Глава 3. Мираль

      Ночь в степи всегда тревожна. То хищник близко подойдет, не страшась костров и людских запахов. То вихри поднимутся лютые, принося издалека первую предзимью стыль — только и успевай укрыться шкурой да спрятать лицо в тканом вороте башлыка, лишь бы в глаза колкой земли не насыпало, лишь бы грудь не раздирал сухой кашель. А случается ночь тихая, мертвая, стоячая. Ни движения, ни шороха, аж в ушах выть начинает. Словно ты уже там, во владениях мира Теней.       Но эту ночь Ярхэй провел и вовсе без сна. Лежал, завернувшись в плащ там же, у догоревшего костра, чувствовал, как крутит усталость все тело злыми жгутами. Да никак не проваливался в небытие. Мысли скакали шально по воспоминаниям подобно дурным косулям, били копытцами по сознанию, выдирая из спасительной дремы, заставляли хмуриться, ворчать, ждать запоздалого рассвета. Чтобы поднять отряд раньше времени и вновь мчать вперед, в Брезей, да поскорее. Неспокойно было Ярхэю и от плена товарищей, и от тяготившего все сильнее обещания, которое оплетало руки конскими веревками, не давало схватить верный меч и вызволить воинов силой. Истово желал он этого, да не мог. Серчал и торопился.       Едва посерело на небе, Ярхэй поднялся с земли и отряхнулся. Нет больше проку лежать, раз сон не одолел. Ополоснет лицо в жалком ручье, что вился умирающим полозом по мелким камням меж покатых спин холмов, и можно будить отряд. Он скинул с плеч плащ и зашагал к воде, привычно обводя временный лагерь придирчивым взглядом. Без шатров все на виду, по головам пересчитать легко: спят еще, набираются сил. Все двенадцать человек из его отряда были на месте. Одной пришлой девицы не нашлось.       Ярхэй нахмурился и огляделся внимательнее. Неужто сбежала, упрямо понадеявшись в одиночку добраться до далекого Ронстэда? Но нет, куртка лежала на бараньей шкуре, конь пегий все так же дремал в стороне от других, расседланный и сытый, котомка с девичьими вещами прижата камнем. Только самой девицы не видать, как и ее простенького лука. Явно не по нужде с оружием отправилась.       Ярхэй пригляделся к едва освещенной предрассветной серью земле и различил мелкие, легкие следы — такие никто из его воинов не оставит, все слыли крепкими, рослыми, тренированными. Следы семенили мягко, уверенно, уводили прочь от лагеря, к голым невысоким холмам. Ярхэй пошел по ним и проверил кинжал у бедра. От предательской стрелы не убережет, зато глотку перерезать успеет. Шагать бесшумно, незаметно, коварно Ярхэй научился много весен назад. Когда понял, что или он изловчится быть незримым, или останется голодным. Охотиться, распугивая зверье и птицу шорохами, что черпать воду растопыренными пальцами. Жизнь сурова, выживает лишь хитрый и умелый. Да и урок мучительных, бесконечных дней, когда и травы было не пожевать, Ярхэй усвоил крепко. Ноги приноровились ступать легко, прощупывать любую песчинку или ветку, что могла выдать его. Тело позволяло только скупые, выверенные движения, ни лишнего поворота, ни ненужного наклона.       Поэтому он не удивился, что девица его не услышала, когда взгляд отыскал ее среди невысоких валунов пригнувшейся к земле, притаившейся с луком наизготовку. А вот то, куда она целилась, заставило остановившегося Ярхэя беззвучно усмехнуться. Третьим пока еще живым существом оказался молодой и неопытный корсак, беспечно обнюхивающий опустевшие сурочьи норки. Видать, отбился от своих, степные лисицы не захаживали в эти места, где вились людские тропы. А этот несмышленый зверек и вовсе намеревался обустроить себе нору, расширив оставленное сурком жилище.       Но коварная стрела девицы целилась прямо в корсака, и Ярхэй, замерший каменной глыбой, с любопытством взирал на удивительную картину. С чего ей вздумалось охотиться в предрассветный час? Вчера ее по-братски накормили, ничем не обидели, обещались до отчего дому доставить целехонькой. Никак все же запасается провиантом для похода в Ронстэд? Что ж, Ярхэю было занятно посмотреть, на что годна рука девицы. Попадет ли в суетливого и юркого зверя, когда их разделяет уйма шагов и серая муть?       Ярхэй отпустил бы тетиву куда раньше, нельзя столько выжидать, рискуя остаться без пропитания. Но Уэль, хоть и позволила корсаку пяток раз сменить позицию, все же разжала пальцы, и стрела с тонким свистом взрезала сперва воздух, а следом и серо-палевый бок встрепенувшего уши зверька. Долго ждала, а вот подстрелила неплохо — через ребра в самое сердце. Корсак не мучился, взвился да и завалился бездыханный.       Тут и Ярхэй не сдержался, усмехнулся уж в полный голос, отчего Уэль встревоженно обернулась, хватаясь за новую стрелу в колчане за спиной, но тотчас опуская руки. Признала предводителя. Он ступил ближе и смерил ее пристальным взглядом.       — Добротный выстрел, иноземка. Тренировалась в охоте, или плохо накормили мы тебя?       На миг потупилась, перемещая лук на плечо, пригладила пшеничную прядь, выбившуюся из узла на затылке, но выдохнула решительно и упрямо.       — Не хочу нахлебничать в твоем отряде, Ярхэй. Я и сама могу себя прокормить. И до Ронстэда дошла бы одна, зря помешал ты мне.       Ярхэй шумно фыркнул, не одобряя и не разделяя услышанного, но не желая начинать новый день после бессонной ночи со споров. Хотел уже развернуться и направиться, наконец, к ручью, но помешкал и спросил:       — Кто учил тебя стрелять, Уэль-ла? Дочь рода землепашцев, — не без сарказма уточнил напоследок.       — Отец учил, — охотно отозвалась девица, но Ярхэй заметил, как вместе с ответом вырвалась тоска, подобно бабочке задевшая ее дыхание и заставившая выдать себя.       — Не доучил, значит, — подтвердил Ярхэй, слегка кивая и давно ничему не удивляясь, разве что человеческому горю, коему смысла и вовсе не было.       — Не успел, — еще тише произнесла девица и, расправив плечи, глянула в лицо Ярхэю — почтительно, бесстрашно, ничуть не замечая его искалеченного глаза. — Но, как видишь, я и стреляю, и охочусь. И на камнях корсак лежит, а не тощий солонгой. Всех твоих воинов не накормит, но пускай это будет моей лептой в твое гостеприимство.       Ярхэй сощурился въедливо на эту слишком уж покладистую речь и прошагал к убитому зверьку. Молодняк, немногим жирнее пары-тройки солонгоев, которыми девица попеняла. Да и за радушие не от сердца благодарит. Ее домой возвращают, под опустевшую крышу, не дают ехать навстречу с правителем Ронстэда. Хотя не заупрямься она вчера, все бы порешали уже давно, лицом к лицу. Что ж, учить жизни Ярхэй умел исправно.       Он поднял корсака за шкирку, выдернул рывком тонкую стрелу и, вернувшись к девице, протянул трофей.       — Подстрелила, разделывай. Твоя добыча. Дам время до отправления в путь.       Помедлил мгновение. Наблюдал за ответной реакцией. Коли поразить его хотела своими умениями и притупить бдительность, то ничего у нее не выйдет. Все женщины сурового горного Ронстэда и стреляли не хуже мужчин, и добычу доставали со скальных уступов, и смело тягали туши подбитых туров и яков. Их же и разделывали да готовили на семью, на род, на общину. А у брезейцев все иначе было устроено. Женщины больше по домам сидели, мальцов воспитывали, кафтаны расшивали и плоды народившиеся заготавливали впрок. Никто им серьезное оружие в руки не давал, охотиться не выпускал да относился, как к хрупким ланям, должным лишь радовать глаз красотой и нежностью и ласкать гордость и тщеславие за нахождение рядом с дивом дивным. Что вообще взять с брезейки?       А эта хоть и одета скромно — под снятой теперь курткой обнаружилась простая тканая кофта без узоров и вышивок, — и волосы свои пшеничные смешно прятала в узле на затылке, да все равно тростинка тростинкой. А туда же, охотницей прикинулась. Подстрелить мелкого и глупого корсака в Ронстэде и ребенок сможет, едва научится с луком управляться. А поди повстречался бы ей голодный ирбис, и стала бы ему сама отменным обедом.       Но Уэль спокойно приняла из его рук мертвого зверька и стрелу, глянула на него с готовностью и зачем-то кивнула.       — Я успею, — заявила уверенно и упорхнула в сторону лагеря тихим всполохом света, рассеявшегося от ее позолоченной первым лучом макушки.       Ярхэй поглядел вслед и тряхнул головой, скидывая за плечо туго выплетенные еще вчера косы. Зашагал к ручью, умывался шумно, яростно, раздраженно. И чего ей не сиделось в сытом, березовом Брезее? Счастлив тот, у кого есть отчий дом. У кого не просто теплый угол да мягкая подушка под щекой. А свой род. Свои устои. Где тебя принимают и не перекраивают подобно конской упряжи, должной служить теперь поводьями для мощного и задумчивого яка. Не счесть разов, когда Ярхэю приходилось забывать все то, чему учил его родной Шеларду, во что верили отцы и отцы отцов, что рассказывали в долгих песнях матери и сестры. Переступать через себя, чтобы приняли хоть где-то. Но жертвы порой пусты и напрасны, не всякий народ готов видеть среди своих чужака. Не тот говор, не тот разрез глаз, не тот лук. Кто не понимал юного еще Янарджи, кто серчал от его невольных воззваний к Судьбе, веруя совсем в иные силы, кто выбивал охотничий нож из смуглой руки коварным ударом хитро кованного меча.       А в Брезее тогда и вовсе вышло паршиво. Знал бы, не сунулся за бревенчатые врата из крепкого ясеня, обошел бы широкой дугой гиблое поселение, не купился бы на сытость да достаток, коими веяло от добротных стен, клубистых столбов дыма из очагов да ленивого мычания с заливных лугов близ полноводного берега.       И не сопровождал бы раненого Мираля до дома, не переступал бы высокого порога богато сложенного терема, не вдыхал бы дразнящих ароматов сытной похлебки, сладкой выпечки и неведомых доселе блюд, выставленных ради безродного спасителя на длинном дощатом столе. Молчал бы задумчивым сомом, ничего бы не говорил о себе взволнованной и благодарной хозяйке дома, что расшивала мужу кафтаны, а в тот вечер отпаивала его травами да обмазывала кровавые ссадины хитрыми снадобьями. А его, Янарджи — как дорогого гостя да спасителя — усаживала к трапезе, спрашивала и кивала так заботливо, почти по-матерински, благодарила и стелила мягкий тюфяк в отдельной каморке, пахнущей просушенной древесиной, полевыми ромашками и спокойствием.       Не ждал бы тогда Янарджи утра, изможденно проспав на чужой чистой постели, впервые за долгие луны под крышей над головой. Уйти бы сразу, пролезть в оконце, протиснув в него широко натянутый на шелардский манер лук да бежать прочь, сразу в леса, к скалам, через унылую и стылую степь, броситься бы навстречу далеким и строгим горам, куда Янарджи попал спустя полную весну скитаний и нашел там таких же оборванных и голодных изгнанников из разных краев. Знал бы говор Судьбы, ничего бы с ним не приключилось тогда в Брезее. Но Тьма способна шептать чужими устами, оборачиваться Судьбой, пряча свои черные, гнилые лики за улыбками, добрым словом и благодарностью.       Никто наутро не будил Янарджи, дали отоспаться скитальцу вдоволь, а как проснулся да вышел во двор умыться, позвали в светелку потчевать да беседовать. Сам Мираль сидел не во главе стола, а рядом, как с равным, хоть и не ведал об иноземце еще почти ничего. И жена его, светловолосая и скромная Суранель, смотрела тепло, с сочувствием, да знай подкладывала добавкой наваристые кусочки забитого утром же телка.       — Ты спас меня вчера от погибели, — произнес Мираль, старательно припоминая чуждый говор. — В чем нужда твоя, Янарджи? Проси, все сделаю. Всем отплачу.       Янарджи нахмурился и почесал непривычно лохматые патлы на затылке. Не милы ему благодарности. Но и скитаться без дела опостылело, пора вновь обрести если не дом, то хотя бы кров. Если не утраченный край, семью и друзей, то хотя бы пристанище и возможность трудиться.       — Я не для того помогал, чтобы ты должен мне был, — мотнул головой Янарджи и отодвинул глиняную тарелку — не пристало жевать за серьезной беседой. — Наши пути случайно пересеклись. Не я, так земляки твои вызволили бы тебя из опутавшего стремени, до стен поселения недалече было. Но если правда помочь мне в ответ желаешь… Идти мне некуда. Подскажи, кому пригодится в Брезее пара крепких рук, да где можно остаться ночевать. Могу и охотиться, и лошадей объезжать молодых, и любую тяжелую работу в амбаре делать.       Янарджи приготовился ко всякому ответу. Ему ли не знать, как не любили в любом новом краю иноземцев! И собирался с отказом забрать котомку да оружие и снова двинуть в путь в тщетных поисках места, где смог бы жить дальше. Но Мираль отчего-то переглянулся с Суранель решительным взглядом, на что та ахнула и затрепетала, но перечить не посмела, лишь дыхание затаила и смотрела на обоих испуганной ласточкой, попавшей случайно в сети птицелова.       — Благородна просьба твоя, Янарджи, — изрек, наконец, Мираль. — Я бы дал тебе ладного коня, хороший кафтан и мешок денег. А ты работать хочешь. Но не могу я тебе в этом помочь. Гости, сколько пожелаешь. Но Брезей не оставляет жить и трудиться чужих.       Янарджи криво усмехнулся, услышав привычное, знакомое, звучавшее на разный лад и говор уйму раз, куда бы он ни пытался прибиться. Уперся ладонями в край стола, намереваясь подняться, и спокойно кивнул.       — Тогда спасибо за ночлег и вкусную трапезу. Живите в достатке и под защитой Судьбы. А мне пора.       — Постой! — Мираль успел перехватить его за жилистое запястье и со всей серьезностью сдвинул пшеничные, заросшие брови. — Если пожелаешь… Если примешь… Могу наречь тебя сыном не по крови, но по совести. Ты станешь мне семьей, частью моего рода. И сможешь остаться. Жить в Брезее, как все мы. Трудиться, как захочешь. Позволь отплатить за мою спасенную жизнь.       Янарджи заколебался, замешкался, дрогнул. Такой заманчивой была речь Мираля, так сладко звучали его слова, и в груди защемило, загорелось, опалило утраченным давно теплом. После изгнания из Шеларду он мечтал лишь об угле, где можно переночевать, да чтобы ремеслом каким прокормиться. Всему бы обучился, даже незнакомому, чуждому, никакого труда не боялся. А этот брезеец сулил ему не просто работу да ночлег, но… защиту семьи? Нет, не стоил так много его прыжок наперерез обезумевшему коню. Как понять истину в речах Судьбы?       — Что означает стать сыном по совести в вашем краю? — прямо спросил Янарджи, все еще напряженный, готовый встать из-за стола, покинуть сытый березовый стан. — Что я буду за это должен?       По тому, что Мираль не стал отпираться да убеждать в бескорыстии, Янарджи выдохнул спокойнее. Куда проще все обговаривать открыто и честно. Мужчина с пониманием пожевал губами и развел руки искренне.       — Долг только в одном будет: никогда не идти супротив Брезея: ни словом, ни мечом, ни обманом. И защитить мою семью, если враг нападет или мне худо станет. Как должно было бы что родному, что моему нареченному сыну. Но родных у меня нет, лишь дочери подрастают.       Янарджи покривился и не удержался от непозволительного: фыркнул тихо, но упрямо.       — Зачем мне идти на тебя и твой край с мечом? — спросил без вызова, кратким кивком указывая на заношенную, верную рубаху, на шелардский манер запахнутую без завязок вокруг исхудавшего в скитаниях торса. — Кто я, чтобы тягаться с теми, кто примет меня как своего? Коварный скорпион и тот сородичей не жалит.       На этот попрек Мираль грустно вздохнул и положил на его плечо широкую ладонь, сжимая легко, тепло, по-отечески.       — Жизнь долгая. Путь Янарджи еще не пройден. Духи рода и те не знают, кем станешь с веснами. Когда я был, как ты, стоял за плугом с рассвета до заката. А теперь Мираль Наримар — староста Брезея.       — Я не пойду против тебя, староста, — хмурясь, бросил Янарджи, все еще не понимая столь странных, обидных условий. — Что нужно сделать?       — Мы проведем обряд, — просветлел лицом Мираль. — Перед правителем Брезея — Паранделем Волимером — я нареку тебя сыном по совести. Пообещаю отеческую защиту, кров, признание. В ответ пообещай и ты, о чем условились. Ежели смерть призовет меня раньше, встанешь во главу семьи. Позаботишься о Суранель как о матери, вырастишь дочерей моих младших, как сестер своих. А пока старшая, Ламаль, станет тебе судьбой нареченной, верной женой и преданной спутницей.       Черная бровь Янарджи лишь дрогнула в удивлении. Бежать бы, бежать стремительным гепардом навстречу будущему Ронстэду, ставшему по праву домом и семьей. Но сладкий дурман услышанных обещаний затек в легкие до самой глубины, и единственное, чего ему хотелось тогда, это кратко кивнуть и согласиться на все.