, будто вокруг надели слишком тугой ворот. — За то, что вы согласились включить его в список эвакуации. «За то, что вы не оставили его там, где оставили многих», — сказала она уже внутри. Койн смотрела на неё внимательно, без улыбки. — Мы не благотворительная организация, доктор Мур, — спокойно сказала она. — Каждый ресурс, который мы тратим, должен работать на общее дело. Блэк — хороший ученый. У него есть опыт, который нам полезен. Вы — специалист с уникальными знаниями. Тринадцатый не делает подарков. Мы делаем вложения. Каждое слово было выверено. — Я ожидаю, — продолжила она мягче, — что вы понимаете: сейчас от вашей работы зависит не только судьба Мелларка. Но и эффективность Хоторна. И стабильность Пересмешницы. И… — лёгкая пауза, — безопасность вашей семьи. Включая Блэка. Слово «безопасность» прозвучало как кнопка, которую нажимают, проверяя, как работает схема. Тошнота подступила к горлу уже не образно, а вполне физически. Воздух в комнате стал густым, как перед операцией, когда маска уже на лице, а газ ещё не подали. Мозг сделал то, чему его учили. Быстро перебрал варианты, оценил вероятности, выстроил приоритеты. Как при составлении протокола: «минимум побочных эффектов при максимальной выживаемости объекта». Выжившим объектом сейчас была она. И все, кто к ней привязан. — Я понимаю, — тихо сказала Эмили. — И… — она заставила себя поднять взгляд, — я сделаю всё, что в моих силах. Мозг послушно подстроился под нужные формулировки. Эмоции — нет. Они где-то внутри продолжали биться, как птица о стекло. Койн чуть кивнула, как будто услышала именно то, чего ждала. — Ваша благодарность нам известна, — сказала она. — Но она должна выражаться не в словах. В результате. Вы уже начали его давать. Продолжайте в том же духе. Фраза была почти ласковой. Почти. Эмили кивнула, потому что так положено. Внутри она ощущала себя как пациент под наркозом: тело что-то делает, рот что-то говорит, а настоящая она стоит чуть в стороне и наблюдает, как всё это происходит. — На сегодня всё, доктор Мур, — подвела итог Койн, поднимаясь. — Отдыхайте. Завтра у вас будет много работы. «Отдыхайте» в этой комнате звучало особенно странно. Здесь даже подушка выглядела как часть оборудования. Эмили поднялась со стула. — Разрешите идти, президент, — сказала она автоматически. — Разумеется, — кивнула Койн. — И ещё одно. Эмили остановилась у двери. — Да? — Вы умны, — спокойно сказала Койн. — И уже поняли, что в Тринадцатом вы не инструмент, брошенный на произвол судьбы. Здесь каждый инструмент на учёте. Об этом лучше помнить. Это… облегчает жизнь. «Инструмент» прозвучало почти ласково. — Я помню, — ответила Эмили. И это тоже было правдой. Дверь за спиной закрылась бесшумно. Коридор показался слишком ярким после приглушённого света спальни. Она сделала несколько шагов. Плечи казались тяжелее, как будто на них повесили невидимый свинцовый фартук. Внутри всё ещё метались мысли: о Пите, о Гейле, о братьях, о Алексe. Но поверх этого быстро и чётко накладывались новые строки, как в только что написанном протоколе: «Доктор Мур: обязана. Лояльна. Наблюдаема». Её мозг, натренированный годами чужими протоколами, уже делал то, что от него ожидали: подстраивался, чтобы выжить. В медблоке пахло всё тем же: антисептиком, металлом и чужой кожей. Только теперь к этому добавился тяжёлый сладковатый дух морфлинга. Возвращаться сюда после кабинета Койн было как переходить в другой часовой пояс. Там воздух был сухой и колючий, здесь — влажный, тёплый, насыщенный запахами пластика и человеческих тел. Но от этого легче не становилось. Палату с Гейлом поменяли. Теперь здесь стояло две койки. На одной — всё так же: серое одеяло, кислородная маска, мониторы, регенератор, тихие писки аппаратуры. На другой — Алекс. Его усыпили основательно. Морфлинг шёл в вену тонкой янтарной струйкой, капли лениво падали в камеру капельницы, приклеенный к груди датчик ЭКГ рисовал ровный, чуть замедленный ритм. Кожа была болезненно серая, как у тех, кого слишком долго держали в подземелье, челюсть обросла щетиной, а волосы наголо сбриты. Он был похож не на «хорошего учёного», как сказала Койн, а на человека, которого вытянули с другого края пропасти и пока положили на паузу. Это была её идея — поселить Блэка сюда же. Официально — чтобы «облегчить логистику наблюдения и снизить нагрузку на персонал». В рапорте так и значилось. На самом деле — потому что она уже не могла разрываться между этажами. И потому что мысль о том, что Алекс где-то там, в отдельной палате, без неё, царапала изнутри сильнее, чем страх перед Койн. Она поправила маску на лице Блэка, проверила крепление катетера, взглядом перечитала цифры на мониторе: давление, дыхание, морфинная шкала с плавной кривой. Всё по плану. Потом шаг — и почти те же движения у другой койки. Давление у Гейла чуть подросло, сатурация держалась, регенератор шёл ровно, повязка подсохла без новых пятен. Две кровати, два набора мониторов. Два пульса, два дыхания — два разных фронта, на которых она сейчас воевала. — Два идиота, — тихо сказала она, больше себе. — Один из угольной пыли, другой из капитолийских сводок. Голос прозвучал устало, без злости. За стеклом поста медсестёр что-то стукнуло. Эмили краем глаза заметила, как две женщины в форменных куртках почти одновременно отвели от неё взгляд. Одна — рыжая, из тех, кто всегда разговаривал с ней на полтона холоднее, чем с остальными. Вторая — помоложе, с туго стянутыми светлыми волосами, планшет в руках, губы поджаты. Они явно обсуждали её. Это чувствовалось по паузам, по коротким взглядам, по тому, как вдруг резко смолкли. — Доктор Мур, — позвала рыжая, не утруждая себя подняться. — Анализы по Мелларку ещё не готовы. Лаборатория загружена. Эмили молча посмотрела на часы. По регламенту результаты должны были быть у неё час назад. — Я уточню график, — только и сказала. Она знала, что значит «загружена». Значит: «ваши запросы — не приоритет». Значит: «не Капитолий тут вам, чтобы всё по щелчку, Мур». Это уже было. На другой смене они «забыли» предупредить её о ночном приступе у одного из тяжёлых. Сказали потом: «связь глючила». Она утром нашла запись вызова в системе — крошечный красный значок непросмотренного. Кто-то не нажал одну кнопку. Пациент выжил. Это был единственный повод, по которому она не пошла тогда к заведующему с жалобой. Не потому что боялась конфликта — потому что не могла позволить себе роскошь тратить силы на борьбу с каждым пассивным «забыванием». Если начать ломать каждую мелкую подлянку, у неё просто не останется ресурса на то, ради чего она вообще здесь. — Конечно, — сказала она сейчас, ровно. — Спасибо. Рыжая чуть скривила губы. — Ну да, у особой Мур особый режим, — вполголоса бросила она в сторону коллеги. — То ей палату отдельную под друзей, то анализы вне очереди… Сказано было вроде бы тихо, но ровно с такой громкостью, чтобы долетело. Эмили сделала вид, что не услышала. Она проверила ещё раз скорость капельницы у Алекса, перепроверила подвесы у Гейла. Движения — отточенные, спокойные. Внутри — то же вязкое давление, что в кабинете у Койн. «Не сейчас. Не тут. Дыши», — сказала она себе и с удивлением поняла, что повторяет ту же команду, что когда-то давала Гейлу. Дверь в палату распахнулась шире. — Мур, — рявкнул знакомый бас. — Ты опять с утра ничего не жрала? Гроп, как обычно, ввалился, как танк. Широкие плечи едва не цепляли косяк, рука с подносом — уверенная, как у человека, который не привык осторожничать. На подносе — пакет с густой жёлтой мерзостью, шприц, упаковка с чем-то, что явно было ей. — Я… — начала Эмили. — Даже не начинай, — оборвал он. — Я посмотрел в журнале. У тебя четыре дежурства подряд, два из них — с операциями. Ты или пьёшь это, или я сейчас позову твоего Бити, и он тебя сам пристрелит из жалости. Рыжая у поста фыркнула, не удержавшись: — У нас, может, тут пациенты, а не одни столичные принцессы, — пробормотала. — Мы как-то без коктейлей справляемся. Гроп даже не повернулся к ней — просто бросил через плечо, лениво, но с такой тяжестью, что воздух словно стал плотнее: — Ещё раз нарушишь субординацию и не вовремя сделаешь то, что приказано, будешь сама бинты за всю смену стирать. Поняла, рядовая? Медсестра резко замолчала. Гроп шлёпнул поднос на тумбочку, посмотрел на Эмили сверху вниз. В его серых глазах не было ни тени нежности — только практическая забота. — Рот открой, доктор, — буркнул он. — Это твои будущие мышцы, а не цианид. Я бы тебя ещё не так траванул, если б захотел. Эмили послушно взяла пакет. Пахло отвратительно: чем-то между старой кашей и переработанным гороховым супом. Но когда густая масса коснулась языка, организм, кажется, вспомнил, что он живой и голодный. Желудок сжался в предвкушении. — До дна, — добавил Гроп. — Я не для красоты тут хожу. И укол потерпи, я нежно. — Вы не умеете нежно, — чуть хрипло сказала она и сама удивилась, что это вообще похоже на шутку. — Во-во, ты меня знаешь, — ухмыльнулся он, уже готовя шприц. — Но ты у нас единственный мозг по этим вашим охморам. Мне ещё на пенсии не хочется вспоминать, как я главного специалиста по дороге к умывальнику из-за гипогликемии подбирал. Он говорил грубо и быстро, но руки у него были точные. Укол она почти не почувствовала. — И ещё, — добавил он, уже поворачиваясь к выходу. — На их шёпот не смотри, Мур. Твои пациенты пока что выживают лучше, чем их. Это единственная статистика, которая меня интересует. Рыжая сделала вид, что не слышит. Эмили кивнула. Горло было занято коктейлем, но внутри от этой фразы стало чуть теплее. Как будто кто-то подбросил маленькую, но упрямую угольную искру в общую бетонную холодину. Когда Гроп ушёл, в палате снова стало тихо. Тихо — по меркам медблока: ровное пиканье мониторов, лёгкое шипение кислорода, редкие шаги за плотно закрытой дверью. Она перевела взгляд с одного монитора на другой. Две линии пульса — одна чуть быстрее, другая чуть медленнее. Две дыхательные кривые. Всё правильно. Всё, как должно. А внутри — ничего «как должно». Мысли поползли туда, куда она весь день запрещала себе смотреть. Братья. Мэтт — уставший, но упрямый мальчишка, который уже слишком быстро взрослел, которого раньше интересовали только солдатики и заброшенные тоннели, а теперь на руках у него иногда оказывался орущий, мокрый, совсем маленький человек. Сэм — в общеобразовательном блоке. Наверняка опять спорил с кем-нибудь из местных, защищая её имя так, как когда-то защищал её от сплетен в Капитолии. Или разобрал очередной аппарат, за который придется выслушивать. Дэниел. Пара месяцев от роду. Кожа — как тонкая бумага. Лёгкие, которые ещё только учатся дышать ровно, а не тянуть воздух из переполненной бомбоубежищами системы вентиляции Тринадцатого. Её младший брат, которого она почти не видела. Большую часть времени он был на руках у Хейзел или у Лианы, той, у которой в Двенадцатом сгорел собственный малыш, а теперь она укачивала чужого младенца, потому что его старшая сестра не умеет с ним правильно обращаться. «Я старшая», — подумала Эмили. — «Я должна быть рядом». — Старшая, — прошептала она уже вслух, глядя на линии монитора. — Очень смешно. Старшая, которая должна в ночи вставать на кормление, менять пелёнки, учить Мэтта держать ребёнка так, чтобы он меньше плакал. А вместо этого она сидит между двумя лежащими взрослыми мужчинами, один из которых только что вытащен из камеры, другой — из-под обстрела. И готовится лезть в голову третьему, у которого вместо воспоминаний — чужой яд. Её мир, похоже, совсем перестал понимать, где у кого приоритеты. От мысли о братьях под грудной клеткой сжалось так, что захотелось просто взять и исчезнуть. Раствориться. Стать чем-то вроде тумана в вентиляции, который никто не замечает. Не принимать решений, не отвечать за чужие головы, не вешать на себя ещё один гвоздь ответственности каждый раз, когда открывает рот при Койн. Она сжала пальцы о край металлической тумбочки, чтобы не поддаться этому желанию. Металл был холодный, реальный. Не растворишься, пока так держишься. Дверь скользнула в сторону без предупреждения. — Ну и морг, — хриплый голос Хеймитча прозвучал почти у самого уха. — Прямо картины для детской книжки. Он вошёл, как будто это ему кто-то разрешил. Без стука, без «можно», с вечной сутулостью человека, который слишком часто падал и поднимался. От него тянуло той самой знакомой смесью: старой шерстью, потом и чем-то кислым. — Воняет морфлингом, — добавил он, морщась. — И рационом номер четыре. — Приветствую, Хеймитч, — сказала Эмили. Голос вышел более ровным, чем она ожидала. — У вас ко мне вопрос или вы просто решили расширить круг умирающих знакомых? Он усмехнулся уголком рта. — И то, и другое, — честно признал он. — Поговорим? Он перевёл взгляд на Гейла, потом на Алекса. Оба — под аппаратурой, оба — в состоянии, когда про них можно говорить что угодно, они не возразят. — Отличная коллекция, — пробормотал он. — Полкоманды на игле. Удобно: все под рукой. Эмили не улыбнулась. Просто сделала пару шагов к мониторам, проверила показатели ещё раз — скорее для того, чтобы дать себе секунду, чем из необходимости. Потом повернулась к нему. — Вы же были у Койн? — спросила она. — Слышали, что она хочет делать с Питом? — Я видел достаточно, — отмахнулся он. — Мне не обязательно слушать все её красивые слова, чтобы знать, как она думает. У нас с вашей президентшей… разный опыт с куклами на ниточках. Он подошёл ближе, опёрся плечом о стену возле койки. Тень от него легла на Эмили. — Так что скажешь, доктор Мур? — прищурился он. — Насколько глубоко нам придётся выковыривать ядовитых ос из головы мальчика с хлебом? Она могла бы рассказать ему про протоколы, про схемы, про «правда или ложь». Но первыми вышли не они. — Койн попытается перепрограммировать его, — сказала Эмили прямо. — Под свои задачи. Сделать из него… управляемый результат. Историю. Слово «историю» прозвучало с таким отвращением, которое она обычно прятала. Что-то в его лице дёрнулось. — Приятно знать, что хотя бы кто-то здесь умеет называть вещи своими именами, — хрипло сказал он. — Я думал, придётся долго подводить тебя к этой мысли. — Мне понадобилось два предложения от неё, — сухо ответила Эмили. — В её голове нет пациента Мелларка. Есть «объект риска» и «переменная в уравнении Пересмешницы». Всё остальное — побочные эффекты. Он смотрел на неё внимательно. Не как на «девочку из Капитолия», а как на собеседника. — И что ты собираешься делать? — спросил он. — Между объектом риска и переменной? Эмили почувствовала, как внутри поднимается то самое чувство, с которым она смотрела запись из психоблока: смесь холода и злости. — Я уже пообещала ей, — медленно произнесла она, — что сделаю всё, чтобы он остался жив. «А не удобной оболочкой», — добавила про себя, но вслух не сказала. Хеймитч фыркнул. — Жив — понятие растяжимое, — заметил он. — Можно ходить, дышать и даже улыбаться на камеру. И при этом быть мёртвым во всех местах, которые что-то значат. Он оттолкнулся от стены, подошёл ближе. — Я скажу прямо, Мур, — голос стал неожиданно ровным, без привычной насмешки. — Мне плевать, что там Койн тебе обещала или не обещала. Мне плевать, какие у тебя там изысканные протоколы. Я хочу от тебя одну вещь. Она подняла взгляд. В его глазах было не только усталое раздражение — там жила давняя, привычная боль. Та, что пахнет не морфлингом, а чужой кровью и голосами мёртвых. — Не сделай из него оружие, — сказал Хеймитч тихо. — Ни под кого. Ни под неё, ни под себя, ни под восстание, ни под чёрта лысого. Поняла? Слова «под себя» неожиданно хлестнули. Как будто он заранее отрезал и ту лазейку, о которой она даже не успела подумать. — Я… — она замялась. Проще было бы обещать что-нибудь техническое: дозу, курс, время. — Я не собираюсь превращать его в инструмент, — ответила наконец. — Я и сама слишком похожа на один. — Мало не собираешься, — отрезал Хеймитч. — Мне нужно, чтобы ты себе это запретила. Чтобы когда к тебе придут — а они придут, не сомневайся, — с идеей: «а давайте немного подкрутим, чтоб он говорил то, что нам надо», — ты вспомнила этот разговор и сказала «нет». Он сделал шаг, оказался совсем рядом. Пахло столовой и табаком, которого в Тринадцатом официально не было. — Обещай, — очень тихо сказал он. — Не Койну. Мне. И ему. Он кивнул в сторону невидимого Пита — того, который сейчас лежал этажом ниже, привязанный ремнями к собственной изуродованной голове. В горле у Эмили пересохло. Она почувствовала, как обещание становится чем-то плотным, тяжёлым, как очередной металлический гвоздь, который ей предлагают вбить себе под кожу. Она уже обещала Койн результат. Сейчас от неё требовали ограничение. С двух сторон. «Если не я, будет кто-то хуже», — подумала она. — «Если я соглашусь, мне придётся удерживать линию одной рукой, пока другая пишет отчёты Койн». — Обещаю, — сказала она. Голос слегка сорвался на последнем слоге, но она не исправилась. — Я не буду использовать охмор, чтобы сделать его удобным. Ни для Койн. Ни для кого. Хеймитч смотрел ещё секунду, словно проверяя, не лжёт ли она. Потом коротко кивнул. — Ладно, — хрипло выдохнул он. — Теперь я хотя бы буду знать, куда идти с бутылкой, когда всё пойдёт в ад. Она попыталась улыбнуться. Не получилось. Он перевёл взгляд на мониторы. — Знаешь, что самое смешное во всём этом? — спросил он уже почти себе. — Ты ребёнок. Она чуть дёрнулась. Он поднял руку, остановил: — Да-да, я знаю. У нас тут все такие юные гении, что у меня печень плачет. Но, Мур, — он пожал плечами, — ты сейчас единственный взрослый в этой комнате, когда речь идёт о Пите. Он кивнул куда-то в сторону потолка, стен, всей системы. — Все остальные будут видеть в нём символ. Виноватого. Опасность. Шанс. Картинку для экрана. Только не человека. Ты — видела, как это делается изнутри. Так что поздравляю, девочка, — ухмылка получилась кривой, но тёплой. — Добро пожаловать во взрослую жизнь. Эмили выдохнула. Смешок, если это и был он, застрял где-то по дороге. — Прекрасно, — сказала она. — Именно об этом я и мечтала в детстве. Она посмотрела на Алекса, на Гейла, на пустой стул у стены. И на своё отражение в стекле монитора: тёмные круги под глазами, слишком острые скулы. — Если я сломаюсь, — тихо добавила она, — вы всё равно найдёте кого-то другого. Это же Тринадцатый. — Э-э, вот тут ошибаешься, — Хеймитч чуть прислонился к подлокотнику, глядя в сторону коридора. — Если ты сломаешься, мы все в заднице. Потому что нового человека, который одновременно понимает химические игрушки Капитолия и при этом ещё не считает людей лабораторными крысами, у нас нет. А выращивать с нуля — долго. Он снова посмотрел на неё. В его взгляде было странное сочетание: усталый цинизм и какая-то больная, но настоящая нежность. — Так что смотри, Мур, — сказал он. — Береги того идиота, — он кивнул в сторону психоблока, — этих двоих, — взгляд скользнул по кроватям, — и себя. Он развернулся к двери, уже на ходу добавил: — А про братьев не думай в стиле «или я, или они». У них сейчас минимум две женщины с характером, которые точно дадут им шанс вырасти. Ты им нужна живая, а не в виде тени в коридоре. Запомни это, когда в следующий раз решишь, что тебе нужно ещё одно дежурство вместо сна. Он задержался на секунду, потом неожиданно положил руку ей на плечо. Осторожно. Тяжёлая, тёплая ладонь. — Ты не одна, Мур, — сказал почти шёпотом. — Хоть иногда делай вид, что помнишь. И ушёл. Эмили осталась с пульсом своих пациентов на мониторах и с ещё одним обещанием, тяжёлым, как свинцовый фартук. Она провела ладонью по металлу кровати — сначала одной, потом другой. — Дышите, — тихо сказала она обоим. — А я пока попробую не развалиться. Где-то за стеной работала вентиляция. В детском секторе, наверное, кто-то сейчас качал на руках Даниэля. В прачечной Хейзел могла снова ругаться на тяжёлые простыни. В психоблоке Пит, вероятно, снова боролся с чужими голосами в собственной голове. Её место было здесь — между этими аппаратами, между чужими жизнями, между двумя полюсами давления. Её мозг, натренированный протоколами, уже пытался выстроить схему: что, когда, в какой дозе, с кем, чтобы никто не умер лишний. Где-то глубже маленькая, упрямая часть её самой шептала: «и ты тоже не смей умирать». Эмили взяла планшет, открыла пустой файл для новой программы лечения и написала в заголовке: «Мелларк П.: реабилитация. Цель — вернуть человека, а не создать инструмент». Пальцы дрогнули. Потом уверенно набрали дальше. Столовая Тринадцатого гудела, как улей. Металлический звон подносов, шорох серых комбинезонов, запах варёного чего-то, что здесь называли «рационом номер три». Сверху — жёсткий свет ламп, под ним — одинаковые фигуры, различимые только по биркам и полоскам на рукавах. Эмили взяла поднос, машинально отметив в углу свой дополнительный стакан с густой «жижей» — Гроп опять пробил ей «усиленное питание». Пять лишних килограммов за последние дни где-то числились у него победой. У неё — побочным эффектом. Ложка каши плюхнулась в миску. Рядом — порция неясного серого мяса, пара ломтиков чего-то, что должно было быть хлебом. На всё это сверху — её коктейль цвета расплавленного пластика. Очередь двигалась. За спиной — голоса. — Смотри, наша маленькая столичная, — протянул чей-то ленивый мужской голос. — Опять свой особый набор забирает. Видал, ей ещё и сверху налили. — Ну так, — другой хмыкнул. — Президентские любимчики. Уколы, добавки… Интересно, у них там в Капитолии всем так подгоняют форму? Быстро же она округляться начала. Кто-то тихо фыркнул. — Я бы тоже не отказался от пары лишних грамм, если б меня так кормили, — сказал третий. — Может, попроситься к ней на обследование. Вдруг в ночную смену… проверит по полной. Смех был короткий, грязный — ровно настолько, чтобы можно было сделать вид, что это просто «шутка». Эмили не обернулась. Пальцы чуть сильнее сжали край подноса, металл обжёг ладони холодом. «Не реагировать. Не разворачиваться. Не давать им повода», — отметила она. Как пункт в протоколе. Она повернулась к рядам столов — и на секунду застыла, поймав своё отражение в отполированном до мутного блеска металле на стене. Сначала она просто отметила факты, как на снимке: тёмные круги под глазами, выбившиеся из пучка пряди, тонкая шея. Потом взгляд зацепился за ключицы — слишком острые, будто чужие, выступающие под воротником. За линию плеч — неправильную, как у манекена, на который вешают одежду, но не спрашивают, удобно ли ему. Ещё ниже — серый комбез, который начал сидеть плотнее на бёдрах и груди. Пять килограммов. Гроп был бы доволен. Она — нет. Под тканью — карта. Синеватые точки от инъекций на руках. Бледные полоски там, где в детстве ставили капельницы, в лаборатории — пробные препараты отца, здесь — гормоны и стимуляторы. Её тело выглядело, как учебный макет для студентов: «здесь у нас вена, здесь — место для укола, здесь — удобный доступ». Оболочка. Не «я». Где-то там, за её спиной, солдаты видели совсем другое: бедра, которые можно прижать к паху, рот, который можно представить в чужих сценариях, руки, которые можно схватить над головой. Для них это было просто тело. Для неё — болезненная карта экспериментов, на которой все отметки ставили другие. Мысль о «желании» казалась чем-то из далёкой, чужой жизни, которую она видела только по капитолийским передачам: там люди смеялись, прижимались друг к другу, обсуждали, кто кому нравится. У неё желания укладывались в другую таблицу: сколько часов поспать, чтобы не дрожали руки; сколько калорий впихнуть, чтобы не упасть во время операции; сколько места занять в пространстве, чтобы никому не мешать. «Я слишком занята тем, чтобы не занимать лишнее место», — мелькнуло. Она оторвала взгляд от стены и пошла вперёд, словно отталкиваясь от собственного отражения. Шёпот за спиной ещё раз полоснул: — Гляди-гляди, даже не дергается. Прям как на плакате. Ледышка. — Ну, так может, её в лаборатории так натренировали, — ответил другой. — Ей проще вколоть кому-нибудь что-нибудь, чем… Фраза утонула в коротком смешке. Эмили вдохнула поглубже. Слова не резали так, как могли бы. Они скользили по поверхности, как по стеклу. Гораздо глубже сидела мысль: «если бы вы знали, сколько всего мне вкололи, прежде чем вы вообще научились держать винтовку». Перед глазами на секунду вспыхнуло: белый кабинет, руки в перчатках, холод иглы; голос отца, ровный, отстранённый: «Пациент Мур переносит препарат удовлетворительно. Переходим к следующей стадии». Там её тело тоже ей не принадлежало. Не как сейчас. Только там за этим хотя бы следил отец, а не болтливые солдаты в очереди. Раньше рядом с ней иногда шёл Гейл — и тогда реплики солдат обрывались на полуслове. Люди не любили говорить гадости, когда в поле зрения находился Хоторн с его взглядом «я всё вижу». Сейчас Гейл лежал под маской и капельницами. Его защита оставалась только памятью. «Привыкла же», — напомнила она себе. — И без щита ходить тоже надо привыкать.» Семейный сектор был шумнее, но по-другому. Здесь звуки были живыми. Где-то плакал младенец, кто-то смеялся, кто-то спорил из-за того, кто доест кусок яблока. Мэтт сидел за столом у стены, как по учебнику: спина прямая, локти прижаты, нож аккуратно делил котлету на ровные квадраты. Сэм полулежал на стуле боком, как будто тот был диваном. Кашу он больше размазывал по тарелке, чем ел, время от времени тыкая вилкой в отдельные комочки с видом смертельного врага. — О, наконец-то, — Мэтт первым заметил её, тут же сел ещё ровнее. — Мы думали, ты не придёшь. Сэм заорал так, что обернулись два соседних стола: — Эм! И тут же скривился тарелке, как будто хотел напугать кашу. — Я была на работе, — напомнила она, ставя поднос. — И да, это плохое оправдание, я в курсе. Она быстро оценила их рацион: у Мэтта половина уже исчезла, вторая жила под принципом «на потом». У Сэма «на потом» занимало три четверти тарелки и ещё бортик. — Сэм, — мягко сказала она. — Это не краска. Это еда. — Она противная, — буркнул он. — И пахнет, как кроссовки Рори. — Здесь всё пахнет, как кроссовки Рори, — заметила Эмили. — Это не повод ходить голодным. Сэм мрачно потыкал вилкой в серое ассорти. — Я не хочу, — упрямо повторил он. — Ты всё равно всегда где-то. Тебя нет, а эта… — он ткнул в кашу, — есть. Несправедливо. Эмили села напротив, так, чтобы видеть обоих. Братья, её поднос, стенка за спиной — маленький островок, который можно удержать хотя бы на время обеда. — Слушай, бунтарь, — сказала она, наклонившись вперёд. — Если ты не будешь есть, ты будешь болеть. Если будешь болеть — тебя положат в медблок. Если тебя положат в медблок, угадай, кто будет сидеть у твоей койки и не спать? Сэм покосился на неё, потом на Мэтта. — Он, — кивнул в сторону брата. — Он — точно, — согласилась она. — И ещё я. И ещё Лиана с Даниэлем. И ещё все остальные, кого ты регулярно бесишь. Она чуть улыбнулась, чтобы слова не звучали как выговор. — Мы… — она поискала слово, которое зацепится, — комплект. — Семья, — тихо подсказал Мэтт. — Семья, — кивнула она. — У нас не так много людей, которые — наши. У тебя есть он, — кивок на Мэтта, — и я. У Мэтта есть ты и я. У меня… — плечо едва заметно дёрнулось, — вы оба и Даниэль. Она посмотрела сначала на одного, потом на второго. — Вам нельзя друг с другом воевать по-настоящему, — продолжила. — Спорить можно. Орать — иногда тоже. Но вот это, — она постучала пальцем по столу, — держите в голове: вы — друг у друга единственные. Понял? Сэм упрямо поджал губы. Внутри у него ещё кипело, но в глазах что-то смягчилось. Он бросил короткий, почти испуганный взгляд на Мэтта и тут же отвёл глаза. — А если он меня первый злить начнёт? — не сдавался. — Можно я тогда… немного… — Можно ты тогда сначала сделаешь два вдоха, — вмешался Мэтт, как ни в чём не бывало. — А потом вспомнишь, что я тебя всё равно люблю, даже когда ты ведёшь себя как идиот. Сэм возмутился так, будто ему сунули в тарелку живого переродка. — Я не идиот! — Иногда — очень даже, — серьёзно подтвердил Мэтт. — Но ты мой. У Эмили под грудью что-то болезненно дернулось — и в то же время стало теплее. Она положила ладонь на стол между ними, касаясь пальцами холодного металла. — Вот, — сказала она. — Учитесь говорить такие вещи чаще. И ешьте. Это приказ врача. Она нарочно добавила в голос чуть иронии. Сэм закатил глаза, но всё-таки зачерпнул ложку каши. — Фу, — честно сообщил он, проглотив. — Но… ладно. Мэтт аккуратно доел очередной квадрат котлеты. Эмили следила краем глаза: чтобы Мэтт не пытался незаметно отдать что-то Сэму, чтобы Сэм не спрятал хлеб под поднос. Мелкие, бытовые манёвры — но сейчас именно через них она могла быть им полезной. — Эмили? Голос заставил её поднять голову. К столу подошла Хейзел. Она выглядела так же, как в прачечной: руки с красноватыми пятнами от горячей воды и порошка, волосы убраны в тугой узел, серый комбинезон чуть влажный от пара. Но главное было не в этом. Лицо. Там, где в Капитолии рисовали матерям ровные стрелки и улыбки для экрана, у Хейзел были тонкие морщинки у глаз, тени недосыпа и такой тёплый взгляд, что им можно было накрыть целый зал. За её спиной тянулись Рори и Вик, как всегда немного в тени. Чуть позже к группе прицепилась Пози, сжимая в руках миску с супом и уже вертя головой в поисках интересного. — Нам сказали, ты здесь, — начала Хейзел, чуть запинаясь. — Я… не хотела мешать тебе с детьми. «Ты — последняя, кто мешает», — подумала Эмили. Вслух сказала другое: — Вы не мешаете. Садитесь. Хейзел устроилась напротив, Рори и Вик — по бокам, Пози, не раздумывая, плюхнулась рядом с Эмили, прижавшись плечом как к стенке. — Как он? — спросила Хейзел сразу. Голос был ровный, но пальцы на краю стола побелели. Эмили даже не уточняла, кто «он». — Лучше, — ответила она. — Лёгкое заживает. Риск кровотечения ушёл. Мы его держим под контролем. Про проценты и схемы она промолчала. Здесь важны были не цифры. — Думаю, через неделю он уже будет ругаться на коридоры, что они слишком узкие, — добавила. — Если мы его удержим в палате. Пози вздохнула так, будто ей только что пообещали праздник. — То есть он будет ходить? — глаза у неё стали круглыми. — Не просто лежать? И говорить? И кричать? Сэм тут же состроил ей рожу из серии «сейчас тебя укушу», Пози изобразила в ответ язык и двинулась ближе к Эмили, как будто искала у неё поддержку. — Будет ходить, — подтвердила Эмили. — И бегать. И, возможно, злиться и беситься. Особенно на тех, кто полезет под пули без его разрешения. — Это на Рори, — серьёзно заметил Вик. — Это на тебя, — одновременно бросили Рори и Сэм и одинаково нахмурились, после чего оба отвели глаза, будто сами смутились от синхронности. Хейзел слушала каждое слово так, как другие слушают прогноз погоды, от которого зависит, выживет ли урожай. «Вот так и должна, наверное, смотреть мать», — мелькнуло у Эмили. Не как на проект. Не как на отражение собственной несостоявшейся жизни. Просто: «мой ребёнок, такой, какой он есть». — Он… не мучается? — тихо спросила Хейзел. — Ему сейчас… не слишком больно? Эмили вдохнула. — Больно, — честно сказала она. — Но мы эту боль глушим. И не даём ей управлять им. Он справляется. Она наклонилась чуть ближе к Хейзел. — Вы можете прийти вечером. На немного. Увидеть его. Это иногда работает лучше, чем любой препарат. Он будет спать, но подсознательно ему нужен ваш голос. Лицо Хейзел смягчилось. В уголках губ дрогнула осторожная улыбка — та, которую берегут на чёрный день. — Спасибо, — сказала она. — Ты… много для него делаешь. «Я просто делаю свою работу», — привычно попыталась отмахнуться Эмили. Но под этим «работа» шевельнулось что-то другое. — Я не хочу, чтобы он вернулся к вам с лишними дырками, — всё-таки перевела она в шутку. — Мне ещё с него бумаги подписывать. Рори фыркнул. — Да у него и так дырок хватает, — буркнул. — Ещё одна — и будет как решето. — Лучше решето, чем пустота, — возразил Вик, не отрывая взгляда от тарелки. Сэм в этот момент был занят войной: Пози не отлипала от Эмили, всё время тянула её за рукав: — А правда, что вы можете людей усыплять? — А почему у вас на руке точечки? Это болит? — А Пит уже проснулся? Каждый вопрос втыкался в Эмили как маленькая, любопытная иголка. Сэм рычал: — Отстань от неё! — Иди к своему Рори! — Не лезь! Пози моргала, делала вид, что обиделась, а потом с удвоенным энтузиазмом снова тёрлась плечом о Эмили, словно демонстративно занимала территорию. — Я вообще-то тоже её подруга, — сообщила она Сэму, подбоченившись. — И если что, тётя Эмили будет меня лечить первой. — Неправда! — возмутился Сэм. — Сначала нас! — Всех по очереди, — вмешалась Эмили, прежде чем спор перерастал в настоящий бой. — У меня, знаете, руки две, а вас уже штуки четыре минимум. — Пять, — поправила Пози и, не стесняясь, сунула свой хлеб Эмили на тарелку. — Я всё равно не доем. А вам надо. Эмили было странно и одновременно тепло от того, как эта маленькая девочка к ней прижимается. Как будто мир настоял: «вот, бери, тебе тоже положено немного… вот этого». Хейзел смотрела на сцену с лёгким, усталым смешком в глазах. — Я тебе верю, — сказала она Эмили после короткой паузы. — Насчёт недели. И насчёт того, что ты его не отпустишь. Эти слова ударили сильнее, чем любой приказ Койн. Эмили кивнула, потому что что-то в горле стало слишком плотным. — Не отпущу до полного выздоровления, — пообещала она. Ещё один гвоздь ответственности аккуратно вошёл куда-то внутрь — рядом с обещанием Койн, рядом с Хеймитчем, рядом с братьями. Но этот гвоздь был тёплым, будто его держали не металлическими щипцами, а натруженными руками, пахнущими мылом и влажным бельём. Когда семья Хоторнов ушла, зал заметно опустел. Мэтт облизал тарелку до блеска, как будто это был экзамен. Сэм съел ровно столько, сколько она настояла, потом долго смотрел на пустую чашку, как на доказательство собственной победы. — Мы с тобой ещё увидимся сегодня? — спросил он вдруг. Голос был уже не таким упрямым. — Если не случится конец света, — ответила она. — Я зайду к вам перед отбоем. Проверю, как вы лежите и как дышите. — Мы не пациенты, — возмутился Мэтт. — Вы — мои самые главные и приоритетные люди здесь, — поправила она. — Этого достаточно. Их увёл тренер по самообороне. Мэтт на ходу обернулся, Сэм махнул слишком резко, как будто хотел стряхнуть с руки тревогу. Когда они скрылись в дверях, в столовой снова стало холоднее. Эмили собрала свой поднос, отнесла его на возврат, по пути ещё раз поймав своё отражение. Чужое тело, аккуратно используемое по назначению. Где-то под этой оболочкой жило то, что только что пыталось объяснить двум мальчишкам, как важно держаться друг за друга. То, к чему прижималась Пози. То, во что поверила Хейзел. Для всего остального дня ей предстояло снова быть тем, чем её считало большинство: руками, которые умеют работать, и головой, которая умеет считать дозы. Она выпрямилась — как перед операцией — и пошла в сторону лабораторного и психоблока. Там её ждала очередная смена: новые людиди, другие обещания и чужая голова, в которой вместо воспоминаний всё ещё шевелился яд. Эмили задремала незаметно. Просто в какой-то момент буквы на планшете начали плавать, цифры на мониторах — складываться в бессмысленные фигуры, а тяжёлый воздух палаты стал вязким, как морфлинг. Она проверила давление у Гейла, поправила катетер у Алекса, села между койками на свой стул «на минуту» — и провалилась. Пиканье аппаратов превратилось в отдалённый, мерный звук. Как метроном. — Спина. Голос отца всегда сначала шёл звуком, а потом смыслом. Низкий, ровный, выученный для камер. Эмили стояла босиком на холодном полу. Белый свет бил сверху, полированное покрытие отражало её ступни, как две бледные рыбки. Пальцы сжаты в кулаки. Платье для выступления — лёгкое, блестящее, в пайетках — казалось слишком тяжёлым. — Я сказал: спина, — повторил он. Она попыталась выпрямиться ещё. Плечи назад, лопатки свести, подбородок поднять. В груди закололо. Тонкая палочка скользнула вдоль её позвоночника, едва касаясь кожи через ткань. — Так, — задумчиво протянул отец. — Уже лучше. Ты у меня совершенство, Эмили. Глядя на тебя, они понимают, что наша семья — лучшая. Слово «совершенство» вроде бы грело. Но палочка всё равно врезалась в икру — резкий, точный укол боли. — Носок, — сухо сказал он. — Ты не танцовщица с рынка. Ты — Мур. Держи ногу, как я учил. Она вытянула стопу, пытаясь не дрожать. В глазах щипало от света. Откуда-то из-за камеры, которая никогда не выключалась, шёл тихий жужжащий звук — как от насекомого. — Посмотри на меня. Эмили подняла голову. Отец улыбался. Улыбка была правильной — те самые уголки губ, те самые складки у глаз, которые любили окружающие. В этой улыбке не было ни капли тепла. Только удовлетворение. — Ты лучше всех, — произнёс он почти ласково. Палочка опустилась на подъём ступни. Щёлк. Кожа вспыхнула болью. — Лучше всех, — повторил он. — Но этого мало. Ты должна быть лучше всех всегда. Понимаешь? Она кивнула. Дыхание стало коротким, рваным, но она старалась, чтобы грудная клетка под лифом платья поднималась минимально. — Скажи, — потребовал он. — Я… — голос не сразу послушался. — Я должна быть лучше всех всегда. — Громче. — Я должна быть лучше всех всегда. Он кивнул, довольный. Палочка легко коснулась её руки, как будто это был жест одобрения. — Умница. Моя работа. Моё творение. — Он обошёл её по кругу, словно осматривая лабораторный образец. — Когда ты выходишь на сцену, весь зал смотрит только на тебя. Они восхищаются. Они завидуют. Они хотят быть тобой. Палочка снова взмыла — и опустилась на другую ступню. Боль полоснула по нервам до самой головы. — А теперь скажи мне, — его голос стал мягче, почти шёпотом. — Кто будет любить тебя, если ты вдруг позволишь себе быть хуже? Она не поняла вопроса. — Я… — у неё пересохло во рту. — Вы будете. Палочка ударила в щиколотку. — Не я, — холодно сказал он. — Я — твой создатель. Я отвечаю за результат. Я не «люблю», я оцениваю. Понимаешь? Слово «люблю» прозвучало как ругательство. Он нагнулся чуть ближе, глаза на уровне её глаз. — Кто будет любить тебя такой, какой ты есть, если ты перестанешь быть идеальной? — повторил он терпеливо, как будто она была тугодумным ребёнком на занятиях. В голове закрутилось: цифры, схемы, диаграммы, фотографии, где она — всегда с правильного ракурса. За всем этим — пустота. Никто не вставал. — Никто, — выдохнула она наконец. Палочка на этот раз не ударила — легла ей на плечо, как чужая рука. — Вот видишь, — удовлетворённо сказал он. — Ты понимаешь. Ты — совершенство, потому что иначе тебя нельзя любить. Ты не имеешь права быть обычной. Обычных слишком много. Он выпрямился. — А теперь — ещё раз композицию. И на этот раз без ошибок. Я не хочу, чтобы твоя мать снова смотрела на меня так, будто я испортил ей картинку. Пол под ногами дрогнул, превратился в блестящую сцену. Музыка ударила по ушам, слишком громко, слишком быстро. Эмили побежала по диагонали, сделала прыжок — и в этот момент мир сжался в узкую щель. Колено ушло в сторону. Ступня соскользнула. Падение было коротким. Зал исчез, свет взорвался белым, потом провалился в темноту. — Как ты могла, — раздался голос матери. Не крик — хуже. Ровное, холодное, чеканное. Каждое слово — как удар ногтем по стеклу. Эмили сидела на полу в гримёрке. Платье в пайетках теперь казалось мешком. Колено саднило, на коже выступала кровь. Мать стояла напротив, идеально прямая, руки на бёдрах, губы стянуты. В зеркале за её спиной отражалось сразу три её лица — одинаково презрительных. — Ты выглядела ужасно, — сказала она. — Ты была тяжёлой. Понимаешь? Тяжёлой на сцене. Ты не летела. Ты грохнулась, как мешок. Она смерила дочь взглядом сверху вниз, как чужую вещь. — Ты толстеешь, — отрезала. — И это при всех этих «особых диетах», которые твой отец для тебя составляет. Ты понимаешь, как ты его подводишь? Эмили опустила глаза. На голени проступали тонкие красные полосы от палочки. В глазах стояли слёзы. Она очень старалась, чтобы они не потекли. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — резко сказала мать. Эмили подняла взгляд. — Ты никогда не будешь достаточно хорошей, — произнесла она медленно, почти ласково. — Как бы он ни старался. Ты видела, как он смотрит на тебя, когда ты выступаешь? — уголок её губ дёрнулся. — Там столько гордости, будто ты что-то значишь. Слова вонзались, как тонкие иглы под кожу. — Он любит тебя, — мать выплюнула это слово, как привкус чего-то горького. — Больше, чем кого-либо. Больше, чем меня, больше, чем своих пациентов, больше, чем свои дурацкие препараты. И знаешь, что в этом ужасно? Она наклонилась ближе. — Ты этого не стоишь. Эмили хотелось стать меньше. Сжаться, исчезнуть в щели между плиткой и стеной. Каждая точка на её коже — от уколов, от палочки, от падений — зудела, как метка. — Если бы ты по-настоящему его любила, — продолжала мать, — ты бы не позволяла себе падать. Ты бы не позволяла себе толстеть. Ты бы не позволяла себе… — она с отвращением дернула подбородком, — быть такой крошечной жалкой девочкой на полу. Она выпрямилась. — Ты должна быть идеальной, чтобы хоть как-то оправдать то, как он к тебе относится. Иначе… — она пожала плечами, — иначе ты просто его слабость. А слабости в нашей семье мы себе не позволяем. Слово «слабость» повисло в воздухе, как приговор. В груди у Эмили что-то сжалось до болезненной точки. На секунду показалось, что нет воздуха. — Подними голову, — приказала мать. — Перестань дёргаться. Посмотри на себя. Она толкнула её к зеркалу. В отражении — девочка. Лицо слишком бледное, глаза слишком большие, ноги в синяках, колено разбито, ремешок туфельки перекручен. Платье висит, как чужое. Вся она — как неудачная копия чьего-то эталона. — Кто будет любить тебя такой? — голос отца и матери слились в один. — С синяками, с этими ногами, с этим лицом? Зеркало вдруг оказалось совсем близко. До боли в переносице. Из глубины отражения на неё смотрело не одно лицо, а много: маленькая Эмили, нынешняя, в сером комбезе Тринадцатого, ещё какая-то — с короткими волосами, с точками от уколов на руках. — Никто, — сказала она во сне своим же голосом. Зеркало треснуло. Тонкая палочка снова взлетела — теперь уже в руке отца, отражённого тысячу раз. Мать стояла рядом, улыбаясь той самой пустой капитолийской улыбкой. — Ты лучше всех, — сказал отец. — Ты никогда не будешь достаточно хорошей, — сказала мать. Палочка рванулась вниз к её ступням — Эмили. Голос выдернул её из собственного отражения так резко, что на секунду мир снова раздвоился. Она вздрогнула, дернулась всем телом, инстинктивно поджимая ноги под себя на стуле. Сердце колотилось, горло сжало. Плечи сами взлетели вверх, как будто она ждала удара. Удара не было. Было пиканье мониторов, лёгкое шипение кислорода, приглушённый свет ночной смены. И тихий голос рядом: — Эмили… вы дрожите. Она сфокусировала взгляд. Перед ней — не зеркало, не сцена. Белые стенки медпалаты. Слева — Гейл под маской, ровная линия пульса. Справа — Алекс, всё в той же морфлинговой дреме. Чуть ближе — фигура в сером комбинезоне медперсонала. Молодая медсестра из ночной смены, та, что обычно молчала и делала своё дело. Тёмные волосы убраны под сетку, руки — в перчатках, но сейчас одна перчатка в пальцах смята, сброшена. На другой руке — пластиковый стакан с водой. — Вам… приснилось что-то, — неуверенно сказала она. — Вы стонали. И… — она замялась, — просили не бить. Эмили сглотнула. Язык оказался сухим, как наждачка. — Простите, — автоматически сорвалось. Она почти ожидала, что за «простите» последует: «поднимись», «стань ровно», «ещё раз композицию». Или резкий щелчок палочки по ноге за то, что заснула на дежурстве. Ничего этого не было. Медсестра осторожно пододвинула к ней одеяло — то самое, которое обычно выдавали пациентам. — Вот, — сказала она. — Накройтесь. Здесь холодно. Одеяло было лёгким, шуршащим, пахло прачечной. Ткань коснулась её плеч — и тело напряглось ещё сильнее, будто ожидало, что сейчас её обдерут за «лишний комфорт». — Я… не должна спать, — хрипло выговорила Эмили. — Мне нужно следить за… Она дернула подбородком к мониторам. — Вы и так следите, — тихо отозвалась медсестра. — Уже слишком долго. Пять минут сна мир не разрушат. Она протянула стакан. — Выпейте. Руки тоже дрожат. Эмили взглянула вниз. Пальцы действительно мелко тряслись, как после слишком сильного стимулятора. Сны обычно не оставляли таких физических следов на поверхности — всё происходило внутри. Сейчас казалось, что полосы от палочки снова прорисованы на коже ступней. Она осторожно взяла стакан. Пластик хрустнул в ладони. Вода была прохладной, простой, ничем не отличалась от любой другой воды в Тринадцатом. Но глоток всё равно дался с трудом — словно приходилось проталкивать через горло не воду, а чужие слова: «никто», «толстая», «недостаточно». — Спасибо, — выдавила она. Медсестра чуть кивнула. Лицо у неё было обычное, усталое. Никаких прожекторов в глазах, никаких оценок. — Если… — она запнулась, подбирая формулировку, — если вам снова станет плохо, позовите. Я на посту. Она обернулась, будто проверяя, не смотрит ли кто-то из старших, и добавила уже быстрее, чуть смутившись: — Вы… хорошая. Для них. — Кивок в сторону койки. — И… вообще. Сказано было неуклюже, но без фальши. У Эмили от этих слов внутри что-то болезненно дёрнулось. Мозг тут же выдал привычную формулу: «ты хорошая, пока полезная. пока результат». «Нет, — попробовала она возразить себе, — она имела в виду другое». Но привычный голос отца был громче. Медсестра отошла к двери, остановилась ещё на секунду. — Это был всего лишь сон, — тихо сказала она напоследок. — Здесь вас никто не ударит за то, что вы устали. Дверь плавно закрылась. Палата снова наполнилась звуками аппаратуры. Всё на своих местах: две койки, два пульса, две линии дыхания. Только под одеялом плечи Эмили ещё какое-то время тряслись мелкой дрожью. Тело знало, что здесь нет палочки, нет сцены, нет матери с зеркалами. Мозг — не верил. Где-то глубоко сидела простая, цементная мысль: если тебя когда-то любили, то только за то, что ты была идеальна. Значит, стоит оступиться — и всё исчезнет. Она посмотрела на мониторы. На Алекса. На Гейла. «Для них ты — не совершенство, — попыталась сказать себе другая, тихая часть. — Для них ты — человек, который сидит ночью между двумя кроватями.» Эта мысль наткнулась на старый фундамент и отскочила, как мяч от бетонной стены. Эмили глубоко вдохнула — раз, второй, третий — как учила других при приступах паники. Дрожь понемногу отступила. Одеяло оставалось на плечах. Никто не пришёл его отнять. Она проверила показатели на экранах, убедилась, что всё стабильно, и снова опустилась на стул. На этот раз — не до конца расслабляясь, держась на границе между сном и бодрствованием, там, где палочка не успевает взмахнуть. Любви она всё равно не ждала.