Глава 10. Зоя

      Разваливающийся на ходу УАЗик едет по тайге уже третий день с короткими остановками на пару часов. Меня везут в кузове, но больше не связывают и дают выходить на улицу, чтобы умыться и кое-как обтереться водой из канистры. Правда, только днём. Ночью меня всегда держат взаперти. Подслушиваю разговоры через щель между кабиной и кузовом, но, как назло, ничего полезного не узнаю. Иногда Анна включает радио.       Сквозь треск и шипение помех доносятся новости из Москвы: подготовка к передаче власти Дмитрию идёт полным ходом. Моё имя больше не звучит — будто меня никогда не существовало.       Сегодня с самого утра на меня через дыру в потолке светит яркое солнце. Я забиваюсь в самый тёмный угол, словно подвальная крыса, стараясь как можно сильнее прикрыться надетыми на меня вещами от тёплых лучей. Пытаюсь хотя бы немного поспать — с этим заточением у меня напрочь сбился режим. Мне положено спать днём в полностью лишённом любого освещения месте, а не зажариваться, как курица на вертеле.       — Пойдёшь? — голос Анны вынуждает меня с усилием поднять веки.       Она стоит напротив выхода снаружи, мы вновь прекратили движение.       — Мыться? — осипше от усталости спрашиваю я.       — В кабину, — Анна коротко дёргает головой, поправляя чёлку, — до зимовья пара часов. Паша разрешил.       Я не хочу идти в кабину, там очень светло, но, боюсь, мне придётся. Нельзя отказываться от подачек, брошенных к моему носу моим пленителем. Иначе новых может не оказаться.       Поднимаюсь и потягиваюсь, суставы громко щёлкают, измученные отсутствием движения. Выхожу наружу, и Анна сопровождает меня к двери в кабину. Мы с ней почти одного роста, но мне кажется, что она шире меня в полтора раза.             Коренастая, с прыгучим шагом, на ней особенно абсурдно выглядит почти детское лицо с вздёрнутым кончиком носа, будто его приклеили, забыв учесть телосложение мышечного борца.       Анна открывает передо мной дверь, я залезаю внутрь, изо всех щурясь и закрывая лицо от яркого света. Сажусь на протёртое грязное тёмно-серое сиденье, Анна располагается рядом.       — Следи за ней, — командует Павел, сидящий за рулём, даже не оборачиваясь.       — Да-да, — отвечает так, будто её уже десятый раз просят сделать одно и то же, а она уже с первого раза поняла.       Анна вытягивает из-под болотной куртки пистолет и передёргивает затвор, после чего бросает на меня вопросительный взгляд.       — Поняла, — как можно более невозмутимо отвечаю ей, накидывая на лицо побольше лохматых кудрявых волос.       УАЗик трогается с какими-то жуткими звуками, грозясь того и гляди развалиться прямо под нами. Я поднимаю глаза в зеркало заднего вида, откуда на меня глядит Александр. Не вижу ничего, ниже середины его носа, но по глазам понимаю, что он улыбается. Машинально, даже не успев подумать, отвечаю ему тем же. Наверняка, это он попросил вывести меня. Иначе с чего бы Павлу вдруг становиться таким великодушным. Особенно после моей выходки тогда на озере, которая, по всей видимости, не на шутку взбесила его.       Едва сдерживаю смешок, вспоминая его выражение лица. Всё-таки это было забавно.       Ещё примерно час трясёмся по ухабам и рытвинам. В салоне разговоры стихли сразу, как только я оказалась внутри.             Разглядываю окружающий лес, пока хватает сил держать глаза открытыми, но уже через несколько минут они начинают нестерпимо болеть, и приходится снова их закрывать. В моём ошейнике что-то тихо клацает каждый раз, когда буханка подпрыгивает на очередном ухабе, будто не давая забыть: моя жизнь сейчас мне не принадлежит.       На полу булькают канистры то ли с бензином, то ли с водой. Вокруг навален человеческий хлам: рюкзаки, консервы, какие-то батончики, нелегально перевезённые через границу. Сиденья в салоне переварены с поправкой на наличие грузового отсека, который используют, как мою камеру. На истрепавшемся коврике под ногами какой-то мелкий сор, прилипающий к коже — ботинок мне никто так и не выдал.       Павел на удивление ловко управляется с машиной. Его сильные цепкие пальцы будто живут собственной жизнью, легко перебирая рычаг коробки передач, которая, как мне кажется, должна была отправиться на свалку ещё в прошлом столетии вместе со всей этой гнилой развалиной. Дольше всего я наблюдаю именно за его руками и тем, как он лихо перехватывает руль.       Пожалуй, это самое интересное из всего, что происходит вокруг. Потому что пялиться на бесконечно одинаковые деревья за окном мне уже осточертело.       — Ань, меняемся, — буркает Павел себе под нос и даёт по тормозам.       — Фу-у-у, — протягивает охотница и морщит нос, глядя на меня, будто ищет поддержки, — эту колымагу нормально водишь только ты.       — Я устал, — констатирует он, подавая руку Анне, чтобы ей было легче спуститься с высокого порога, — всего час остался.       Какой джентельмен.       — Этот кусок дороги — полное дерьмо, — она усмехается и хлопает его по плечу, — ла-а-адно, начальник!       Женщина усаживается за руль, Павел садится на место Анны и со всей силы грохает дверью, чтобы она закрылась, даже не удосужившись взглянуть на меня хоть краем глаза. Не знаю, почему это вызывает во мне жгучее желание силой развернуть его голову на себя до хруста в шее.       — Не выспался? — скрыть ехидный тон получается скверно.       Павел угрожающе медленно поворачивается, и мне кажется, что он готов пустить мне пулю в лоб лишь за попытку заговорить. Яркие солнечные лучи подчёркивают его выдающиеся скулы на вытянутом лице и глубокие коричнево-фиолетовые борозды, пролегающие под глазами. Он выглядит измученным. Впрочем, как и всегда. Может, если бы он спал больше четырёх часов в сутки, то был бы не таким невыносимым ублюдком.       УАЗик трогается под грязный трёхэтажный мат, льющийся рекой изо рта Анны, а мы с Павлом ещё пару секунд играем в гляделки, пока он первым не отворачивается к окну, подперев лоб рукой.       То и дело украдкой поглядываю на охотника, пока, наконец, не замечаю, как его вечно напряжённое тело медленно расслабляется. Уснул. Веки подрагивают в тени ладони, дыхание ровное. Куртка расстёгнута, рукава закатаны по локти — в салоне работает печка. Анна и Александр начинают шёпотом обсуждать, сколько ещё тушёнки осталось в запасе и не придётся ли вскоре начинать охотиться на зайцев, чтоб не давиться пустой лапшой.       Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Александр с Анной слишком увлечены разговором, чтобы обращать на меня внимание. Затем перевожу его на Павла и медленно осматриваю охотника с ног до головы, как будто выбирая на витрине самый привлекательный кусок мяса на ужин. Его вечно сомкнутые губы теперь слегка приоткрыты, а правая рука, до этого сжимающая пистолет, лежит на колене, покачиваясь в такт каждой кочке.       Иногда машину подбрасывает особенно сильно, и его висок с едва уловимым стуком касается холодного стекла. Он сонно морщится, чуть приоткрывает глаза, но тут же снова проваливается в сон.       Я бы могла убить его прямо сейчас, несмотря на отсутствие вампирских сил в лучах солнца. Запрыгнуть на него сверху и впиться в его оголённую шею зубами, разорвать кожу, вымазаться в его крови. Горячей, солёной, ароматной. Интересно, он успел бы что-то понять? Стал бы сопротивляться? Может, обхватил бы своими жилистыми пальцами мою шею в попытке задушить и сжал их, как следует, пока я хрипло смеялась ему в лицо?       Вдоль позвоночника пробегает холодок, и моя кожа покрывается мурашками. Почти вгрызаюсь глазами в предплечье охотника, вижу, как под кожей с чёрными узорами пульсируют крупные вены. Я сглатываю, вновь мельком глянув в зеркало. Удостоверившись в том, что никому нет до меня дела, я протягиваю руку к Павлу и замираю в сантиметре от него. Если он сейчас проснётся — ничего хорошего мне не светит. Эта мысль меня совершенно не останавливает, лишь раззадоривает.       Подушечки моих пальцев ложатся на горячую кожу его предплечья. Невесомо, почти не заметно. Я закусываю губу, не отводя от Павла глаз. Медленно скольжу от локтя к запястью и обратно. Сначала он никак не реагирует, а потом мычит себе под нос что-то нечленораздельное, и его рука дёргается, сдвигаясь ближе ко мне.       Наверное, не стоит убивать его, когда такая возможность предоставится. Пожалуй, лучше отравить его своим ядом, а затем увезти в Москву, сделав пожизненным донором. Моим донором. Рабом, в которого я буду вонзать клыки вновь и вновь, чтобы он желал меня каждый день. Ползал у моих ног, умоляя дать прикоснуться, пока окончательно не выживет из ума, как люди в подпольных борделях, лишившиеся рассудка от вампирской слюны. Чтобы он больше никогда не смел смотреть на меня, как на мусор.       От этих фантазий сводит внутренности, а моё тело пробивает мелкая дрожь.       Я боюсь быть пойманной за своей маленькой шалостью, но не в силах остановиться. Я бы провела кончиками пальцев по его шее и ключицам, но тогда Анна и Александр точно заметят. Губы Павла приоткрываются ещё шире, он коротко сжимает рукоять пистолета и разжимает её обратно. Ему нравится. Или он сейчас пристрелит меня. Впрочем, если он против — ему следовало бы проснуться.       Касаюсь ладони охотника, вырисовывая на ней завитки, пока буханка не подлетает на очередной кочке, и Павел не распахивает глаза. Отдёргиваю руку, как можно незаметнее и быстрее, и он, кажется, не успевает ничего понять. Охотник принимается промаргиваться и растирает заспанные глаза, пока я, как нашкодивший ребёнок, с гадкой ухмылкой отворачиваюсь в своё окно.

***

      — Приехали! — шумно выдыхает Анна, явно испытывая облегчение.       Когда все начинают вываливаться из УАЗика, я, уже не различающая лесистую местность из-за постоянного её мельтешения за окном, ещё какое-то время не понимаю, куда мы приехали. До тех пор, пока не выцепляю среди елей старый потемневший от времени сруб.       — Выходи, — в своём излюбленном приказном тоне буркает Павел, открывая скрипучую дверь машины.       — Не подашь руку? — наигранно сладко мурлычу в ответ, после чего охотник смеряет меня взглядом, будто я предложила ему что-то крайней непристойное.       Я не двигаюсь с места. Павел выжидающе смотрит на меня, того и гляди, грозясь проделать дыру у меня во лбу.       — Не испытывай моё терпение.       — Тебе сложно подать мне руку? К твоему сведению, вампиризм не передаётся через прикосновения, — я щурю глаза, улыбаясь.       — Я не хочу тебя трогать.       — Как жаль, — я дую губы.       Павел коротко закатывает глаза и выдыхает облачко пара изо рта.       — Отправишься в кузов, — холодно отчеканивает он.       — Тебе недостаточно моих унижений? Хочешь, чтобы я улетела носом вперёд с этого драндулета?       — Мне всё равно. Попробуй не падать.       Кривлю лицо в недовольной гримасе. Что ж, хорошо. Я поднимаюсь с сиденья и делаю шаг вниз, наблюдая, как Павел, немного расслабившись, отводит глаза в сторону. Чуть поодаль Александр и Анна тащут какое-то барахло из машины прямиком в зимовье.       Ещё шаг и моя нога совершенно случайно поскальзывается на мокрой земле. Дёргаюсь в слабой попытке удержать равновесие, когда Павел, неглубоко ушедший в свои мысли, машинально ловит меня под руку, не давая упасть. Ему требуется всего пара мгновений, чтобы понять, что только что произошло — я вижу, как меняется его взгляд. Растерянность почти сразу сменяется привычным холодом. Будто его собственная рука только что предала его раньше, чем успела спросить разрешения.       — Ты специально, да? — его брови сдвигаются на переносице, а я натягиваю на себя самое невинное выражение лица.       — По-твоему, я похожа на свинью, которая любит валяться в грязи? — язвлю, чувствуя, как его пальцы мгновенно разжимаются и отбрасывают мою руку в сторону, словно прикосновение ко мне способно прожечь кожу.       Наверняка он догадывается, что я сделала это нарочно. Но не может этого доказать, в первую очередь, самому себе. И его болезненная правильность не позволит бросить меня в мою камеру только из-за домыслов.       — Стой здесь, — бросает Павел через плечо, даже не оборачиваясь.       Его вытянутая тёмная фигура скрывается в избе. Анна уже вовсю таскает из-под навеса дрова, заботливо оставленные кем-то для гостей зимовья, периодически поглядывая в мою сторону.       Переминаюсь с ноги на ногу. Разглядываю просевшую крышу, затянутую старым рубероидом, и торчащую из неё жестяная трубу. Солнце, наконец, скрылось за облаками, близятся сумерки, но глазам всё ещё больно, так что я вынуждена то и дело закрывать и растирать их.       Спустя пару минут из зимовья выходит Александр. Завидя меня, он улыбается, направляясь к УАЗику и неся в руках полные канистры с бензином.       — Ты не знаешь, долго мне тут ещё стоять? — спрашиваю, пока он грузит тяжёлые ёмкости внутрь салона.       Несмотря на кажущуюся хрупкость, он довольно легко поднимает их, пускай и глубоко дыша.       — Вообще-то я за тобой, — его щёки налиты румянцем, — мы сейчас будем ужинать, Паша сказал, можешь посидеть с нами, если хочешь.       Какой же он сладкий, прямо молочный поросёнок.       — Он сказал так или ты попросил его? — я вопросительно вздёргиваю бровь.       Александр на секунду замолкает, прикрывая рот, которым дышал всё время, находясь рядом, а затем тихо отвечает:       — Он не плохой человек, — в его взгляде загорается и тут же гаснет тоска, — неважно. Он разрешил, — юноша вновь улыбается, хоть и слабее, чем до этого, и протягивает мне руку.       Опускаю взгляд, не совсем понимая, чего он хочет. Протягиваю свою в ответ, и его горячие чуть влажные пальцы обхватывают мою кисть. Отчего-то этот жест заставляет моё редко бьющееся сердце сжаться, хотя для меня вовсе не свойственна такая сентиментальность.       Наверное, после общения с Павлом даже обычная человеческая вежливость начинает восприниматься, как роскошь. В конце концов, ещё несколько дней назад меня пытали, заставляя блевать собственным желудком, попутно унижая.       Александр тянет меня за собой, я послушно шагаю следом. Нет, его руки я совсем не представляю сжимающимися на своей шее.       — На самом деле, у меня немного корыстные планы на тебя, — говорит он, оборачиваясь через плечо, — хотел кое-что у тебя поспрашивать. Ну, про вампиров… ты не против?       Меня умиляет эта иллюзия свободы выбора, в которую, кажется, верит и он сам. Даже если бы я была против — я бы сказала, что нет. Ответы на вопросы — чрезвычайно низкая цена за расположение. Я готова на большее.       — Спрашивай, что хочешь, Александр, — улыбаюсь в ответ.       — Пожалуйста, зови меня Саша, — он открывает передо мной дверь, и лица касается приятный тёплый воздух.       Стоящий в сенях Павел бросает презрительный взгляд на наши сцепившиеся с Александром руки. Наверняка он уже мысленно прикидывает, сколько секунд понадобится мне, чтобы перегрызть Саше горло, однако, он молчит, пока его брат достойно выдерживает этот моральный натиск.       В чувствительный нос ударяет затхлый запах старой древесины и копоти, пол скрипит под ногами. Посреди единственной комнаты стоит почерневшая печь, которую старательно растапливает Анна, уже сняв с себя куртку. Под обтягивающей синей футболкой хорошо видны объёмные мышцы её рук и спины.       Немудрено, что Анатолий и Иван не сочли её самой слабой из отряда, как и ожидалось.       — Вот, проходи, — Александр жестом указывает на одну из криво сколоченных табуреток, окружающих самодельный деревянный стол справа от печи.       Я выпускаю его руку и с улыбкой присаживаюсь, пока Павел сверлит меня взглядом, заставляя ощущать себя гадюкой, которую несмышлёный ребёнок по глупости притащил в дом. Складываю ладони на колени, мельком оглядывая жилище: у стен стоят нары, застеленные дряхлыми матрасами, покрытыми пятнами неизвестного происхождения. Даже не знаю, где лучше спать: здесь или в тёмном углу кузова прямо на полу.       Надеюсь, отвращение на моём лице невозможно прочесть со стороны.       — Завтра с утра расставлю капканы, — Павел принимается раскладывать на столе консервы и жестяные вилки, — мясо почти кончилось, надо бы поймать пару зайцев.       — Почему завтра? — подаёт голос Анна, поправляя поленья внутри печи кочергой.       — Уже поздно, дотемна не успеем.       — Ни на что не намекаю, но у вас тут сидит суперхищник, — протягиваю я почти заигрывающе, — могу поймать вам зайцев, не придётся ждать. Если, конечно, выпустите меня ночью.       — Исключено, — Павел грубо прерывает меня.       — А, по-моему, идея заебись, — Анна поднимается и садится через одну табуретку от меня, — это вам всё равно, сколько трястись в дороге, а меня дома Лена ждёт. Чем быстрее стрельнем отсюда — тем лучше.       — Никаких ночных прогулок для принцессы, — Павел садится по соседству со мной, заранее отодвинувшись подальше, — вопрос закрыт.       Никто не спорит с ним. Анна только цокает языком и молча начинает трапезу, открыв вонючую банку. Александр шуршит чем-то в своём рюкзаке позади меня, а после присаживается напротив, держа в руках потрёпанный ежедневник и карандаш.       — Будешь брать у меня интервью? — я расплываюсь в довольной улыбке, показывая зубы, — это я люблю.       — Ну… вроде того, — чуть замешкавшись отвечает юноша, раскрывая страницы, — скажи, пожалуйста, сколько тебе лет?       — Разве можно задавать такие вопросы женщине? — наигранно возмущаюсь, но Александр замирает, а затем поднимает на меня широко раскрытые, полные неловкости глаза.       Я выдерживаю паузу, а затем начинаю заливисто смеяться. Вместе со мной, почти хрюкнув, коротко хихикает Анна.       — Я шучу, Алек… Саша, — он облегчённо выдыхает и расслабляется, — мне 30. Было. В 1975. Значит, сейчас…       — 80, — отвечает за меня Павел, не удосужившись даже как следует прожевать какое-то консервированное мясное месиво, — старуха.       Стреляю в него глазами, злобно сощурившись.       — Я похожа на старуху? — шиплю сквозь зубы.       Павел беспристрастно окидывает меня взглядом, всего на секунду отвлекаясь от ужина, после чего констатирует:       — Да.       И продолжает есть, как ни в чём ни бывало. Малолетний гадёныш.       Внутри всё вспыхивает от злости. О, я бы с удовольствием показала ему, на что способна эта "старуха". Прижала бы к полу, впилась зубами в шею, довела бы до дрожи одним только ядом, а потом заставила умолять не останавливаться.       Интересно, продолжал бы он после этого называть меня старухой? Павел даже не поднимает на меня глаз.       — Эм, ладно, — Александр прокашливается, возвращая внимание к себе, отчего я вынуждена стереть все признаки ярости со своего лица, — как тебя обратили? В смысле… при каких обстоятельствах?       В груди стреляет разряд электричества, и я на секунду оказываюсь там, в комнате с пожелтевшими обоями. Кажется, я слишком долго молчу. Улыбка успевает застыть на лице, прежде чем я изящным движением убираю волосы назад и вновь заговариваю:       — Я была парализована. 7 лет. Ничего ниже шеи не чувствовала, — краем глаза замечаю, как Павел на миг замирает, не донеся вилку до рта, — ну а потом в мою деревню пришли вампиры. Отец убил мою мать, а меня обратил.       Скулы сводит от напряжения.       — Правда, сначала он хотел уйти, бросив меня там одну. Умирать в собственном дерьме от голода и жажды. Но потом передумал, — я вновь возвращаю голосу непринуждённую интонацию.       — Мне жаль… — тихо произносит Саша, смотря на меня, как на жертву.       Я ненавижу, когда на меня смотрят так. С жалостью. Я вовсе не жалкая — больше нет.       — Брехня, — Павел утирает рот какой-то тряпкой, — такое слабое тело не выдержало бы обращения.       — Как видишь, я здесь, — едва могу говорить из-за сжатых челюстей. Вместо ответа охотник лишь задумчиво хмыкает, встаёт из-за стола и уходит в сени копошиться в вещах, принесённых из УАЗика.       На улице уже почти стемнело, тусклый свет с усилием пробивается через маленькое окошко, закрытое какой-то плотной плёнкой вместо стекла. Силы медленно возвращаются ко мне, даруя, наконец, спокойствие в теле. Скоро меня отправят обратно в кузов.       Павел возвращается спустя полминуты с какой-то флягой, на ходу откручивая крышку, садится на табуретку и делает глоток, запрокидывая голову. Его гортань подпрыгивает, и я опять ловлю себя на том, что пялюсь на его шею. Эти мысли в последние дни стали слишком навязчивыми. Значит, голод нарастает.       — Это алкоголь? — интересуюсь я.       — Я не пью на вылазках.       Он не врёт, я не чувствую запаха спирта, лишь какие-то травы. Может, для бодрости, но спрашивать не стану.       Саша уже собирается задать следующий вопрос, но Анна опережает его.       — А правда, что у вампиров не стоит?       Саша давится куском тушенки.       — Правда, — я расплываюсь в хищной улыбке, обнажая клыки.       — Во лохи, — Анна заливается басистым смехом.       — Так и есть. Поэтому вампирские женщины предпочитают человеческих мужчин, — я бросаю многозначительный взгляд на Павла, потому что знаю, что он сейчас смотрит на меня, и точно уверена, что его это взбесит.       Охотник сужает глаза и отхлёбывает ещё глоток из фляги, пока Саша что-то активно записывает в ежедневник. Я поворачиваюсь к нему.       — Ты очень любознательный, Саша. Ты мог бы учиться в городе. Стать учёным или медиком…       — И вампирской подстилкой, — громкий удар донышка металлической фляги о деревянную столешницу прерывает мою речь, — не забудь уточнить этот момент.       — Как грубо, — вновь поворачиваюсь к Павлу.       — Спроси-ка у неё вот что, — охотник нависает надо мной, поднявшись с табурета и упершись руками в край стола, — скольких людей она убила, прежде чем оказалась здесь?       В помещении воцаряется тишина. Я не свожу с него глаз, он делает то же. Кажется, что воздух между нами начинает вибрировать.       — Я цесаревна, а не палач, — почти плююсь словами, понимая, что этот вопрос ставит меня в крайне неловкое положение.       — Сомневаюсь, что Отец из доброты душевной обратил инвалидку и сделал её одной из наследниц престола, — Павел понижает голос, — места на царском троне бесплатно не раздают.       Еле сдерживаюсь, чтобы не добавить на его личико ещё пару шрамов.       — Для дикаря ты уж больно умный, — шиплю в ответ.       — Так ты ответишь? — охотник наклоняется ещё ниже.       Набираю в лёгкие побольше воздуха, поток ядовитых слов уже жжёт мне язык, но в разговор вклинивается Саша:       — Паша, зачем ты это делаешь? — впервые я вижу его злым, — зачем постоянно её провоцируешь?       — Она делает то же самое, ты не видишь?       — Она в плену!       — Ты дурак, если не понимаешь, что она просто пользуется тобой, — Павел повышает голос, но не сводит с меня глаз, — всеми нами. Ты слышишь, как она говорит о людях? Как о втором сорте. Они все такие. Всё их общество построено так, что, если ты человек — ты мусор.       — Ложь, — встреваю я, — любой человек может стать вампиром.       — Вот! — Павел почти утыкает указательный палец мне в лицо, — для вас быть человеком — это просто херовый промежуточный этап жизни.       — Разве не все хотели бы встать на вершину пищевой цепи?       Я правда не понимаю.       — Ты думаешь, ты вершина пищевой цепи? Ха! — он смеётся мне в лицо, — посмотри на себя, принцесса. Сидишь здесь, как псина на привязи, потому что звено пониже тебя обхитрило.       Я стискиваю зубы до скрежета. Под столом не видно, но я уже насквозь прорвала треники своими ногтями.       — Хочешь сказать, что ты бы не согласился жить вечно, быть сильным и молодым даже спустя сотни лет?       Он отвечает не так, как думаю я.       — Для чего мне вечная жизнь? Чтобы морально опуститься ниже плинтуса в поисках ярких ощущений и забыть, как быть человеком? Как ты?       — Я классная, и меня все любят, — бросаю я, даже не успевая подумать.       — Никто тебя не любит, потому что весь твой образ — ложь. А под ним ничего нет. Уверен, что ни одна живая душа даже не вступилась за тебя, когда Дмитрий тебя подставил.       Павел несколько секунд молчит, не отводя от меня глаз. Когда он снова говорит, напора в голосе уже почти нет.       — Лучше прожить короткую жизнь, но прожить её рядом с теми, кому на тебя не плевать.       Открываю рот. Закрываю рот, не придумав, что ответить. Мне нечего сказать, нечем уколоть его, потому что он прав. Меня никто не любит. По-настоящему. Народ любил не меня, а мои красивые речи, которые сочинял кто-то другой. Для Отца я всегда была просто инструментом. Даже доноры, приходящие ко мне почти каждый вечер, трахались со мной только потому, что были накачены ядом и потому что им платили за это.       Что ж, теперь ядом накачали меня. Наверное, Павел копил его всё то время, что молчал. С усилием стираю с лица всё лишнее, ощущая, как левый глаз предательски дёргается. Медленно поднимаюсь с табуретки, выпрямив спину, словно мне в позвоночник вставили спицу.       — Стемнело, — все взгляды за столом обращены на меня, но никто не решается нарушить тишину, — отведи меня в машину.