Глава 12. Зоя

Уважаемые читатели! К этой главе доступны иллюстрации: https://t.me/morrimur/6474 И https://t.me/morrimur/6488       Таёжный воздух после заката ощущается совершенно иначе. Тусклый лунный свет мягко касается верхушек елей и сосен, блёклыми серебристыми пятнами падая на мёрзлую землю.       Я следую за Анной, освещающей пустынную лесовозную дорогу ярким эллипсом ручного фонаря, позади меня шагают Саша и Павел с бесконечно брякающей винтовкой.       Наверняка со стороны меня саму уже впору принять за дикарку: волосы растрёпаны, босые ноги измазаны в грязи, подол сарафана выглядит ненамного лучше. Кутаюсь в криво пошитую шубу — ночь сегодня особенно холодная.       Через пару минут на пути встаёт завалившийся на тропу ствол сосны диаметром не меньше метра. Да, такую махину пилить и растаскивать в стороны пришлось бы всю ночь.       Подойдя к упавшему дереву вплотную, Саша аккуратно опускает старую бензопилу на землю, приседает на корточки и принимается шарить глазами по стволу, ощупывая ладонями в свете фонаря и стуча по древесине костяшками пальцев. Исследовав таким образом почти всю часть, лежащую на дороге, он, наконец, заключает:       — Здесь.       Не понимаю, чем они занимаются, но подмечаю, что в этом месте кора выглядит чуть иначе, чем на остальном стволе — будто дерево надломило и повредило само себя во время падения.       Павел тянет руку себе под куртку в район поясницы и вытаскивает оттуда небольшой топор, протягивая его Саше.       — Наруби клинья.       Юноша кивает, уверенно берёт в руки орудие и отходит чуть в сторону, ища что-то на земле. Павел достаёт из заднего кармана брюк мятую пачку сигарет, поддёргивает одну большим пальцем вверх и вытаскивает, зажав зубами. Чиркает спичкой, на мгновение освещая своё лицо оранжевой вспышкой, и раскуривается. Затем снимает с плеча винтовку и передаёт её Анне. Плотно обхватывает ручку бензопилы, упирается одной ногой в ствол дерева, и принимается резко дёргать стартер.       — Сука, — бубнит он себе под нос, прежде чем с четвертого рывка пила, наконец, заводится.       Павел слегка прижимает курок газа, цепь с металлическим свистом пробегает по шине. Охотник недовольно морщится.       — Туповата, — сигарета покачивается в его губах в такт произносимым словам. Он бросает короткий взгляд на массивный ствол, — и маловата. Свети, — командует он Анне.       Громкое жужжание пилы режет мой чувствительный слух, когда цепь с отвратительным визгом вгрызается в древесину сверху. Позади слышатся короткие удары топора, запах смолы почти перебивает все остальные. Я зажимаю уши руками, наблюдая, как Павел выверенными движениями использует инструмент. Шина утопает под корой, продвинувшись примерно на 15 сантиметров, а затем пила начинает звучать много натужнее, чем до этого. Охотник отпускает газ и бросает взгляд мне за спину, откуда выходит Саша, протягивая брату свежевыбитые клинья и топор. Павел без промедлений усаживает деревяшки в распил тонкой стороной вперёд и принимается методично вбивать их обухом, из глубины ствола слышится тихий хруст. Из-под шины вылетает густой веер светло-жёлтых опилок, когда охотник вновь давит на газ. Он морщится и чуть отклоняет лицо в сторону, чтобы стружка не попала в его глаза. Тлеющий кончик сигареты в зубах то становится ярче, то вновь тускнеет. Сделав пропил до упора, Павел бросает газ, выпускает изо рта почти докуренную до фильтра сигарету и тушит её массивной подошвой, втаптывая в мох.       — И что, всё? — спрашиваю я, выгибая бровь.       Охотник задерживает на мне взгляд, полный недоумения. Видимо, я спросила очередную глупость, совершенно не разбираясь в этих дикарских занятиях. Пространство вновь заполняется громким визгом, когда Павел погружает зубья пилы в древесину сбоку.       За годы жизни в роли цесаревны я привыкла к опрятным надушенным чиновникам в выстиранных и выглаженных костюмах рядом с собой, а не перепачканным с ног до головы варварам. В какой-то степени досадно, что сейчас я не могу оторвать от него глаз. Есть нечто опасно-притягательное в человеке, который настолько уверенно что-то подчиняет себе. Похожее чувство возникает, когда наблюдаешь за крупным хищником во время охоты. Таких особенно приятно должно быть ломать и делать послушными.       Павел снова давит на газ и продолжает погружать лезвие в дерево, доводя боковой пропил до верхнего. Проходит несколько долгих минут, охотник то и дело прерывается, чтобы поправить клинья. Затем ловко перепрыгивает через поваленный ствол, вновь упирается в него одной ногой и откидывает со лба лезущие в глаза пряди волос.       Когда третий пропил почти завершён, внизу ствола остаётся лишь скромная перемычка нетронутой древесины. Клинья уже заметно распирают разрез. Из глубины дерева доносится сухой крак, и тогда Павел ещё раз даёт полный газ, а потом резко отпускает курок. Перемычка не выдерживает нагрузки и с громким треском рвётся вдоль естественной трещины.       — Сможешь сдвинуть? — Павел настолько тяжело дышит, отчаянно встряхивая кисти, что я не слышу в его голосе ни капли привычного пренебрежения.       Внимательно оглядываю половину массивного ствола. Не знаю, сколько он весит, так что нужно проверить руками. Подхожу ближе и хватаюсь обеими за основание толстой отломанной ветви, пару раз дёргая её на себя, напрягаясь. Дерево едва заметно вздрагивает, но остаётся лежать на месте. Тяжёлое.       — Ну что вы стоите? Помогайте, — оглядываюсь на всех присутствующих, — толкайте с обратной стороны, я вам не Геракл.       Павел коротко переглядывается с Анной и Сашей. Охотница ставит фонарь на землю так, чтобы свет падал вдоль дороги.       — Давайте, упёрлись, — трое принимаются толкать ствол, стоя напротив меня.       Дёргаю махину на себя, земля под деревом начинает жалобно скрипеть. Не нахожу упора — пятки проваливаются, поглощаемые мхом и опавшими иглами.       — Ещё! — кричит Анна, и они втроём с Сашей и Павлом снова толкают.       Я опять дёргаю, крепко вцепившись в ветку и сдирая слой кожи с ладоней. Шиплю себе под нос, ноги всё глубже уходят под землю, пока, наконец, не утыкаются в промёрзший твёрдый слой. Сосна медленно сдвигается с места, оставляя под собой глубокую борозду, сучки и ветки громко трещат.       Ещё рывок — и ствол продвигается примерно на полметра.       — Хорош, — голос Павла звучит глухо, охотники отлипают от сосны, почти задыхаясь от усилий.       Но я только вошла во вкус. Кто я такая, чтобы не сдвинуть это сраное полено?       Утробный рык прошивает мою грудь вибрацией, впиваюсь правой рукой в древесину, кора с треском лопается под натиском моих пальцев, мышцы спины и рук воют от напряжения. Мои ноги по щиколотку под землей. Я дёргаю ствол на себя изо всех сил, и он с оглушительным скрежетом съезжает с дороги в придорожный овраг, ломая молодой ельник.       Шумно выдыхаю, встряхивая руки. Ладони изодраны в кровь, но уже начинают регенерировать. С глухим чавканьем вытаскиваю увязшие ноги на поверхность, тряся ими в тщетных попытках избавиться от чёрной грязи, а затем поднимаю глаза.       Весь отряд молча смотрит на меня, затем Анна тихо присвистывает.       — Обалдеть, — почти шёпотом протягивает Саша, его глаза полны восторга.       Павел по обыкновению молчит. Его взгляд медленно скользит от меня к глубокой борозде, прорезавшей дорогу, затем — к стволу, лежащему уже в овраге, а затем возвращается назад. Он сдвигает брови, и между ними собирается неглубокая складка.       — Так что… - я потираю ладони, разок прихлопнув ими, — поймать вам пару зайцев?

***

      Один конец верёвки наматывается на шершавую засохшую ветку, второй затягивается петлёй на задних лапах зайца, которому я гуманно свернула шею минут 5 назад. Вторая тушка повторяет ту же судьбу. Саша и Анна старательно топят печь в избе, чтобы одежда, постиранная вечером, успела высохнуть к утреннему отъезду.       — Иди в кузов, — велит Павел, выкладывая из кармана нож с коротким острым лезвием на пень прямо перед собой.       — Я заслужила чашку заячьей крови? — растягиваю рот в своей излюбленной улыбке.       Павел оглядывает меня одновременно с отвращением и снисхождением.       — Я принесу, — он закатывает рукава широкой пожелтевшей от старости рубахи.       Позади нас горит костёр, жар от него греет достаточно, чтобы стоять без верхней одежды, но я остаюсь в шубе — ней я чувствую себя спокойнее.       — Можно я просто подожду тут? Обещаю, потом уйду.       Охотник шумно вздыхает.       — Ладно, — он поливает руки водой из бутылки, пенит мыло и смывает его на землю.       Лезвие ножа поблёскивает в свете огня, когда Павел делает глубокий разрез на шее первого зайца. Кровь густым потоком вырывается наружу и стекает прямиком в подставленную под тушку миску. В нос ударяет металлический запах, я сглатываю.       — Разве вас насыщает кровь животных? — охотник плавными движениями массирует пушистое тельце, помогая алой жидкости выйти.       Я пожимаю плечами.       — Лучше, чем ничего, — заглядываю в глаза Павлу, стараясь не слишком вызывающе пялиться на бордовые капли, заполняющие глиняную ёмкость, — так для чего вы везёте меня в поселение? Выуживать какую-то правительственную информацию?       Вторая тушка повторяет судьбу первой. Руки Павла становятся красными почти до запястий. Мой желудок болезненно сжимается.       — Тебе сказали: приедешь — узнаешь, — он избегает зрительного контакта.       — Ты знаешь, я не люблю сюрпризы, — язвлю и сцепляю руки за спиной, чтобы Павел вдруг не увидел, как побелели мои костяшки пальцев от напряжения.       Он молчит какое-то время, а затем выдаёт:       — Да мне всё равно, — в его голосе нет привычной жёсткости. Просто сухая констатация факта.       — О, ты такой жестокий, — я хищно щурюсь       — Забавно слышать это от вампирши, — Павел вынимает миску из-под тушки и протягивает мне, лишь мельком взглянув.       Не хочет смотреть, как я делаю это.       Принимаю миску как могу неспешно, хотя внутри меня уже всё клокочет. Кончики пальцев моей левой руки мимолётно касаются запачканных кровью пальцев Павла.       — Разве не твои товарищи неделю назад наставили на тебя твою же винтовку ради наживы, предварительно отдав Сашу на съедение? — я осушаю посудину за 3 крупных шумных глотка, — не припомню в их ртах клыков.       Временное облегчение расслабляет моё тело, я прикрываю глаза от удовольствия. Это ненадолго. Час — и я снова буду голодна. Всё равно, что выпить несколько литров воды в попытке обмануть желудок. Капля крови стекает из уголка моих губ, щекоча подбородок.       Павел делает надрезы вокруг скакательных суставов, а затем глубже погружает лезвие в тушу, оставляя алую борозду, соединяющую обе лапы. Ещё несколько умелых взмахов лезвием — и он, поддев шкуру окровавленными пальцами, снимает её, словно чулок, доходя до головы.       — Не все люди такие, — заключает, наконец, охотник.       Первая тушка плюхается на пень. Павел одним резким ударом отделяет голову и передние лапы зайца от тела, прежде чем повернуть тело брюхом кверху. Суставный хруст эхом звучит в моих ушах.       — Не все вампиры такие, как я, — снова пялюсь на его методичные движения руками.       Он так увлечён процессом, что даже не замечает этого. Наверняка, он делал это уже сотни или тысячи раз. Мой желудок снова сжимается — странно. Я смачиваю губы слюной, спешно облизав их, за секунду до того, как Павел бросает на меня многозначительный взгляд. Он хочет что-то сказать, приоткрывает рот, но вместо слов лишь коротко качает головой, а затем вновь возвращается к зайцу.       Брюшина расходится под острием ножа, обнажая блестящие в языках пламени внутренности. Пальцы Павла утопают в чавкающем влажном месиве. Хлюпающие звуки заполняют пространство, когда он принимается вытаскивать органы, сбрасывая непригодные в мешок у себя под ногами. Пляшущие от костра тени то поглощают, то вновь отпускают его окровавленные руки, аккуратно захватывающие желчный пузырь — нельзя, чтобы он лопнул.       Мясо испортится.       Узел в солнечном сплетении затягивается всё туже, меня начинает мелко потряхивать. Я не моргаю, просто пожираю глазами представшую перед моим взором картину, веки едва заметно подрагивают от напряжения, рот заполняется слюной — не успеваю её сглатывать.       Павел как следует обхватывает скользкие кишки, вытягивая наружу, и отправляет их в мусор. Моё воображение живо рисует, как эти длинные в алых разводах пальцы с таким же влажным хлюпающим звуком погружаются в….       Охотник протягивает руку ко мне, намереваясь забрать пустую миску. Моё сердце гулко ударяется в груди, почти болезненно, после чего спазмирующий узел с грохотом падает в низ живота. Между ног разливается тепло, подобно раскалённому железу. Одним резким движением я хватаю Павла за запястье. Глиняная плошка с оглушительным звоном разбивается о землю.       Он в недоумении заглядывает мне в глаза, тянет руку назад, но тщетно — я лишь сильнее затягиваю тиски. После такого хвата у людей остаются синяки. Медленно склоняюсь к ним, не разрывая зрительного контакта, и приоткрываю рот.       На лице Павла мелькает что-то… Растерянность? Когда я высовываю мокрый язык и проскальзываю им между широко расставленными пальцами, жадно слизывая кровь.             Медленно, почти смакуя, уделяя внимание каждой костяшке: один сустав, второй, третий.       Он вздрагивает и в какой-то момент перестаёт сопротивляться. Глаза Павла широко распахнуты, пламя бликует в них, когда я втягиваю два его пальца в рот, мягко обхватывая их губами. Из моей груди вырывается низкий вибрирующий стон, глаза на мгновение сами собой закатываются, когда я всасываю солёную кровь в свою глотку.       — Блядь! — будто очнувшись, Павел резко выдёргивает руку и тут же хватается ею за ошейник, с силой дёргая вперёд.       Я без сопротивления падаю перед ним на колени, охотник натягивает механизм на моей шее так, что почти душит им.       — Что за хуйня, Зоя?! — вскрикивает Павел, лицо его перекошено от злости и отвращения, — сука, ты больная психопатка!       Каждое слово из его рта — почти яростный плевок в меня. Холодное лезвие разделочного ножа касается моей кожи прямо под линией челюсти.       — Давай, Паша, — хрипло шиплю я, стиснув зубы в хищном оскале.       Внутри меня всё клокочет. Снова вцепляюсь ему в руку — ту, что держит нож, и начинаю тянуть на себя.       — Воткни его поглубже, — острие погружается в мою плоть на несколько миллиметров, — может тогда я, наконец, успокоюсь?       Он отчаянно пытается удержать контроль, но моя рука сильнее. Его пальцы дрожат. Жгучая боль пронзает мою шею. С губ срывается стон, я прикрываю глаза, утопая в извращенном облегчении. Павел остервенело отталкивает меня так, что я заваливаюсь спиной на землю и начинаю в каком-то неистовстве хохотать, то и дело закашливаясь и хватаясь за горло.       Если это и есть безумие — оно оказывается удивительно приятным. Павел с омерзением и особым усилием встряхивает кисти, а потом хватает стоящую рядом винтовку и направляет ствол на меня.       — Пошла на хер, долбанутая, — цедит он сквозь зубы, металл трещит под его руками, — вставай! Сейчас же!       Продолжая смеяться, я встаю на четвереньки и подползаю ближе к охотнику, собирая влажным языком остатки крови вокруг своего рта. Палец Павла угрожающе ложится на спусковой крючок, когда вдруг откуда-то из густых зарослей я слышу шорох.       — Стой, — я опасливо оборачиваюсь, моментально переключая внимание на появившуюся извне угрозу, — здесь кто-то есть.       Снова шорох. Уже ближе. Торопливо поднимаюсь на ноги, озираясь по сторонам. Павел отворачивает от меня дуло винтовки — тоже услышал. Я верчу головой, но незваный гость перемещается слишком быстро.       — Это не человек, — тихо проговариваю, напряжённо сощурившись.       Пригибаю колени, готовая к атаке, когда между елей справа от Павла раздаётся звук сломанной ветви. Между стволов елей на мгновение вспыхивает металлический отблеск. Я срываюсь с места, закрывая собой охотника, когда оглушающий выстрел ломает тишину ночной тайги. Пуля прошивает мой живот, разрывая мышцы и органы.        Позже приходит боль.