Глава 11. Зоя

      Ночь взаперти сегодня особенно тоскливая. Злюсь на то, что позволила себя задеть. Почему вообще меня зацепили слова этого варвара? Как будто я и до этого не знала, что меня никто не любит. Вообще-то мне всегда было на это плевать.       Часам к 2 ночи, как обычно, ко мне заходит заспанный Павел, чтобы ввести новый код. Я слишком погружена в свои мысли, так что просто подставляю ему шею, после чего он уходит. Мне начинает казаться, что мы находимся в неком подобии болезненного симбиоза, где каждый из нас хочет уничтожить второго, но не может, и вынужден, напротив, поддерживать жизнь.       До сих пор не понимаю, для чего именно меня везут в поселение.       Как только снаружи начинает светать, двери в кузов открываются, и я вновь вынуждена закрываться от слепящего дневного света руками, сидя на холодном полу и прижимая собственные колени к груди, как какая-то бездомная. Хотя, впрочем, почему «как»?       — Извини, — с особенным трепетом в голосе произносит Саша и протягивает мне что-то небольшое и чёрное.       Одной рукой старательно создаю себе подобие козырька над глазами, второй аккуратно принимаю принесённый предмет.       — Очки? — с удивлением обнаруживаю, вертя в руках металлическую оправу с затемнёнными стёклами.       — Я подумал, тебе с ними будет лучше, — Саша возвышается надо мной, но я не ощущаю на себе давления, — правда, кажется, это мужские…       Торопливо надеваю столь чудный подарок, глаза почти моментально расслабляются, вынуждая меня облегченно ухнуть, выпустив весь воздух из лёгких. Боль, опоясывающая мою голову от постоянного зажмуривания днём, отступает.       — Так намного лучше, — заключаю я, опуская руки и поднимая взгляд на Сашу, уголки моих губ дёргаются вверх.       Юноша отвечает мне своей самой очаровательной улыбкой.       — Там в зимовье целый чемодан с вещами, пойдёшь смотреть? — он кивает, оглядывая тряпки, в которые я одета, — Паша в прошлый раз ничего лучше не нашел в машине.       — Хочешь сказать, он не специально выбрал для меня самое стрёмное барахло? — я усмехаюсь.       — Хах! — Саша на секунду прикрывает рот рукой, — не сказать, конечно, что он сильно заморачивался…       — Даже обидно.       Юноша пожимает плечами, поджав губы.       — Это Паша. Ну так ты идёшь? — он протягивает мне руку, я протягиваю свою в ответ, Саша помогает мне подняться.       На свету особенно явно ощущается, что мне уже не мешало бы перекусить. Желудок сводит, как если бы я, будучи человеком, ничего не ела пару дней — вполне терпимо, но приятного мало. У меня есть ещё около трёх-четырёх суток, прежде чем я стану опасна из-за голода, а, значит, буду заперта в кузове без шанса даже на короткую прогулку. Нужно срочно придумать что-то: либо вырваться, наконец, из плена, либо найти крови. Первое отчего-то представляется мне маловероятным, ко всему прочему, мне всё ещё не с чем вернуться в Москву. Хотела бы я скитаться по тайге, изредка охотясь на попавшихся в поле зрения мятежников? Удовольствие весьма сомнительное.       В избе мне дают умыться и обтереться влажным полотенцем. Пока я с упоением раскидываю вещи, неаккуратно сложенные в старый кожаный чемодан с картой потёртостей и трещин снаружи, Саша болтает с Анной. Она громко смеётся и постоянно отпускает похабные и грубые комментарии по теме и не очень. Я почти хлопаю в ладоши, когда обнаруживаю среди кучи барахла вполне симпатичный белый сарафан с длинными рукавами и скромными рюшами. Не задумываясь, я скидываю с себя уродливые треники и рубаху, оставаясь полностью обнажённой.       — Зоя! — растерянно восклицает Саша, торопливо отворачиваясь. Его лицо и уши заливает краска.       — О как! Сашка, повезло тебе с утра! — Анна заливается гоготом, не особо смущённая моей наготой, — да и у меня, в принципе, тоже. Жалко, Пашка капканы расставляет.       — Ему уже показывала, — ехидничаю я, поправляя грудь в глубоком декольте, а затем принимаюсь разглаживать подол, почти достающий до пола, — не оценил.       Анна коротко цыкает.       — Ебанько. Да всё, Саш, она оделась, — девушка хлопает его по плечу, и лишь после этого он осмеливается вновь взглянуть на меня.       Саша бегло осматривает мой наряд, продолжая смущаться.       — Красиво. Но ты в следующий раз предупреждай, когда решишь раздеться, ладно?       — Зачем? Ты никогда не видел голых женщин? Или, может, ты никогда не видел таких красивых голых женщин?       Саша прокашливается себе в кулак, отводя глаза в сторону, отросшие пряди каштановых волос падают ему на лицо.       — Видел… в смысле… ты, конечно, очень красивая… — бедняга запинается на каждом слове, и это почти бальзам на мою израненную безразличием Павла душу, — но просто не делай так, хорошо?       Я закатываю глаза, упирая руки в бока. Многие люди придают излишнюю значимость наготе, хотя это всего лишь тело. Впрочем, если научиться этим пользоваться — всё становится намного проще. Хотя, признаться честно, Саша выглядит очаровательно, когда стесняется. На секунду задумываюсь о том, что могла бы как следует поиграться с ним, но быстро понимаю, что пытаться соблазнять его нет никакого смысла. Всё равно, что охотиться на зайца, угодившего в капкан, притворяясь, будто у него был шанс. Никакого сопротивления.       Немую сцену прерывает Павел, заходящий внутрь зимовья. Лёгок на помине. Он лишь мельком осматривает меня, едва заметно кривя рот. Невыносимый гадёныш.       Меня будто прошибает током. На мгновение до смешного хочется, чтобы он смутился хотя бы вполовину так же сильно, как его брат. Чтобы его взгляд хоть на секунду задержался на моём глубоком вырезе.       Но нет.       — Вы чем тут все занимаетесь? — строго спрашивает охотник, снимая с кривого гвоздя у двери какую-то шкуру.       Понимаю, что это старая, провонявшая затхлостью кроличья шуба, когда он протягивает её мне в руки.       — Ой, как мило, — ядовито выплёвываю я. После вчерашнего он бесит меня пуще прежнего, — стал переживать, что я замёрзну?       — Прикройся.       Я накидываю шубу на плечи с таким видом, будто это самое большое моё одолжение в жизни. Павел поворачивается к Саше, суя в зубы сигарету, пока я пытаюсь кое-как распутать свои волосы пальцами в попытке убрать нервозность.       — Идите соберите хворост с принцессой, растопка кончилась.       — А ты?       — УАЗу пизда походу, — констатирует охотник, — надо поковыряться. Давайте-давайте, — он подгоняет нас, маша руками в воздухе в направлении выхода, — идите.

***

      Около часа шатаемся по лесу вокруг зимовья, подбирая сучки и ветки с земли. Приятный аромат хвойной смолы щекочет нос. Где-то вверху изредка раздают причудливые звуки какие-то птицы, которых Саша почему-то узнаёт и с лёгкостью называет, увлечённо рассказывая о том, какой образ жизни они ведут и чем питаются. Мне интересно его слушать, хотя я никогда не увлекалась орнитологией или чем-то подобным. По правде говоря, у меня вообще не было увлечений, помимо праздной жизни. С перерывами на выполнение заданий от Отца, разумеется.       — Тебе не тяжело? — спрашивает Саша, оборачиваясь, и кивает на гору ветоши в моих руках.       — Они лёгкие, — я улыбаюсь.       — Хорошо, если станет тяжело — скажи.       — Почему ты так добр со мной? — неожиданно для самой себя задаю вопрос, мучивший меня всё это время.       Саша замирает, а после разворачивается ко мне. Его лицо смиренно расслаблено и печально, хоть губы и тронуты лёгкой улыбкой.       — Я просто люблю жизнь. Во всех её проявлениях. Разве она не прекрасна? — он задумчиво проводит ладонью по шершавому стволу дерева, крошки сухой коры осыпаются вниз, падая на покрытые мхом корневища.       — Ну насчёт всех проявлений я бы с тобой поспорила, — лукавлю, потому что в действительности я вообще не понимаю, о чём он говорит.       — Вот, например, вампиры. Это ведь тоже форма жизни, — он неторопливо поднимает глаза, легонько стуча указательным пальцем по собственным губам, — со своими особенностями. Разве это не интересно? Не завораживает? Так много различий, но так много схожего с людьми…       — Поэтому вы убиваете таких, как я? — саркастично выгибаю бровь.       Саша замолкает на несколько секунд.       — Мне это всё не нравится, Зоя. Правда.       — Боишься оставить брата? Он-то нас всех чудовищами считает, - не могу сказать, что он в корне неправ.       Саша тяжело вздыхает и заправляет волосы за ухо, серебристая серёжка в мочке тускло бликует от движения. Юноша принимается снова подбирать ветки с земли.       — Ты не поверишь, но на самом деле он хороший. Я думаю, ему это всё тоже не доставляет удовольствия.       — Да, ты прав, действительно не поверю, — ехидничаю я.       — Это он меня воспитал. Научил всему, когда наших родителей убили. Я тогда был совсем маленьким, даже не помню их, — в его голосе сквозит печаль настолько глубокая, что мне будто накидывают хомут на шею, — я думаю, он стал жёстким, потому что ему пришлось пройти через ад, которого я не помню.       — Что он тебе рассказывал? — интересуюсь я, стараясь выудить более подробную информацию.       Вдруг получится позже использовать её?       — Что на нашу деревню ночью напали вампиры и всех перебили, а он спрятался со мной на руках в погребе, поэтому его не нашли. Тогда шло оттеснение всех несогласных с властью в глубокую Сибирь.       Я замираю, стоя за спиной Саши вне поля его зрения.       — Не нашли?... — переспрашиваю абсолютно бездумно.       — Да, — он прокашливается, — а потом…       — Потом?...       Я жую свою губу.       — Шёл по тайге со мной на руках неделю, — он, наконец, поворачивается и передаёт очередную охапку сучков, стараясь не смотреть в мои глаза, — охотники нашли его, когда он уже был в отключке. Почти умер, но всё равно закрывал меня своей курткой.       Мир вокруг становится тише. Ветки в моих руках всё больнее впиваются в кожу ладоней. Я сглатываю и неглубоко, почти беззвучно вдыхаю, будто боясь спугнуть саму себя.       — Сколько тебе лет, Саша?       — 22, — отвечает он с недоумением в голосе, не понимая, к чему вопрос, — а что?       Он вновь оборачивается, сдвигая густые брови на переносице, и между ними пролегает неглубокая борозда.       На секунду я замираю, вглядываясь в его лицо. Скольжу глазами по родинкам на лбу и правой щеке, по тёмному пятнышку на правой радужке.       Такому же, как у Павла.       Поспешно натягиваю непринуждённую улыбку, ужаленная острой иглой догадки между лопаток.       — Выглядишь моложе, — я обнажаю зубы.       Саша скромно усмехается, умело отведённый мною от темы.       — Да, мне часто так говорят, — он кивает, — а…       Он собирается сказать что-то ещё, вернувшись в предыдущему разговору, но я перебиваю его в попытке направить диалог в другое русло.       — Ты вчера не успел задать все свои заготовленные вопросы, да?       — Не успел, — с сожалением отвечает Саша.       — Спроси сейчас, - надеюсь, его жажда знаний возьмёт верх.       Он протяжно мычит себе под нос, погружаясь в размышление и наклоняясь за новой порцией веток.       — Ну вот, например, тебе не жжёт распятие на шее?       Я разражаюсь звонким смехом. Это очень забавный стереотип о вампирах, примерно такой же, как сон в гробу.       — По-твоему, я проклята? Извини, но бога нет дома.       — Да, согласен, глупость спросил, — Саша, смущённо улыбаясь, передаёт мне собранные сучки, когда его взгляд ненадолго задерживается на моём лице, — а можно…       Он заминается.       — Можно потрогать твои клыки?       Я вскидываю брови, замерев на долю секунды.       — Можно, — приоткрываю рот, чтобы Саше было удобнее ощупать моё смертоносное оружие, дарованное самой природой.       Он протягивает к моему лицу руки и останавливается в 15-ти сантиметрах, одёргивая сам себя.       — Блин, извини, они грязные, — достаёт из кармана какую-то небольшую тряпочку и с особым усердием обтирает каждый палец в тщетной попытке дочиста убрать пыль и землю с кожи.       — Ничего страшного, — снисходительно говорю я и вновь приоткрываю рот, — это просто земля.       Подушечки его пальцев касаются моих заострённых зубов достаточно мягко, чтобы не пораниться. Саша наклоняется ближе и проводит по ним снизу вверх, разглядывая так, будто я музейный экспонат. Не задерживаясь в таком положении слишком долго, он неловко прячет руки в карманы.       — Очень красивые, — констатирует Саша.       Закрываю рот и расплываюсь в самой очаровательной улыбке, на которую только способна.       — Спасибо, Сашенька, — приподнимаю плечо, частично пряча лицо за густым коротким мехом кроличьей шубы.       Его щёки трогает румянец, Саша опускает глаза в землю, после чего с лица его сползает улыбка, и он совершенно буднично заявляет:       — Тебе бы лучше сбежать, Зоя.       — Я не…       — Я знаю, ты хочешь. Кто угодно на твоём месте хотел бы, — Саша прерывает заранее заготовленную мною ложь о том, что сбегать я не собираюсь. Закусываю губы, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга.       — Он не даст мне уйти, — заключаю я.       — Придумай что-то. Хочешь, я подыграю?       Округляю глаза и глотаю ртом воздух. Его искренность ударяет в поддых, и я почти сгибаюсь пополам.       — Саша…       — Паша думает, что я идиот, раз не вижу твоих… — замечаю, как он старательно подбирает слова, чтобы меня не задеть, но ему так и не удаётся, поэтому он просто продолжает, — я не идиот. Я знаю, что я слабое звено отряда. Я просто… знаешь, не хочу в этом участвовать.       На какое-то время вокруг воцаряется тишина. Только ветви елей шумят над головами, гонимые ветром где-то там, наверху. На свободе.       — Поэтому тебе лучше уйти, Зоя, — вновь повторяет Саша, — если только удастся снять этот ошейник — беги. Только, пожалуйста… не убивай никого.       Я гляжу на него, не моргая. Слишком сильный натиск размышлений грозится разнести мою черепную коробку на несколько частей. Всегда готовая выкручиваться, лгать и манипулировать, я оказываюсь совершенно не готова к тому, что говорит Саша.       К зимовью мы возвращаемся молча.

***

      Саша с Анной уходят за водой. Мне Павел идти с ними запрещает — слишком далеко, сработает датчик на ошейнике. Со всеми вытекающими. Сам он возится под УАЗом, уже по локоть измазавшись в машинном масле, и сквернословит себе под нос.       Некоторое время я наблюдаю за тем, как Павел почти по пояс скрывается под приподнятой домкратом буханкой. Он то тянется за одним инструментом, то за другим. Из-под машины слышатся грохот, шипящий мат и металлический звон. Он снова в расстегнутой куртке и с закатанными рукавами — то ли не хочет окончательно угробить верхнюю одежду маслом, то ли ему попросту жарко от физической работы. Скорее всего, и то и другое. Майка чуть задрана над линией брюк и оголяет часть рельефного живота, на котором растянулись чёрные полосы татуировок, уходящие под одежду. Поверх них, от пупка до ремня, дорожка редких тёмных волосков, густеющих ближе к низу.       Я ещё какое-то время наблюдаю за тем, как он возится с машиной, вспоминая рассказ Саши. Непроизвольно притоптываю ногой, а затем тихо, чтобы Павел не услышал, подкрадываюсь ближе. Так же беззвучно взбираюсь на капот, ложась на местами порыжевший, покрытый болотной краской металл животом и свешиваю голову к земле.       УАЗик едва заметно качается под моим весом. Несколько секунд ничего не происходит. Потом из-под машины резко высовывается Павел. Наши лица оказываются в 30 сантиметрах друг от друга, мои кудри ниспадают на его плечи, задевая украшенную чёрными узорами кожу самыми кончиками.       — Твою мать! — шипит он себе под нос, дёргаясь от неожиданности и сжимая в руке разводной ключ, но я не вижу страха в его глазах.       — Что сломалось? — растягиваю рот в хищной улыбке. Павел шумно выдыхает, на мгновение прикрывая глаза.       — Тебе честно ответить? — Он залезает обратно под машину, отчего его голос начинает звучать глухо.       — Попробуй, — я кладу подбородок на сцепленные в замок пальцы рук.       — В душе не ебу. Толян был механиком. Ты его убила.       Закатываю глаза. Сколько можно это припоминать?       — Он плохо себя вёл.       Выдерживаю паузу, разглядывая выступающие вены на оголённой полоске живота Павла, и мой рот непроизвольно наполняется вязкой слюной. Горло сдавливает от досады: где я так согрешила, что не могу позволить себе впиться в его горячую молодую плоть, когда она так близко, прямо у меня под носом?       Ладно, возможно, я много где и довольно часто грешила.       — Ну теперь хотя бы понятно, почему он столько бухал, — наигранно печально продолжаю я, принимаясь тщательно осматривать свои поломанные ногти.       — Блядь поганая!       Что-то с грохотом падает на землю, и следом из-под капота вылетает разводной ключ. Павел очень забавный, когда бесится, даже если не из-за меня, а из-за сломанного автомобиля. Поразительно, что с таким темпераментом ему большую часть времени удаётся быть настолько холодным.       — Раз тебе всё равно нечем заняться — подай ключ на 17.       —Волшебное слово?       Слышу, как охотник тяжело вздыхает.       — Подай, пожалуйста, ключ на 17.       Видимо, он слишком занят ремонтом, чтобы препираться и спорить со мной. Это было даже слишком легко. Спрыгиваю с капота и подхожу к небольшому чемоданчику с инструментами, доставшимися Павлу то ли от прадеда, то ли от мамонтов, и со скорбью обнаруживаю, что понятия не имею, что значит ключ на 17.       — Ну? — требовательный голос Павла доносится из-под УАЗика.       — Эм… а какая из этих одинаковых железок «ключ на 17»?       — Там, блядь, написано «17»!       Раздуваю ноздри от злости, рычу себе под нос и огрызаюсь сквозь зубы, не оборачиваясь:       — Это дерьмо настолько старое, что, если там и были надписи, они уже нахрен все стёрлись. Тебе напомнить, что ты взял в плен не автослесаря, а цесаревну?       — Не ори, — я почти вздрагиваю, когда слышу Павла прямо у себя над ухом.       Бросаю на него взгляд поверх темных очков, не понимая, как он сумел так быстро и тихо подойти. Горький резкий запах машинного масла с примесью бензина, исходящий от охотника, почти перебивает все остальные.       — Вот, смотри, — Павел берёт в вымазанные чёрным руки один из металлических ключей и тычет пальцем в основание рожка, — видишь выбитые цифры?       Я внимательно вглядываюсь в поверхность железки, изъеденную мелкими рытвинами.       — 13.       — Да. Под гайку 13 миллиметров, — он берёт ключ побольше, положив предыдущий на место, — а этот?       — 17, — отвечаю, как следует приглядевшись, — под гайку 17 миллиметров?       Я могла бы прямо сейчас схватить первый попавшийся и врезать ему, пробив висок.       — Молодец!       Каждый раз, когда он снимает куртку и оказывается рядом со мной, я чувствую, как от его тела исходит жар. Поднимаю глаза и вглядываюсь в его лицо. Мысленно скольжу по выступающим скулам, по линии челюсти, по чуть горбатому носу с острым тонким кончиком. И шраму.       — Откуда он? — тяну к лицу Павла руку, но он мягко отводит её в сторону.       Я не решаюсь спросить напрямую, хотя сомнения терзают меня с мучительной силой. Боюсь, что если догадки окажутся верны — он либо сразу меня прикончит, либо поблагодарит и отправит восвояси. Проверять я пока не готова.       — Осколок, — холодно заключает охотник и направляется обратно.       Я почти уверена, что это он.       Павел едва успевает снова залезть под машину, как ошейник на мне начинает истошно вопить. Он дёргается, забыв о днище прямо над головой, и с глухим звоном впечатывается в него лбом. Я с трудом сдерживаю издевательский смешок, прикрыв рот ладонью.       — Блядь! — охотник выругивается и трёт кожу на лице, оставляя на ней чёрные масляные следы.       По обыкновению поворачиваюсь к нему спиной, убирая волосы в стороны, пока Павел вводит неизвестные мне цифры на устройстве.       — Ты сегодня больно разговорчивый. Чувствуешь себя виноватым за то, что вчера обидел меня?       Он не отвечает, только отгибает ворот шубы, едва задевая щекочет кожу на моей шее своими пальцами, а потом больно дёргает какой-то волосок.       — Ай! — я вскрикиваю.       — Извини, сейчас… — Павел бубнит себе под нос и принимается неожиданно аккуратно вытягивать намотавшиеся и спутавшиеся на ошейнике пряди.       Вдоль позвоночника пробегают мурашки. Не думала, что эти руки способны касаться так осторожно. Он даже не отдергивает их от меня, словно от кипятка.       — Я перегнул вчера, — выдыхаемый им горячий воздух касается моего уха, — но свои слова назад брать не буду.       Так и думала. Нужно пользоваться его скромным раскаянием за свой поганый язык, пока есть возможность. Есть шанс, что завтра он встанет не с той ноги и снова решит бесконечно тыкать в меня дулом винтовки.       На дороге у зимовья показываются Саша с Анной, несущие канистры с водой. Запыхавшиеся, взъерошенные, они тяжело дышат ртами, когда тащат их в избу, проминая ботинками мох и опавшие еловые иголки на земле.       — Херовые новости, Паша, — Анна ставит канистры на пол в сенях и хмурится, — на дорогу метрах в двухстах отсюда грохнулось огромное дерево. Придётся либо пилить, либо объезжать. Время потеряем.       Я многозначительно переглядываюсь с Павлом.       — Ну, если что, — растягиваю губы в улыбке, — предложение выпустить меня ночью всё ещё в силе. Пока я ещё в состоянии сдвинуть с места что-то достаточно тяжёлое.       Полуоскал так и остаётся висеть на моём лице.       Весь остаток отряда выжидающе пялится то на меня, то на Павла. Он не отвечает сразу. Только смотрит на меня так пристально, словно пытается найти подвох раньше, чем я успею его как следует спланировать.