Глава 9. Павел

      Накрываю голову старой пахучей перьевой подушкой. Сашка опять всю ночь орал. Блин, как хорошо было первые месяцы, когда он почти всегда дрых без единого звука. Заснуть заново не получается, а вставать неохота. Лежу под подушкой, пока не слышу цоканье лап Тузика по деревянному полу, он начинает слюняво лизать мою руку, свесившуюся с ржавой кровати. Щекотно.       — Да блин, Тузик! Хорош, — я скидываю подушку в сторону.       Пахнет свежим хлебом, от жара печи все окна в доме запотели.       — Пашенька, ты проснулся? — кричит мама с кухни, — иди, помоги!       Морщу нос, зеваю и потягиваюсь, опуская босые ноги на прохладный шершавый пол. Часто моргаю, пока не начинаю видеть окружение четко. Мама в своём любимом застиранном цветочном халате суетится, что-то готовит, на руках у неё Сашка. Она качает-качает его, а он весь красный орёт во всё горло. Мама поворачивается ко мне и протягивает завёрнутого в старую махровую ткань брата.       — Подержи его, Паша.       Я закатываю глаза, но Сашку беру. Прижимаю к себе и продолжаю качать. Мне кажется, он сейчас лопнет от натуги. Легонько тереблю его живот пальцами, чтобы он обратил на меня внимание, а потом начинаю корчить ему рожи.       — Ты чай будешь? — спрашивает мама, — я хлеб испекла, бутерброд с маслом хочешь?       — Угу, — отвечаю я, продолжая дурачиться.       Сашка сначала так и орёт, а потом затихает, вылупив на меня свои огромные серо-голубые глаза. Через ещё пару секунд начинает смеяться.       — Видишь, как он тебя любит, — констатирует мама под визг закипевшего чайника.       — Если б любил — давал бы поспать нормально, — бурчу недовольно.       Мама ставит передо мной металлическую кружку, наполненную чёрным чаем почти до краёв. Пар валит из неё, лучше подождать, пока чуть остынет, а то обожгусь. Тузик мостится под стол прямо мне на ноги, своей длинной густой коричневой шерстью приятно грея ноги. Следом передо мной мама кладёт толстый ломоть горячего хлеба, на котором уже плавится кусок сливочного масла.       — Ты математику сделал? — наконец, садясь напротив меня, спрашивает она.       — Вообще-то у нас уже второй год, как геометрия и алгебра, — с важным видом подмечаю я, откусывая добрую половину бутерброда.       — Так сделал или нет? Вчера Григорич, когда молоко забирала, обещал проверить задания у вас.       Дверь в дом распахивается, заходит отец с ружьём наперевес, в руке сжимает двух подстреленных рябчиков.       — Привет, пап, — бросаю я через плечо и возвращаюсь к разговору с мамой, — сделал я всё.       — Проверять не надо? — она уточняет, чтобы я испугался, если вру, но я знаю, что она ничего проверять не станет.       — Не. Да и вообще, зачем математика мне? — я отхлёбываю чуть остывший чай, — мне вот биология и география нравятся больше. Да и полезнее будет. Кстати, пап, — я оборачиваюсь, отец снимает тяжёлые резиновые сапоги и ставит их в угол, — когда в город поедем?       Он замирает на секунду, проводит пальцами по своей густой бороде и раздражённо констатирует:       — Незачем. Раз в месяц Дятловы ездят за продуктами и лекарствами, нам туда на кой соваться? — Он снимает куртку, вешает её на гвоздь и больше к разговору не возвращается.       Дальше спрашивать бесполезно.       Мама поднимается, чтобы заварить чай отцу, а я незаметно опускаю последний кусочек хлеба с маслом под стол. Тузик с жадным чавканьем проглатывает угощение, а потом старательно вылизывает каждый мой палец.       — Ты что, опять собаке отдал? — возмущается мама.       — Не-е-е! — протягиваю я, — можно гулять пойти?       — За водой сходи и дров наколи, потом можешь идти, куда хочешь, — папа садится рядом, от него пахнет смолой, дымом и почти незаметно кровью.       — Ладно, — обречённо вздыхаю и начинаю вылезать из-за стола, возвращая Сашку обратно маме на руки.

***

      На улице солнечно, не смотря на прохладную октябрьскую погоду. Из труб каждого дома в деревне валит густой дым. Иду с тяжёлыми вёдрами, пиная мелкие камушки под ногами. Мне вслед лают соседские собаки, я лаю им в ответ — всё равно они на цепях. Вижу, навстречу идёт Алёнка. Хочу помахать ей, но понимаю, что обе руки заняты.       — Пашка! — выкрикивает она и бежит навстречу.       Её длинные русые косички разлетаются в стороны.       — Помочь тебе? — она ровняется со мной.       — Сдурела что ли? Ты же девочка! — как можно серьёзнее отвечаю ей.       — Так и чего? — она поднимает полупрозрачные брови, — мама твоя ж носит воду!       — Так мама взрослая, а ты мелкая, переломишься ещё, — заключаю я, а у самого уже руки сводит от тяжести. Алёнка ничего не отвечает, просто хихикает, прикрывая ладошками рот.       — В футбол пойдёшь через час играть? — припрыгивает она рядом со мной, сцепив руки за спиной.       — А кто будет ещё?       — Да наши все: Петька, Колян, Машка, может, старшие ещё придут. Они в пятницу обещали что-то интересное показать!       — Дрова нарубить надо, батя просил, — я шмыгаю носом, полным соплей от холода, — потом приду.       — Ага, ну мне самой ещё козу доить, — Алёнка пожимает плечами.       — Ну так и чего ты тут дурью маешься? Иди делом занимайся.       Она резко останавливается и обиженно надувает губы.       — Я вообще-то тебе хотела компанию составить! — Алёнка показывает мне язык, упирая кулаки в бока, — ну и ладно, увидимся тогда!       — Увидимся! — бросаю ей вслед, радуясь, что она не увидит, как ближе к дому у меня начнут дрожать колени от усталости.

***

      Дрова колоть у меня выходит скверно — сил не хватает. Топор лишь начинает погружать лезвие в полено, а потом всё. Я машу им, ругаюсь под нос, чтоб родители не услышали, грохаю об большой пень, но толку никакого. Спустя минут 15, наблюдая за моими мучениями из окна, папа выходит на крыльцо и, назвав меня хилой шпалой, отпускает гулять. Я счастливый юркаю за калитку, предварительно забежав домой и напялив треники поприличнее — позориться перед ребятами неохота.       По дороге к площадке встречаю Петьку и Коляна. Идём мимо курятника, в котором истошно орёт петух. Мы начинаем его дразнить, высовывая языки и показывая рожки, петух бросается на металлическую сетку, но достать нас не может. Петька кукарекает в ответ, как может натурально. Мы заливисто хохочем.       — А ну-ка! — грозно кричит баба Наташа с крыльца, держа в руках пряжу и спицы, — кыш! Чего петушка моего злите? Из-за вас, балбесов, все перья растеряет!       Мы с ребятами встаём по стойке смирно, изображая самых послушных детей в деревне.       — Баб Наташ, так он пе`вый начал! — картавит Коля.       — Тьфу! — она плюёт себе под ноги, — солью вам по жопам стрельну разок — будете знать! Бегом отсюда!       Повинуясь указу тучной женщины в белой косынке, мы убегаем восвояси.       Спустя полчаса на площадке собирается большая компания, в том числе взрослые ребята 16-ти и 17-ти лет. Мы гоняем мяч, каждая из команд пытается забить его в проржавевшие ворота соперников без сетки. Столбы пыли вылетают из-под наших ног, куртки давно сброшены, все бегают в футболках. Коляну мяч прилетает прям в глаз, он плюхается на задницу, на глаза наворачиваются слёзы, но он терпит, потому что пацаны не плачут. Завтра, наверняка, на уроки к Григоричу придёт с фингалом.       — Это нечестно! — пищит Алёнка, когда Миша, рослый старшеклассник, забивает очередной гол, — он здоровый!       — Пашка вон тоже шпала какая, — Петька тычет в меня пальцем, — ни одного гола не забил!       Я насупливаюсь.       — Вообще-то я всю ночь не спал из-за Сашки! А перед футболом вёдра таскал!       — У тебя на всё отмазка найдётся, — язвит Маша, и все начинают смеяться.       Я смеюсь вместе с ними, потому что знаю, что они не со зла, просто шутят и подтрунивают, как всегда.       Несколько матчей заканчиваются ничьей, и мы всей толпой садимся на старое поваленное дерево, глубоко и часто дыша. Солнце садится, становится прохладнее, так что накидываем куртки.       — Так чего вы там показать хотели? — Алёнка обращается к старшим.       — А тебе всё расскажи, — Артём ехидно улыбается, а потом суёт руку в карман и достаёт пачку сигарет, — во-первых, во!       Они с Мишей закуривают.       — Дайте поп`обовать! — Коля уже тянет к пачке руку, а Мишка шлёпает по ней.       — Одну на всех вам, — с серьёзным видом говорит он, — всё равно не выкурите много.       Сигарета идёт по кругу, каждый делает по затяжке. Почти все кашляют или морщатся, но стараются сделать вид, что это для них обычное дело. Очередь доходит до меня, и я осторожно беру дымящуюся палочку двумя пальцами. Вдыхаю. Ребята с нетерпением ожидают моей реакции. Задерживаю дым в лёгких, глаза резко начинают слезиться, и я громко кашляю, сгибаясь пополам. Мишка хлопает меня по спине.       — Ниче, ниче, потом пройдёт.       Алёнка не курит, говорит, что бабка наругает. А я как-то и не подумал о том, что меня, может, тоже наругают. Ладно, выветрится, наверное. Мой папа тоже курит — и ничего. Мужчинам курить не зазорно.       — И что, это всё что ли? — раздосадованно спрашивает Алёнка.       — Нифига! — Артём открывает рюкзак и достаёт из него…       — Радио?! — Машка аж подпрыгивает.       — У бати спёр, пока пьяный спал, — Артём горделиво вздёргивает нос, — вместе с батарейками.       — Упырей слушать будем? — голос Алёнки понижается до шёпота.       — А чё бы и нет? — Миша выхватывает чёрную коробку с антенной из рук друга и что-то крутит на ней, — упыри, и что?       — Мой папа гово`ит, что они все чудовища, — опасливо озираясь шепчет Коля.       — Мой вообще про них не говорит, — я включаюсь в разговор, — делает вид, что их нет. Что ничего за деревней нет. Будто и вампиров никаких нет. А разве могут те, кто раньше были людьми, все поголовно стать чудовищами? — гневно вожу ботинком по земле, оставляя борозды, — я вообще, может, в город хочу…       — И зачем тебе туда? — обеспокоенно спрашивает Алёнка.       — Я врачом стать хочу, — огрызаюсь, — а не до конца жизни вёдра таскать или коз доить.       Алёнка грустнеет и отворачивается. Из радио доносятся какие-то шипящие помехи вперемешку с музыкой и какой-то болтовнёй.       Я смотрю на Алёнку. Зря я так грубо ей ответил. Встаю с бревна, отхожу в заросли, пока все заняты настройкой сигнала. Ищу на земле самые красивые пожелтевшие листья и собираю их корешок к корешку.       — Извини, — я протягиваю ей скромный букет.       Она поднимает на меня круглые глаза янтарного цвета и принимает подарок, а потом расплывается в улыбке.       — Ла-а-адно! — она рассматривает листья, — ой! Тогда вот, — Алёнка что-то торопливо стягивает с шеи, — это тебе.       Она протягивает мне камушек, нанизанный на старую рыбацкую леску. Обычный речной камушек.       — Он же твой, — камушек ложится мне в ладонь, ещё теплый.       — Если вдруг уедешь в город — пусть у тебя будет.       — Поехали вместе, — я надеваю кулон на свою шею.       Алёнка хихикает.       — Я подумаю.       Из радио звучит какая-то песня на непонятном языке. Я не знаю английского — Григорич его в школе не учил, так что и нас не учит. Не понимаю, он это или нет. Но мотив приятный несмотря на то, что сигнал то и дело пропадает.       Начинает смеркаться и мы расходимся по домам, иначе в потёмках не найдём дороги.

***

      Вечером дома ждёт запечёный рябчик и варёная картошка. Как следует наевшись, мы все по очереди идём к умывальнику смыть с лица грязь и почистить зубы. Мама всегда говорит, что зубы нужно беречь — лечить их здесь никто не станет, просто выдерут, да и всё. Расстилаю свою кровать, мама напротив укачивает Сашку, лежащего в самодельной люльке. Тот снова хнычет. Тузик водит ушами, лёжа на пыльном коврике в полудрёме.       — Опять не спит? — подхожу к маме и заглядываю в люльку.       Она мотает головой и переводит взгляд на меня. Её уставшее лицо кажется слишком бледным в свете керосиновой лампы.       — Ты что, курил? — она щурится, и в уголках её глаз образуются мелкие морщинки.       — Н-нет… — я вообще не умею врать.       — Курил, — шипит она на меня, чтобы папа не услышал, — рано тебе ещё!       Я нервно поправляю одеялко у Сашки, он затихает, пару раз причмокнув губами.       — Я только попробовал, — оправдываюсь, также переходя на шёпот, — мне не понравилось       Мама пристально глядит мне в глаза, а потом тяжело вздыхает.       — Куда время летит? — она глядит на уснувшего Сашку, — помню тебя ещё вот таким…       Я хочу что-то ответить, но Тузик вдруг вскакивает на лапы и начинает громко лаять. Сашка тут же просыпается и вновь начинает плакать. Окна дребезжат, тёмную улицу озаряет яркая вспышка света.       — Это что?... — я не успеваю закончить.       Я слепну на какое-то время. В ушах гудит, все звуки, как будто под водой. Понимаю, что лежу на полу, в паре метров от окна. Стекла выбиты, осколки валяются по полу. Поднимаю глаза, правым ничего не вижу, всё красное. Тру его кулаком, гляжу на руки — всё в крови. Ощупываю пальцем своё лицо и ощущаю скользкое и мокрое углубление вместо ровной кожи.       — Бери Сашку и сидите тихо, — мама тянет меня за предплечье, помогая подняться, суёт мне в руки свёрток.       Из живота у неё торчит осколок, обрамлённый кровавым пятном. Она хватается за него и со сдавленным стоном нагибается откинуть коврик с крышки люка в погреб. Дёргает за металлическое кольцо вверх и командует:       — Лезь!       Я смотрю на неё, раскрыв рот. Красная жидкость застилает глаз, но я не чувствую боли. На улице дома охвачены пламенем. Отец заряжает ружьё, а Тузик заливается лаем.       — Ну, скорее! — кричит мама, но я почти не слышу её.       Мир будто замер. Слышу, как отец открывает входную дверь, как начинают раздаваться выстрелы, а вслед за ними крики то дальше, то ближе.       — Паша! – мама отвешивает мне пощёчину, заставляя прийти в себя.       На негнущихся ногах залезаю в погреб: там тесно, темно и сыро.       — А ты и папа? — голос дрожит.       В маминых глазах блестят слёзы.       — Не вылезай, пока всё не стихнет. Иди на восток. Туда, где встаёт солнце, понял?       Она замирает всего на мгновение.       — Я люблю вас. Передай Саше, когда он вырастет, что я его люблю.       Крышка захлопывается, сверху шуршит коврик. Слышу шаги, выстрелы. Как кричит мама, как требует, что кто-то ушёл. Как кричит уже от боли, всего пару секунд, а потом — тишина.       Истошно вопит Тузик, затем срывается на скулёж, а вскоре стихает. Я качаю Сашу и шиплю себе под нос, чтобы он не плакал, и он, почему-то, лежит на моих руках молча. Меня трясёт, я весь сжимаюсь.       Не знаю, сколько так сижу. Криков и выстрелов на улице всё меньше. Темно — хоть глаз выколи. На губах солёный привкус крови и запах железа повсюду. Сашка, кажется, уснул, когда громкий шум закончился. Я даже думать не могу, забыл, как дышать. Мама? Папа? Они умерли? А все остальные в деревне?       Страшно.       Сверху раздаются шаги: ровные, размеренные, уверенные. Я съёживаюсь и впериваюсь взглядом в тонкую полоску тусклого света над своей головой. Прижимаю Сашку к себе, как можно сильнее, будто это спасёт его, если вдруг люк откроется. Шаги следуют по комнатам. Незваный гость неторопливо обходит дом. Когда он собирается уходить и направляется обратно к выходу, Сашка вдруг начинает мычать и причмокивать сквозь сон.       Меня прошибает холодный пот.       Шаги замирают…       … и возвращаются назад вглубь жилища, останавливаясь прямо надо мной.       Шурх — и ковёр откинут в сторону. Я боюсь моргать. Всё тело становится твёрдым, словно камень. Люк медленно поднимается, и в темноте я вижу два глаза — тлеющие угли на скрытом в тени лице монстра. Пасть его угрожающе приоткрыта, в ней поблёскивают острые белые клыки. Монстр сидит на карачках в полуметре от меня и глядит пристально сверху вниз.       Я сжимаю зубы до боли и смотрю чудовищу в глаза. Не буду кричать. И плакать не буду. Ни за что.       Надеюсь только, Саша не проснётся.       Секунды тянутся вечность. Монстр вдруг закрывает рот и подносит палец к губам.       Не понимаю.       Крышка люка опускается вниз с грохотом, и я вздрагиваю.       Шаги удаляются, едва различимо слышу:       — Закончили, — отчеканивает холодный женский голос и дверь захлопывается.

***

      Дня четыре иду по тайге. Оставляю позади свой сгоревший дом, своих убитых родителей и Алёнку с разорванным, будто диким зверем, горлом, лежащую на земле у своего крыльца лицом вверх. Я даже глаза не закрыл ей. Не смог подойти.       Тузика бедного, и того задрали. Разве можно так?       Как получилось укутал Сашку, не знал, чем кормить его по дороге — взял козье молоко и бутылочку. Первые дни он орал, не хотел не погретое пить, не хотел спать на холоде. Сейчас орать уже перестал, только иногда канючит.       Себе взять еды забыл — очень торопился, ем какие-то ягоды. Очень хочется рябчика и картошки. Воду пью из речушек, там же раз в день полощу Сашины загаженные марли. Пальцы сводит от холода. Думал, их надолго хватит, а они почти сразу все грязные стали. Теперь приходится ждать, пока высохнут, а Сашку кутать во всё подряд.       Молоко Сашкино не пью — оно его. Он без молока умрёт.       Из лапника делаю подстилки и шалаши, получается плохо. Это папа хорошо умел, а я учиться не хотел. Наверное, зря. Костры разводить не решаюсь, вдруг дым увидят упыри и найдут меня? Хотя холодно очень, особенно после заката.       Иногда встречаю медвежью кучи. Если вижу свежие следы — иду в другую сторону. Даже если приходится делать большой крюк. Страшно. Медведь задерёт, они осенью злые и голодные.       Мама сказала идти на восток, туда, где солнце встаёт. Как назло, последние дни пасмурно, по ночам снег идёт, к утру тает. Не понимаю уже, куда мне надо. Плакать хочется, но не могу — боюсь, что тогда сил идти вообще не останется.

***

      Иду уже неделю. Молока на донышке осталось. Сашка теперь совсем не плачет. Плохо. Начал кашлять. Наверное, умрёт скоро, если так и не найдём людей.       И я вместе с ним.       На каждой коряге спотыкаюсь, а встать сил всё меньше. Не чувствую ног, руки немеют брата нести, но я не отпускаю. Теперь уже даже не сплю — холодно. Не проснусь. Если начинаю дремать — бью себя по щекам.       Порез на лице пульсирует и саднит, но я стараюсь не обращать внимания. Наверное, попала какая зараза.       Опять спотыкаюсь и лечу вниз, только успеваю Сашку схватить так, чтоб не придавить его.       Всё.       Не могу больше.       Пытаюсь подняться — тело не слушается. Голова тяжёлая. Уже не понимаю, сплю я или нет. Перед глазами то мама, то папа, то Алёнка. Даже петух баб Наташи орёт. И два горящих уголька меня прожигают.       Разлепляю глаза, а рядом с Сашкой ворон прыгает. Собираю последние силы и машу рукой, чтоб его отогнать, прячу кулёк себе под куртку.       Прости, Сашенька.       — Мама тебя любит, — шепчу, еле шевеля засохшими губами, а потом проваливаюсь в темноту.