Глава 15. Зоя

      Всё-таки ушёл. Что ж, я бы усомнилась в здравости своего рассудка, если бы он позволил себе остаться. Нет, такие бьются, царапаются и брыкаются до последнего, не в силах договориться сами с собой.       Провожу языком по солёным от крови губам — как я и предполагала, это было вкуснее всего на свете. Абсолютно особенно. Паша…       Надеюсь, когда он придёт в себя, он оценит мою нежность в его отношении. Первый раз всегда должен быть приятным, ласковым и трепетным, иначе захотел бы кто-то повторить снова? А я очень рассчитываю на это.       Касаюсь пальцем алой капли, стекающей по подбородку, и растираю её между подушечек, заворожённо глядя на красные разводы. Внутри что-то переворачивается. Он дал себя укусить. Сам. Подумать только! Признаться честно, мне было почти физически больно отрываться от него. И когда я пила его, и когда он начал стонать подо мной. Особенно тогда. Я могла бы пустить в него меньше яда. Могла, но не захотела.       Не могу сдержать довольный смешок. Надеюсь, он как следует проспится и снова вернётся ко мне, пускай даже не для того, чтобы вновь угостить своей горячей кровью. Забавно выходит: час или два назад он собирался прострелить мне башку. Одному Богу известно, что в голове у этого дикаря.       Он ведь собирался меня отпустить.       Чёрт. Тогда придётся оставить его. Недовольно цыкаю. Меня вообще не должно это волновать, моя главная цель — вернуться в Москву и почивать на лаврах после разоблачения Дмитрия.       Раны на моём теле начинают медленно затягиваться — достаточно для того, чтобы почувствовать себя куда лучше, чем было, но я всё ещё голодна. Может, если бы я укусила ещё и Сашу, я бы наелась. Но это было бы последнее, что мне довелось сделать в своей жизни, а я не настолько опрометчива.       Сажусь на холодный металлический пол, невольно видя перед глазами дрожащего подо мной Пашу. Вспоминаю, как он сжал моё тело своими руками. Мне очень понравилось несмотря на то, что этот говнюк постоянно меня унижает, бьёт и тычет в лицо своей долбанной винтовкой. Возможно, именно из-за этого. Впрочем, у меня всегда были странные вкусы. Вероятно оттого, что жестокость пробуждает во мне хоть что-то.       Я не помню, каково это: чувствовать в полной мере.

***

      Проходят примерно сутки прежде, чем Паша решает, наконец, навестить меня в кузове. Первые секунды он вообще не смотрит на меня. Замечательно, значит, вчерашнее оставило неизгладимое впечатление.       — Выспался? — ехидничаю я, поднимаясь на ноги.       Охотник смеряет меня взглядом, полным напускного отвращения.       — Издеваешься? — винтовка на его плече громко клацает, когда Паша дёргано поправляет её.       — Вовсе нет, — нагибаюсь вниз, подхватывая валяющийся на полу пистолет, — ты вчера забыл, так торопился сбежать.       Синяки, привычно пролегающие под его усталыми серыми глазами, сегодня чуть менее глубокие и тёмные. По моим прикидкам, он проспал часов 12.       Рассчитываю, что он в хорошем настроении и отпустит меня прямо сейчас, сняв, наконец, эту взрывоопасную дрянь с моей шеи.       Охотник перехватывает протянутое мною оружие и прячет за пояс.       — Надеюсь, тебе стало лучше, — сухой голос отдаётся от стен УАЗа тихим эхом.       — О, Паша, — уголки рта растягиваются в улыбке, я хищно облизываюсь, томно оглядывая его с ног до головы, — ты даже не представляешь, насколько хорошо я себя чувствую. Чёрт, я почти кончила, когда ты начал стонать. А когда ты сжал мои бёдра... помнишь?       В глазах его вспыхивает гнев, но он ведёт себя сдержанно. Даже обидно — мне слишком нравится его бесить. Только пару раз дёрнувшиеся на челюсти желваки выдают его негодование.       — Это было не по-настоящему.       — Ещё скажи, что тебе не понравилось, — я прищуриваюсь и кокетливо прижимаю плечо, покрытое мягким кроличьим мехом, к своей щеке.       — Конечно, мне не понравилось, — не верю своим ушам, он говорит это так холодно и уверенно.       Упёртый осёл. Он врёт. Или нет?       Я обиженно дую губы и закатываю глаза, а Паша потирает переносицу двумя пальцами, на мгновение зажмурившись, после чего произносит:       — Ты поедешь в Москву, — мои ладони почти соприкасаются в довольном хлопке, когда охотник на мгновение замолкает, а затем добавляет, — и я еду с тобой.       Улыбка моментально сползает с моего лица, и я вопросительно выгибаю бровь. Должно быть, это какая-то шутка.       — Что, прости?       — Ты слышала. К концу дня пересечём федеральную трассу, на той стороне стоит несколько машин. Пересядем в одну из них, поедем назад к границе.       Из меня вырывается короткий нервный смешок.       — УАЗ недостаточно презентабельный для города? — всё ещё думаю, что это какой-то глупый прикол.       — С тобой еду я. Только я. Остальные едут в поселение, — лицо охотника спокойно, как гладь лесного озера в погожий день.       Я разражаюсь заливистым смехом, прикрывая рот ладонью и запрокидывая голову назад.       — Ты свихнулся? Какая Москва? Для чего?       — Ты проведёшь меня через границу, Зоя. Приведёшь меня к Дмитрию, а я вышибу ему мозги. За то, что он сделал с моей жизнью, — он делает шаг ко мне, — с нашей с Сашей жизнью. С жизнью всех тех, кого он забрал.       Указательным пальцем смахиваю слезу с уголка глаза.       — Ты собираешься убить Дмитрия? — снова не могу сдержать смех, — молю, скажи, что ты шутишь, Паша.       Пытаюсь отыскать в его взгляде, устремлённом на меня, какой-то намек на сомнение или хотя бы веселье, но, кажется, он серьёзно.       — Как, по-твоему, я должна это сделать? Как представляешь себе?! Протащить через границу дикаря? — мне уже не смешно, — ещё и привести тебя к Дмитрию. С оружием! Ты рехнулся?! Когда ты успел так отупеть?!       Паша делает ко мне ещё несколько тяжёлых шагов, пол отзывается низкой вибраций на прикосновения массивной подошвы. Я вынужденно отступаю назад.       — Придётся что-то придумать, принцесса, — последнее он шипит сквозь зубы особенно ядовито.       — Нет, — мотаю головой, — я не буду в этом участвовать. Если хочешь самоубиться на почве ссоры с младшим братиком — не надо тянуть меня за собой!       Глаза Паши сужаются, в них плещется едкость, моя спина упирается в стену кузова, когда охотник угрожающе нависает надо мной, сократив между нами расстояние до нескольких сантиметров. В нос ударяет смолистый запах, смешанный с потом и бензином. Я уже почти ощущаю его чем-то родным.       — Не лезь не в своё дело, кровососка, — слова его звучат размеренно и оттого ещё более жёстко.       — Получается, что это не такое уж не моё дело, — если он думает, что я испугаюсь и отвернусь — он ошибается.       Мне даже нравится, что он так зол и так близко. И это ощущение его горячего дыхания на коже лица.       Рука охотника мягко касается проклятого устройства на моей шее.       — Я не сниму его, пока мы не пересечём границу.       Мысленно прокручиваю варианты, в которых избавляюсь от Паши сразу же, как только он снимет эту дрянь с меня, или когда это сделают сапёры. До самого Дмитрия вряд ли я буду добираться со взрывчаткой вместо ожерелья.       — О, и да, — продолжает охотник, будто залезая в мою голову, — если вдруг я по какой-то нелепой случайности пропаду — мои друзья из Свободных Земель, уж поверь, найдут способ отправить запись с нагрудной камеры Виктора твоему Отцу.       Меня будто прошибает током, я округляю глаза, брови сами собой ползут вверх.       — Забыл сказать, что мы её сняли с его тела. Думаю, на ней прекрасно видно, как ты закрываешь собой мятежника от пули. И как потом помогаешь расправиться со своим соплеменником. Как считаешь, это подпортит твою политическую карьеру?       Его слова сочатся ядом. Гадёныш. Мерзкий червь. Он явно доволен собой в этот самый момент, пока я неотрывно гляжу в его глаза, напряжённо думая, что мне теперь делать с этим дерьмом. А счастье было так близко.       — Ты уже рассказал о своём гениальном плане Саше? — я снова натягиваю на лицо улыбку, — что собираешься оставить его круглым сиротой? И ради чего? Паша в ответ лишь усмехается.       — Не твоё дело.       — Значит, нет, — постукиваю по свой губе кончиком пальца в задумчивом жесте, — может, мне его обрадовать?       — И что, по-твоему, он должен будет сделать? Уговорить ехать дальше?       — Возможно, — я обнажаю клыки.       — Ты если так сильно мечтаешь стать лабораторной крысой для тестирования вакцины — только скажи. Я с радостью твою мечту исполню.       Я дёргаюсь и сдвигаю брови на переносице.       — Какая к чёрту вакцина?! Ты бредишь?       Паша делает от меня шаг назад, а я скрещиваю руки на груди, пытаясь заполнить внезапно образовавшуюся холодную пустоту.       — По-твоему, для чего нам везти живую упыриху в поселение? — он делает паузу, ища в моих глазах понимание, но я лишь хлопаю ресницами, не веря своим ушам, — мы разрабатываем вакцину от вампиризма. И ты должна была стать следующей подопытной.       — Никакой вакцины нет, — парирую я, чувствуя, что снова проигрываю.       — Пока нет, — охотник шумно выдыхает, опуская глаза в пол, — так что ты выберешь?       Он издевается. Это выбор без выбора. Я оскаливаюсь.       — Какой же ты…       — Какой? — он прерывает меня на полуслове, — такой же, как ты? Кажется, мы играем по одним и тем же правилам.       — Ты же хотел меня отпустить, — почти перехожу на шепот.       — Ты слишком конченая, чтобы тебя просто так отпускать. А я держу тебя в узде.       Я думала… нет, я была уверена, что после укуса он станет ко мне теплее, ласковее, что он возжелает меня или хотя бы станет снисходительнее, но нет. Всё вышло с точностью до наоборот. Он лишь сильнее разозлился сам на себя и снова стал меня ненавидеть. Прекращал ли он?... в какой-то момент мне показалось, что да. Всего на секунду.       Меня почему-то это страшно бесит. Или… расстраивает?       — Ну да, — злобно шиплю я сквозь сжатые зубы, противно скрипя голосом и театрально жестикулируя, — Зоя, прикрой меня своим телом, Зоя, отхвати за меня пару ударов по морде. Зоя, поваляйся на земле, как бездомная, посиди на цепи, как псина, а потом, Зоя, протащи меня через границу, чтобы я грохнул твоего ублюдка брата. Ах, да, чуть не забыл!       Набираю в лёгкие побольше воздуха и повышаю голос. Я в бешенстве. Что этот кретин о себе думает?       — Это тебе в благодарность за то, что спасла меня, когда я был мелким говнюком!       — Пошла ты, Зоя, — сталь в голосе Паши бьёт меня хлыстом, оставляя за собой рассечённые полосы. Резко, быстро, безжалостно, — ты меня не спасла, а бросила умирать. Разницу чуешь? Или ты слишком бесчувственная сука для того, чтобы такое понять?       У этого разукрашенного варвара удивительная способность затыкать мне рот, потому что я в очередной раз не нахожу, что ответить на его грубость. Мелкая дрожь прокатывается по телу, я страстно желаю оторвать его голову прямо сейчас и насадить на вилы. В таком виде я бы с удовольствием привезла его в Москву. Гадёныш прижал меня со всех сторон.       Паша лишь довольно кивает головой, непринуждённо направляясь к выходу и оставляя меня, пожираемую яростью, в одиночестве.       — Увидимся, — двери кузова с лязгом захлопываются.

***

      Оставшийся день УАЗик по обыкновению трясётся по ухабам и рытвинам, а я сижу на полу в тёмном кузове, совершенно не понимая, как мне вылезти из этой передряги без серьезных последствий. Какое же дерьмо. Решил сдохнуть сам и прихватить меня с собой. Даже не попросил нормально, сразу начал с шантажа.       Что ж, думаю, он понимал, что иначе я не соглашусь. Это достойно уважения. И желание надавать ему по роже. Нужно придумать, как избавиться от этого дикаря и как можно скорее.       В кабине все едут молча, Саша не разговаривает с братом со вчерашнего дня. Вероятно, скоро его ожидает сюрприз. Неизвестно только, приятный или нет. Хотя, думаю, Саша слишком добрый и наивный для того, чтобы радоваться почти преднамеренному самоубийству Паши, пускай они и в ссоре.       В мгновение что-то меняется, заставляя меня отвлечься от мыслей. Дорога. Она стала почти ровной. Кажется, мы выехали на федеральную трассу.       — Блядь! — вскрик Анны нарушает тишину, — мародёры! Сука, Паша, гони!       Колёса визжат, в неистовстве прокручиваясь по старому асфальту, когда охотник давит на газ. Я по инерции падаю на колени, больно ударяясь ладонями о пол. Не успеваю ничего понять — мощный толчок заставляет УАЗик дёрнуться, и я заваливаюсь на бок, скользя к противоположному углу. Держаться здесь не за что.       — Сука, уроды ебаные, стреляй по ним! — кричит Паша, резко выворачивая руль.       Чувствую себя неваляшкой, катающейся по полу, пока ещё один удар не переворачивает машину на полном ходу.       На секунду перестаю соображать, больно ударившись головой о стену. Кое-как поднимаюсь на четвереньки и обнаруживаю, что лежу на бывшем потолке УАЗа. Крутануло на 180 градусов. Отбрасываю кудри с лица назад и, хватаясь за стенку, поднимаюсь на ноги. Колени саднят, но, вроде, ничего не сломано. Снаружи слышатся выстрелы, крики, какая-то суета, когда двери в кузов распахиваются, и в них я вижу Пашу с винтовкой наперевес. Поначалу он выглядит собранным, но спустя мгновение я замечаю в его глазах испуг, когда он опускает свой взгляд…       На мою шею.       Не разрывая зрительного контакта, я ощупываю то место, куда он пялится, выпучив глаза.       Ничего нет. Ошейника нет.       Растягиваю рот в хищном оскале, когда Паша в моменте тянется к винтовке, освещаемый в темноте красным светом горящих фар. Выстрелить он не успеет.       Разбегаюсь, цепляюсь за какую-то металлическую перекладину, раскачиваясь, и с размаху сшибаю его ногами, больно ударяя в солнечное сплетение. Во мне достаточно сил, чтобы он отлетел назад на несколько метров, выронив оружие.       Винтовка с грохотом откатывается к обочине, а я приземляюсь, пружиня в коленях. Паша спешно поднимается, хватаясь за ушибленную грудь, когда я угрожающе медленно приближаюсь к нему. Весь мир сужается лишь до нас двоих, и мне совершенно плевать, что позади нас сейчас гремит перестрелка.       — Допрыгался, зайчик, — почти ласково мурлычу я, хотя, наверняка, выгляжу вовсе не мило.       Паша очевидно застигнут врасплох, я вижу это в его испуганном и растерянном взгляде. Правильно, пусть боится. Потому что я очень, очень зла на него.       Кулак летит мне прямо в лицо, когда я подхожу вплотную, но я перехватываю его и отвешиваю Паше звонкую пощёчину. Боюсь, если ударю сильнее — сразу сломаю челюсть. Его голова коротко дергается, и он отшатывается в сторону, пока я продолжаю наступать. На треснутой губе Паши выступает кровь.       Алая вспышка, отражённая от ножа в его руке, привлекает моё внимание, когда охотник заносит лезвие. Я снова блокирую атаку. В конце концов, больно хватаюсь за его запястье и заламываю конечность после того, как ему все же удается разок полоснуть меня по предплечью. Оружие выскальзывает из цепких пальцев Паши и брякается вниз, я отпинываю нож в сторону одним резким движением.       Без промедлений бью ногой, целясь в колени, чтобы он потерял равновесие, один удар он пропускает, но от второго резво уклоняется и, чуть хромая, отбегает в сторону.       Охотник косится на винтовку.       — О, нет, даже не думай, — я устрашающе ухмыляюсь и срываюсь с места одновременно с ним.       Он почти подхватывает оружие с дороги, когда я снова сшибаю его с ног, и мы вместе летим в придорожный овраг, попутно собирая все ветки, камни и кочки. Несколько раз Паша бьёт меня по лицу, но я почти ничего не чувствую, охваченная каким-то животным безумием этой схватки. В какой-то момент я цепляюсь за корягу, позволяя охотнику скатиться чуть дальше. Когда он грохается спиной на плоский влажный камень, припорошённый снегом, я медленно спускаюсь к нему, шурша опавшими иголками под босыми ногами.       Паша пытается подняться, не смотря на сильные ушибы, но я оказываюсь рядом слишком быстро и ставлю ступню ему на грудь, прижимая к земле. Он только болезненно ухает, не в силах оказать сопротивление. Думаю, он прилично приложился затылком.       Опираюсь локтями на своё колено, склонившись к охотнику, трижды коротко цокаю языком и покачав указательным пальцем прямо перед его лицом спрашиваю:       — Далеко собрался? — седлаю его, с упоением наблюдая ужас в его глазах. Его рука тянется к булыжнику. Надеется, что, ударив меня в висок, сможет сбежать?       Какой наивный. Замахиваюсь и отвешиваю ему ещё одну пощечину, сравнимую по силе с ударом кулака в челюсть. Паша мычит что-то нечленораздельное, теряя ориентацию в пространстве на какое-то время. Пользуясь моментом перехватываю его руку и вжимаю в почву, отводя в сторону и вверх.       Меня веселит и раззадоривает его беспомощность. Кладу пальцы на его щёки с обеих сторон, с силой надавливая и наклоняя голову влево, а затем льну к его шее и шепчу в самое ухо:       — И кто теперь кого держит в узде, охотник?       Паша не отвечает.       Чувствую, как его мелко трясёт подо мной, и не могу сдержать довольного смеха. Раскрываю рот пошире, скользя языком по его горячей влажной коже, ощущая его бешеное сердцебиение и солоноватый привкус на губах. Он шумно сглатывает, пытается сбросить меня, больно хватая пальцами свободной руки за бёдра, но я никуда не уйду.       В какой-то момент я почти не сдерживаюсь, собираясь вонзить в него свои клыки, но нашу идиллию прерывает очередной громкий выстрел и крик.       — Паша! Где ты?! — обеспокоенный голос Саши звучит глухо откуда-то сверху, едва перебивая звуки выстрелов.       Я замираю, будто вернувшись в реальность. На нас… нет. На них ведь напали.       — Зоя, пожалуйста, — хрипит Паша, едва шевеля сжатым ртом.       Пожалуйста?       Я тут же отрываюсь от шеи и заглядываю в его глаза, ловя в них едва заметные далёкие красные отблески. Ночь сегодня безлунная. Выжидающе смотрю, заведённая его обращением.       — Убей меня, если хочешь, — он почти шепчет, ослабляя свою хватку, — прошу, только спаси Сашу. Их же сейчас…       — Ох, — я выпускаю из тисков лицо охотника и прикладываю ладонь к своей груди, принимаясь теребить распятие, — ты просишь о помощи? Меня?       Вторая рука ложится на перепачканную и раскрасневшуюся от ссадин щёку. Я нежно оглаживаю его кожу большим пальцем.       Паша не отвечает, лишь молча кивает, обречённо глядя на меня. Я облизываюсь, закусываю губу, вновь склоняясь к нему, и подношу своё ухо к его рту, замерев в паре сантиметров.       — Повтори это ещё раз.       Если бы моё сердце билось достаточно часто, я бы сказала, что прямо сейчас оно замерло. Но в моей груди и без того тишина большую часть времени.       — Пожалуйста, Зоя, помоги, — его горячее дыхание скользит по моей мочке.       Я вздрагиваю, вдоль позвоночника пробегают мурашки. Поднимаюсь на ноги и бросаю на охотника самый снисходительный взгляд сверху вниз, на который только способна.       — Я не собиралась тебя убивать. За кого ты меня держишь? — усмехаюсь за мгновение до того, как рвануть обратно наверх.       Напавшие мародёры вне всяких сомнений не ожидают, что в кузове мятежников прячется голодная вампирша. Так что моё появление рядом с ними выглядит весьма эффектно. Четверо мужчин разных комплекций и возрастов, ведущих огонь из-за потрёпанного временем внедорожника, поначалу даже не замечают меня, когда я оказываюсь в смертельной близости. Пользуясь моментом, я жадно впиваюсь одному из них в глотку, разрывая мягкие ткани и хрящи. В рот потоком хлещет горячая кровь, когда я зубами вырываю его гортань. Стоящий рядом с ним перекашивается от ужаса, когда видит, как я сплевываю ломаные куски плоти на землю и улыбаюсь в хищном оскале. Мародёр устремляет дуло ружья прямо в меня, но я прикрываюсь телом его товарища, попутно выпивая столько крови, сколько могу, ненадолго задерживаясь на месте.       Валю с ног второго, бью его затылком о старый растрескавшийся асфальт несколько раз, пока кровавое месиво из осколков черепа и мозгов не начинает вытекать наружу, а затем впиваюсь в его сонную артерию, всасывая в себя как можно больше жидкости.       Заметив меня, оставшиеся мародёры разбегаются в стороны, забыв о своей изначальной цели, но им уже не уйти. Я с презрением отбрасываю искалеченное тело под ноги и в каком-то безумном смертельном танце нагоняю добычу.                   Третьего я хватаю, свесившись с еловой ветви. Хотел удрать через лес — какой глупец. Сворачиваю ему шею и пью, пока последний, четвертый, в ужасе пытается завести машину, чтобы спастись.       Я изрядно пьяна, но не пропадать же крови зря. Что ж, и для последнего я найду место в своём желудке. Литры алой гущи наполняют меня блаженной силой, которой я уже так давно не ощущала.       Кладу руки на стекло внедорожника, меня и последнего оставшегося в живых мародера отделяет друг от друга только тонкий лист стекла. Скольжу кистями вниз, оставляя за собой красные разводы и улыбаюсь во все зубы. Он что-то кричит из салона, резко хватается за ружьё и палит мне в голову. Я уворачиваюсь, но дробь сносит мне половину лица.       Не проблема. Она почти моментально отрастает обратно, покрываясь новыми слоями мышц и кожи, лишь разжигая во мне огонь пульсирующей болью. Мужчина истошно орёт, когда я выволакиваю его за грудки наружу, в мясо рассекая спину осколками стекла, торчащими из разбитого окна. Кажется, он стреляет в меня ещё несколько раз из пистолета, припрятанного в кобуре под рёбрами, а я лишь смеюсь ему в лицо. Вокруг тела мародёра растекаются багровые ручейки из порезанной плоти. Нельзя терять время, иначе есть будет нечего. Я впиваюсь в его шею, он болезненно кряхтит и булькает, захлёбываясь собственной кровью. Скоро его страдания кончатся.       Почему-то именно в этот момент я поднимаю глаза. Напротив стоит Паша. Нас разделяет всего несколько метров.       Он смотрит на меня…       Как на чудовище.       Я замираю. С тёмного неба падают редкие снежинки, мерцая в свете фар.       Он наставляет на меня винтовку. Делает это с таким видом, будто это последний шанс выжить. Но я не собиралась его убивать. Никого из них.       Отрываюсь от мародера, не допив. Тело безвольно ухается на землю, когда я откидываю его назад. Я абсолютно вся в крови выше пояса и ниже глаз. Встаю в полный рост, глядя на Пашу исподлобья, и на какой-то момент мне даже становится стыдно за свой внешний вид. Мне почему-то совсем не нравится, что он видит меня такой. Принимаюсь вытирать рот тыльной стороной ладони, хотя головой понимаю, что это бесполезно, я только размазываю юшку из стороны в сторону.       К нам подбегают Саша с Анной. Она ранена в плечо, но не смертельно. В их глазах я вижу почти тот же ужас, что и в глазах Паши.       Нет, в его он какой-то иной. Словно он только что увидел, как его милая домашняя кошка разодрала, играясь, пищащую мышку и как следует насладилась её предсмертной агонией.       Я вся сжимаюсь, переводя взгляд то на Сашу, то на Анну, а затем вновь возвращаясь к Паше. В воздухе висит густой запах железа.       — Я не трону вас, — наконец, выдавливаю из себя.       Мне стоит огромных усилий вести себя нормально, потому что от количества выпитого у меня помутился рассудок. Похоже на алкогольное опьянение у людей, но немного иначе. Я не хочу пугать отряд ещё больше.       — Спасибо, — тихо проговаривает Саша, стараясь держать тон ровным.       Аня только молча кивает. Наверное, в знак благодарности. Она по обыкновению скупа на слова, сейчас особенно, ошарашенная представшей перед ней картиной. Не каждый день увидишь зверски растерзанных руками вампира людей. Особенно, если учесть то, что этот вампир совсем недавно сидел с вами за одним столом.       Позади слышу какое-то копошение. Моментально среагировав уворачиваюсь от пули, выпущенную в меня умирающим мародёром, валяющимся на асфальте в луже собственной крови. Я усмехаюсь себе под нос. Пронзительный крик Паши не даёт мне насладиться моментом:       — Саша!!!       Оборачиваюсь. Охотник держит младшего брата под руки, а тот, закатив глаза, уже не стоит на ногах и заваливается на спину. На его животе расползается багровое пятно, пачкая серую куртку.       — Нет, нет, нет! — Паша кричит, укладывая Сашу на землю.       Анна, как может, пытается зажать рану, но задета артерия. Я смотрю на них завороженно, мир вокруг будто замирает.       — Неси бинты! — вопит Паша, срывая голос.       Охотница дергается с места и бежит к машине.       — Он умирает, — констатирую я, подойдя ближе.       — Заткнись!!!       Так кричат люди в полном отчаянии. Как звери, угодившие в капкан в ожидании своей неизбежной участи.       — Ещё есть время.       — Что?... — охотник поднимает на меня недоумевающий взгляд. В его глазах стоят слёзы. Что-то болезненно скручивается у меня в животн от этого зрелища.       — Ты меня понял, — стараюсь говорить как можно холоднее. Ни к чему ему видеть, что я тоже лишилась всякого равновесия.       — Нет. Нет! — он трясёт Сашу, но тот ему уже не отвечает. Рот его приоткрыт, лицо стремительно бледнеет.       — Нет времени на пререкания. Решай быстрее.       — Ты… — Паша утирает слёзы тыльной стороной ладони, — сука.       Я не принимаю очередное оскорбление из уст Паши на свой счёт. Анна возвращается из перевёрнутого УАЗика, сжимая в руках бинты. Но по её взгляду я вижу, что она уже всё поняла — эти тряпки бесполезны. Охотница смотрит на Пашу. Он молчит, только пялится на меня со смесью ненависти и нестерпимой всепоглощающей боли.       Ему придётся сделать выбор. И ни один из них ему не понравится. Он сглатывает и переводит взгляд на Сашу, уходящего на его руках. Когда он отвечает, его голос дрожит:       — Я согласен, — вижу, как тяжело даются ему эти слова.       Без промедлений опускаюсь на колени рядом и аккуратно поднимаю куртку и свитер под ней вверх, оголяя рану на животе. Кладу одну руку Саше на сердце: пульс еле-еле ощущается. Он на грани. Набираю в рот побольше слюны, а затем густым плевком отправляю её прямо в окровавленную дыру, проталкивая поглубже указательным пальцем. Обратным движением выковыриваю пулю с чавкающим звуком и отбрасываю её на асфальт, кусочек свинца тихо брякает на снежной перине.       Сашу начинает мелко потряхивать спустя несколько секунд. Хорошо. Значит, успели. Теперь остается лишь надеяться, что его тело откажется достаточно сильным, чтобы пережить обращение. Паша тихо плачет, прижимая брата к себе.       Анна пытается успокоить его, приобняв за плечи и что-то бормоча под нос, пока я беззвучно пячусь, обделённая вниманием охотников, и ухожу в заросли, теряясь в тенях. Когда Паша, наконец, начинает говорить что-то про поселение и вакцину, я уже слышу лишь обрывки фраз, убегая прочь по ночной безмолвной тайге.