Глава 4. Корсай

      Степь принимала, степь стелила бескрайние земли под бег верных коней, степь звучала свистом вольного ветра в ушах, степь пахла сохнущей травой, пустошью, уверенностью. Степь была Ярхэю и подругой, и матерью, и защитницей, лишь журила иногда стылью по зиме или кружила пыльные вихри по редким камням, норовя засыпать в ноздри да рассмеяться дождем из хмурых сизых туч. Горный суровый Ронстэд, где Ярхэя знали и почитали как доблестного правителя Янарджи Кохэйдро, был домом, крепостью, пристанищем, землей, которую он защищал и защитит от любого недруга. А степь, разостлавшая молчаливые покрывала до самых ронстэдских взгорий, стала своей, родной, понятной после всех тех лун скитаний. Покуда Ярхэй не научился ее слушаться, идти по ней ее тропами, держать в узде и кровь горячую, южную, и поступь, поперву рвущуюся лишь вперед, и желания, порой поспешные, неурочные, пустые.       Шеларду дал жизнь, воспитал Ярхэя да выгнал, Брезей отрезвил и полоснул больно следом, Ронстэд принес успокоение. А степь взрастила в Янарджи того Ярхэя, коим он являлся нынче. Кого сейчас окружали верные товарищи, смелые воины, гнали вперед стройным клином, сокращая расстояние до плененных друзей. С рассвета выступили, едва подкрепились. Подстреленного корсака девица Уэль и правда умудрилась разделать и передать тушку молодому Тайгури, заправляющему в свой первый поход провиантом в отряде. Ярхэй уже сидел в седле, подтягивал ремень колчана на груди и бросил строгий взгляд на замявшихся у скарба младшего товарища и иноземную девицу. Тайгури слишком уж одобрительно покивал и обернул тушку тряпицей, укладывая ее в мешок на спине вьючной лошади. Велика наука выпотрошить мелкого зверька! Даже брезейки такому обучены, да негоже отряд задерживать.       Прищуренный от скорой скачки и пыльного ветра в лицо глаз Ярхэя еще до полудня заприметил на горизонте всадника. Степь предупредила о пришлом путнике желтым маревом взбитой сухой земли под чужими копытами. И слепящее сегодня солнце расцветило пыльный след медно-ржавыми всполохами. Ярхэй натянул поводья Вихря, сбавил его стремительный галоп, подал знак рукой отряду вставать в оборону. Друг ли повстречался на их пути? Случайный ли путник, бродящий по степи в поисках уединения? Или то брезейский лазутчик, посланный следом за девицей? Предводитель отряда знал, как встретить любого из них, и приказал товарищам двигаться медленно и быть наготове.       Путник тоже заприметил их. Не стал ни скрываться, ни ускорять шаг коня, но свернул напрямки в их сторону. Знал ли, с кем пересекутся их дороги? Иль помощи искал? Иль погибели своей? Приблизился неотвратимо. Ярхэй распознал издалека брезейский крой слишком уж ярких штанов и кафтана, но развивающийся за статными плечами тяжелый, палево-бурый плащ был хорошо ему знаком. В подобном ехал и он сам, и весь его отряд, отлично сливаясь с невзрачным пейзажем предзимней степи.       Всадник еще не остановился, когда Ярхэй все понял. На сердце просветлело и заклубилось тревогами одновременно. Он соскочил на землю первым, въедливо наблюдая за тем, как и путник тормозил усталого, изнуренного днями скачки коня и тяжело спрыгивал в пыль таким же решительным движением. А потом шагнул ближе, приложил обе руки к своей груди в почтительном жесте приветствия и виновато понурил голову, так что черный, как и у Ярхэя, спутанный сейчас хвост жестких южных волос укрыл широкие плечи беспорядочной сетью.       — Ярэ, прости, — глухо пробормотал он, готовясь принять любой попрек. — Не вытащил товарищей. И не справился бы с брезейской темницей и стражами. Сами отпустили, тебе послание привез, мой правитель.       Ярхэй выдохнул шумно, медленно, задумчиво, оглядел застывшую фигуру воина придирчиво, выискивал глазом любые увечья, полученные в плену. Но не заметил ничего дурного, сделал шаг к нему и сжал пыльное плечо товарища.       — Корсай. С возвращением, брат. Не кори себя. Я готов принять послание брезейцев и выслушать твой рассказ. Привал!       Команду приняли беспрекословно, тотчас же, хоть и слепило дневное солнце, не скрыться — одни жалкие и редкие кусты вокруг. Лишь кони радостно восприняли нежданную передышку и принялись ощипывать жидкую листву с тощих веток. Расселись прямо на земле, в круг, как и положено было в отряде. Ярхэй с Корсаем по центру, за ними товарищи, старший Джахири лицом к предводителю. А молодой Тайгури и девица Уэль чуть поодаль, под его строгим присмотром.       Прежде чем начать беседу, Ярхэй вопросительно вскинул подбородок, указывая взглядом на всю устало опустившуюся в пыль фигуру друга. Он знал, что спрашивать ничего не нужно. Корсай понимал его без слов, с полужеста, с полувздоха, всегда следивший за предводителем в оба глаза. И теперь немой вопрос верно считал в Ярхэе и отрицательно мотнул головой. Значит, целый, ничего плохого и правда не сделали ему брезейцы за два десятка дней плена. Уже хорошо, уже тревоги истончались за его жизнь.       Корсай давно стал Ярхэю братом, другом, верным плечом. А уйму весен назад его тоже выдворили из Шеларду следом за первыми изгнанниками. Он был совсем мальчишкой, смуглый, худой и горячий пуще Ярхэя. Где скитался, чем выживал, как добывал пропитание — об этом не рассказывал ни за одной задушевной беседой. Но спустя одну весну мытарств прибился к тогда еще необустроенному и суровому поселению Ронстэд, куда стекались такие, как они — потерявшие дом, защиту рода, веру в Судьбу и сумевшие одолеть бескрайнюю степь пешим ходом.       Ярхэй в те времена ни с кем дружбы не заводил. Знай трудился без устали да тренировался в свободные дни. И не сразу заметил юнца, который крутился извечно где-то поблизости и неотрывно следил за ним знакомыми шелардскими глазами цвета агав. А потом, решившись, подошел и попросил о помощи. Совсем молоденький Корсай с трудом понимал пеструю речь горного поселения, где мало кто говорил на шелардском, в основном на чуждом ронстэдском, и трудно ему было выспросить про хоть какую работу. А молодое тело желало пропитания каждый новый день! И Ярхэй предложил ему держаться вместе. Так и сдружились. Ибо Корсай словно неотступная тень в ясный день ходил за Ярхэем, слушался его, подражал ему как старшему сородичу — их разделало целых три весны. Вместе они позднее тренировались, вместе охотились, вместе делили частые наказания за юношеские проказы.       А когда спустя долгое и трудное время Ярхэй стал полноправным правителем Ронстэда, шелардец остался рядом: верной рукой, преданным защитником, младшим собратом, готовым и тяготы похода разделить, и беззлобными шутками обменяться. Знал, что Ярхэй мог не только мечом сразить, но и колко словом поддеть, да все лишь с иронией.       — Говори, брат, — хлопнул по колену Ярхэей, сидя на подогнутых ногах ровно, статно и призывая отряд к вниманию.       — Рассказ мой будет кратким, Ярэ, — начал Корсай, глядя в глаза предводителю. — Ты отправил нас на переговоры к правителю Брезея Бурналю, чтобы вы, наконец, встретились и обговорили условия давнего обряда и то, как их изменить. Но он, едва прознал, что мы от тебя, приказал сложить оружие и проследовать не в приемный терем, а в темницу. Сам знаешь, при иных обстоятельствах я бы мечом поспорил с любым, кто предлагает мне добровольно в подземелье для преступников спуститься, когда моей вины ни в чем нет! Но обряд запрещает вражду между нашими поселениями. Нас троих заперли в самом просторном помещении темницы, дали нам свет с факелом, питье да питание, ничем нас не притесняли, не мучали. А к исходу первого дня пожаловал сам Бурналь Волимер. Сошел к нам со стражей и имел краткую беседу. Ее и передаю тебе, Ярэ. С тем и отпустил одного меня, чтобы я посыльным донес его слова до правителя Ронстэда.       Ярхэй, пока слушал, отработанным временем усилием воли подавлял в себе еще не отживший, южный и горячий порыв немедля вскочить в седло Вихря и мчать без устали до самых врат Брезея. Распахнуть их, не ожидая приглашения, добраться до того самого главного терема о три этажа, где обитал нынешний правитель Бурналь, да припереть его к бревенчатой стене, встряхнув основательно и по-ронстэдски. Не перед его ли отцом, Паранделем, десять весен назад он со старейшиной Миралем совершал обряд породнения? Клялся быть честным и добрым сыном по совести, держал свою ладонь у сердца, склонив юную, лохматую голову подле названого отца, что так же стоял рядом, положив широкую, крепкую руку на его макушку? А Парандель принимал их обеты, закрепляя некровную связь собственным обещанием навечно дать бывшему шелардскому изгнаннику кров, признание и мир.       — Так порешил старейшина Мираль Наримар, — заключил тогда Парандель, зажимая в руках две цепи с медальонами: одну простую, медную, другую — дорогую, золоченую. — Так тому и быть волею моей. Отныне шелардец Янарджи Кохэйдро для всего Брезея — сын по совести, друг и защитник, а Мираль Наримар — его названый отец, учитель и покровитель. Да будет вечный мир меж вами, и да не поднимется никогда рука друг на друга и на наши народы.       И видит сама Тьма, Ярхэй ни разу не нарушал данный обет, отдав медный медальон породнения новому отцу и глядя, как тот, не покривившись и с теплой полуулыбкой надевает себе на шею старую и потемневшую в скитаниях шелардскую цепь, расправляет глухо звякнувшие звенья под расшитым, богатым кафтаном, греет у сердца заветный кругляшок с выбитым кузнецом широким разлетом турьих рогов — защитником рода Кохэйдро.       А сам юный Янарджи пихнул под рубаху непривычно легкий и изящный медальон с налитым колосом не то ржи, не то пшеницы, не думая больше ни о чем, кроме березовых крон нового дома, ладных и теплых теремов, широких улиц Брезея да обещанной ему в суженые старшей девицы отца Мираля. Не думал тогда Янарджи ни о зашедшем в светелку юнце — высоком, тощем, белобрысом, почтительно припавшем к руке Паранделя и назвавшем его отцом. Ни о тревожном шепоте, коим сын правителя докладывал ему какие-то дурные вести, осмелившись прервать его во время важного обряда. Ни о той черной тени, что коснулась лика Паранделя, едва он дослушал донесение. Ни о том, почему отослали их с Миралем сразу же, хоть и вежливо, не поделившись со старейшиной ничем.       Бежать бы Янарджи, бежать через распахнутые в день врата, не щадя ни ног, ни дыхания. Да не мог уже, повязанный данными обещаниями. Отца по крови защищают всем родом. Отца же по совести — до последнего вздоха, ибо то выбор уже не Судьбы и духов семьи, а свой собственный. И Янарджи спокойно вернулся в дом Наримара, готовясь и о работе сызнова спросить, и в хозяйстве крепкими руками помочь, и познакомиться с той, кого по жизни женой предстояло звать.       Десять весен назад Янарджи не разбирал говора Судьбы. Зато сейчас, Ярхэем, кожей чувствовал подвох, опасность и те изощренные испытания, что подкидывала сама Тьма. Поэтому речь верного брата Корсая заставила медленно сжать ладонь на рукоятке кинжала и решительно потребовать:       — Говори. Все, что должно мне передать, говори!       Корсай под строгим взглядом предводителя выдохнул коротко, подавил неуместные эмоции, что бурлили жгучим потоком в его зеленых, дерзких глазах, и ответил:       — Бурналь сожалеет, что поступил с тобой несправедливо десять весен назад. И ждет тебя в Брезее. Да вот только не для извинений да покаяний перед тобой. А чтобы ты исполнил свой долг и защитил поселение от идущего на него с враждой северного Урзака. Потому что сытые брезейцы сами не справятся. А молва о сильных воинах Ронстэда докатилась не только до Бурналя, но и дальше стылого, поганого севера. Ну а залогом твоего послушания он назначил не просто данный тобой обет, но и две жизни наших товарищей, что остались в плену.       И видя, как здоровый глаз не спешащего что-либо отвечать Ярхэя наполняется раскаленной сталью, Корсай решительно хлопнул ладонью по пыльной степной земле и воскликнул:       — Проучим Бурналя! Вызволим друзей силой! Пускай сам воюет с урзакцами, коли сможет! Не достоин он того обета, что ты давал перед его отцом!       Но Ярхэй прервал его резким щелчком пальцев, оставаясь недвижным и закрытым, отпуская ярость прямо в землю под собой.       — Раз правитель Брезея дерзнул угрожать мне жизнями моих воинов, требуя взамен мой меч и преданность, пускай сперва скажет мне это в лицо. Я войду в Брезей не на четвертый, а на третий день. И потолкую с сыном Паранделя, как должно. Сама Судьба принуждает нас к этой встрече несмотря на весны. В путь! Этой ночью мы должны добраться до ущелья.       Старший Джахири с сомнением глянул на небо, на положение светила и покачал седой головой.       — Не успеем, Ярхэй, зря горячишься. Ждал Брезей два десятка дней, и четыре дня обождет. Не стоит загонять лошадей и изнурять людей. Не во всех течет твоя сила, правитель.       Ярхэй шумно фыркнул, признавая правоту старшего товарища. Не только о себе тот говорил, но и о пришлой девице Уэль, о молодом и неопытном еще Тайгури, о замученном долгой скачкой Корсае. Ярхэй поднялся на ноги, отбросил обе косы за спину и заключил:       — Остановимся там и тогда, когда первый из вас выдохнется. Я поеду замыкающим.