Глава 6. Ламаль

      Степь закончилась, иссякла, уперлась в темные громады взгорий. Отдала им все бразды, перетекая по кромке последними кустами ракитника в каменистый подол скальной гряды. Та отрезала ее — жгучую, знойную, открытую Светилу летом и стылую да ветристую зимой — от зеленых лесов восточных долин. Все товарищи выдержали долгий путь и, как пожелал Ярхэй, добрались до конца степи к исходу дня. Свет почти угас, прячась за спинами в далекий сухой ковыль, когда отряд остановился у чернеющих темнотой скал. Теперь ночлег и отдых, всем нужно было восполнить силы перед трудным и медленным переходом по ущелью.       Джахири устало уселся на землю, указывая, где должно быть нынче костру. Корсай с товарищами подсобил: раздобыл хворосту, разжег огонь, помог молодому Тайгури расседлать коней да задать им корму. Перекусят сами вяленым мясом и достаточно, теперь не до долгих посиделок у костра: скорей бы насытиться и завалиться прямо на там же, укутавшись в теплые дорожные плащи.       Но Ярхэй знал, что и эта ночь пройдет для него без сна. С Вихря соскочил угрюмо, неуклюже и рывком стянул с головы весь пропитанный степной пылью башлык, размотал его с шеи. Жарко. Жгуче. Кусаче. Ладони пекло углями, все же нахватался дягилева яду, пока отмывал бурдюк в реке. А тело знакомо разгоралось началом лихорадки, усталостью да напряжением.       Ярхэй коротко отмахнулся от Корсая, хмуря брови и щуря здоровый глаз в поисках укромного угла. Но верный брат-товарищ и так все понял без слов, как и всегда. Расстелил ему баранью шкуру поодаль ото всех, у большого валуна, принес в тряпице достойный кусок бастурмы и кожаную флягу с водой. И оставил, как того и желал предводитель. Пусть остальные погреются у костра без него, примут пищу молча, воздадут благодарности Судьбе, подняв взоры к уснувшему во тьме небу. Но Ярхэй хотел побыть один. Претило показывать другим свои слабости.       Сколько их случалось за минувшие весны? Даже возмужавшему воину, доблестному правителю Ронстэда, окруженному такими же ловкими защитниками, как и он сам, выпадала редкая, но досадная хворь, содранная кожа от долгих и ежедневных тренировок с оружием, позорная рана от руки налетчика или клыков хищника. Ярхэй не дружил ни с Судьбой, ни с Тьмой, никто не благоволил ему, сам со всем справлялся, как мог. И потому получал немощей не меньше других. Да только не гоже правителю выжившего назло суровым зимам поселения подавать остальным недостойный пример.       В исчезнувшем Шеларду врачеванием и вовсе не занимались. Выжил — значит, сильный и готов жить дальше. Ушел в мир Теней — так тому и быть. За слабыми косулями всегда приходили ждущие шакалы, разрывая на куски и подчищая лес от болезных и негодных. Так правильно. Разумно. В Ронстэде же каждый сам себе знахарь и лекарь. Всякий, добравшийся до высоких сизых гор и ставший частью гордого и независимого поселения, каждый новый день доказывал Светилу, что достоин защиты ронстэдских стен. И за жизнь держался крепко. Молча терпел недуги, сам себя на ноги ставил, ведь любой живой человек — это пара сильных рук, быстрых ног и рассудительный рассудок. Только так можно не пасть, выжить, продолжить род.       А в Брезее, напротив, все излечение лежало на женщинах. Оттого и учились они у травников и лекарей сызмальства. Чтобы всякого сородича выходить, отпоить, оживить. Одна вон девица Уэль отчего-то с табуном возилась, коли не приукрашивает. Ей бы сидеть сейчас в расписном тереме, встречать с пашни мужа наваристым котелком сытного ужина, натирать ему мозолистые от плуга ладони всякими мазями и получать в ответ и скупую мужнину улыбку, и защиту, и новый расшитый сарафан. А она вон, сидит зачем-то на земле у суровых гор, жует вяленый кусок мяса послушно, но без аппетита, мечется взглядом по воинам. Что задумала прознать?       Ярхэй глотнул воды из фляги и, со сдавленным стоном сквозь зубы улегся на шкуру так, чтобы видеть весь отряд, разместившийся кругом у трескучего костра. Все начеку, предводитель в праве спокойно отдохнуть, но Ярхэй не мог так. Сам повел людей, сам и должен за всем проследить. Даже когда мысли путались, ускользали из головы, как очертания илистого дна через взбаламученную воду. Даже когда ни руку под голову не подложить, ни глаза сомкнуть — все мутно, все тошно под дягилевем пламенем.       Едва с ужином было покончено, девица Уэль зачем-то подошла к утомленному Джахири и принялась выспрашивать у него что-то тихое, осторожное, но настойчивое. Старший товарищ не напрягся, не нахмурился, лишь удивленно пожал плечами и, прежде чем растянуться на шкуре у самого костра, указал ей рукой на Корсая, что сидел под валуном напротив, откинув голову на жесткий камень и прикрыв усталые глаза.       Ярхэй неспешно наблюдал и за девицей, и за отрядом, но и Корсай не насторожился от слов Уэль, когда та обратилась к нему. Только спросил ее что-то короткое, дотошное, словно уточнял, каким ножом она свежевала утреннего корсака, и, удовлетворившись, разрешительно кивнул. В сторону Ярхэя. Вот новости! Чего она хочет от предводителя? Уже развернулась, но Корсай в последний момент перехватил Уэль за локоть, заставляя остановиться и дослушать, и чуть громче бросил:       — Навредишь Ярэ, будешь иметь дело со мной, брезейка.       Так уверенно и резко Корсай обычно говорил не с врагами, но с любым, кто мог им стать. Кто мог хоть что-то дурное задумать против всякого ронстэдца. Но пуще всего он защищал самого Ярхэя, в котором видел не просто правителя сильного и независимого поселения, не просто предводителя главного отряда. А старшего брата-товарища, бывшего ему и другом, и опорой, и советчиком. Что, неужто узрел в этой брезейской ивовой тростинке с волосами цвета зрелой пашни и глазами-первоцветами опасность для самого Ярхэя? Он, может, и нуждался в спокойном отдыхе, опаленный ядовитым соком дягиля, но уж коварства не допустит: ежели надо, в момент скрутит турьим рогом любого недоброжелателя.       Воспаленный и покрасневший глаз Ярхэя внимательно наблюдал за тем, как Уэль выудила какой-то сверток из своей котомки и осторожно приблизилась к нему, освещенная со спины всполохами от догорающего костра. Подошла, встала в нескольких шагах и прямо посмотрела ему в лицо. Помолчала немного, оттягивала первые слова, искала что-то во взгляде Ярхэя — серьезно, мучительно, исступленно. А затем присела там же на землю, оправляя на себе дорожную куртку и делая долгий, печальный выдох. Ярхэй ждал, что она скажет, что сделает, зачем пожаловала, отчего так странно смотрела на него? Или опять увидела не то, что надобно?       — Прости меня, Ярхэй, — внезапно заявила Уэль, и в голосе ее слышалась не вина, а усталость человека, долго что-то искавшего. — Я не признала в тебе сразу правителя Ронстэда, Янарджи Кохэйдро, хоть ты сам мне на себя указал. И имя твое краткое, сложенное из двух, не разгадала. Поддалась наваждению, слабости. Решила, что ты должен выглядеть как-то иначе. Но сегодня окончательно опомнилась. И друг твой, вернувшийся из плена, к тебе как к правителю обращался, а не как к предводителю отряда. Истина мне, наконец, открылась. Прости… Янарджи.       Тот усмехнулся криво, невесело, утомленно, но повернулся удобнее на бок, чтобы видеть девицу получше. Рано или поздно Судьба всех научает, подводит к той самой истине, оставляя на жизненном пути ссадины и раны. Уэль понадобилось два полных дня не вылезать из седла, мчась по степи наравне с тренированными воинами, чтобы признать свою неправоту. Что ж, урок теперь усвоен, впредь не будет такой слепой.       — Я был прав, когда не пустил тебя одну в Ронстэд, — спокойно заключил Ярхэй, щуря глаз в ухмылке. — Если ты искала встречи с Янарджи, я тебя слушаю. Скажи уже то, что могла сказать еще позавчера.       Уэль погрустнела пуще прежнего и все же опустила взгляд. В лазурно-дымчатых радужках что-то проблеснуло: не то косой отсвет пламени, не то вязкая тоска, но девица упрямо сдвинула брови, гоня прочь и горе, и слабость. Потянулась к тонкой шее в теплом суконном вороте куртки и выудила из-под ткани какую-то подвеску, зажимая ее в ладони. Бережно сняла цепочку через голову и вновь посмотрела на Ярхэя.       — Это тебе от моего отца. Его больше с нами нет. Его дух улетел к звездам три луны назад.       И поднесла раскрытую ладонь ближе так, чтобы Ярхэй смог все увидеть. Тьма… Старая, затертая медь полыхнула мутноватым пятном, почти ослепила единственный глаз Ярхэя, резанула болезненно по сознанию. Отцовский медальон с турьими рогами он признал бы и слепым, на ощупь! Тот, что многие весны назад родители по крови надели ему на мальчишескую шею, благословляя на долгую и доблестную жизнь. Тот, что отдал он на обряде породнения Миралю, признав его отцом по совести. А теперь медальон лежал в витках шелардской цепи на ладони девицы погребальным знамением. Нет больше ни Шеларду, ни отца с матерью, ни Мираля. Вот значит как…       Ярхэй поднялся на локте и сел, подгибая под себя ноги и хмурясь тяжело, удрученно. Потянулся к медальону, но Уэль воскликнула перепуганной птахой:       — Не береди руки! Если надо, я сама тебе на шею надену.       Ярхэй не ответил, только фыркнул сердито и неуклюже подхватил цепь, игнорируя боль. Медь теплая, живая, согретая на груди у девицы за эти дни. А тот, кто носил ее все десять весен, стал холоднее стылой земли по зиме. Славной дороги к звездам, отец Мираль! Не выдалось Ярхэю быть ему настоящим сыном, как клялся перед правителем Паранделем, да кто ж позволил…       — Почему ты сказала — твой отец? — вскинул Ярхэй въедливый взор на Уэль. — Мне он был отцом по совести. И всех его дочерей я видел, пусть и однажды. Ты не стояла среди них.       Девица согласно кивнула, все еще с тревогой поглядывая на его отекшую и покрасневшую ладонь, держащую медальон.       — И я не видела тебя, Янарджи. Но сказала тебе уже, что обучалась у коневодов с детства. В ту весну мы надолго ушли в поля с табуном, выводили жеребят, приучали их к поводьям. Я сама вернулась в Брезей только к зиме. Я вторая дочь по старшинству, Уэль Наримар.       — Уэль Наримар… — медленно, почти по слогам вторил ей Ярхэй и сузил глаз. — И не признал бы, ты не похожа на своих родителей. И на Ламаль тоже не похожа.       Все еще не доверял ей, не принимал услышанных слов. И горе разыграть иные девицы умеют искусно, и ядовитыми травками отправить к звездам, если прижмет. Отчего ж Мираль не говорил о средней дочери? Отчего не упомянул имени, когда за праздничным, родственным ужином после обряда представлял его новой семье — четырем дочерям от мала до велика? Когда сажал напротив него старшую красавицу Ламаль — чтобы присмотрелись друг к другу, обвыклись, не как брат с сестрой, а как суженые.       Но Уэль неожиданно поникла, и Ярхэй разглядел в наступивших сумерках густой румянец, заливший ее напряженное лицо. Чего же именно она теперь стыдилась? Собственной лжи или дурных поступков, из-за которых ее скрыли от названого брата?       — Отцу… не нравилось, что я взялась за не девичье дело с табунами. Дозволение он свое мне дал, но дочерью считать перестал.       — Кем же ты ему была тогда? — хмыкнул Ярхэй и снова криво усмехнулся. — Мне звать тебя братом?       — Братом не сдюжу, — все же тронула легкая улыбка уголки ее губ, а глаза красноречиво метнулись к широким плечам Ярхэя и к его крепким мускулам под рукавами рубахи. — Для отца я стала просто дочерью Суранель. И лицом я не в него пошла, а в мать матери. Оттого и не признал меня.       — Что ж, табун лошадей стал тебе дороже отцовского благоволения? — не ухмыляться не получалось, да Ярхэй и не одергивал себя. — Зачем сдалось тебе это коневодство? Братец мой не сдюживший! Кого поразить желала?       Ответила не сразу, потупилась, посерьезнела. Даже шуточки его колкие уже не откликнулись в ней никакой радостью.       — Я ушла к коневодам из-за сестры. Из-за Ламаль. Поспорили мы по-детски, глупо. Вот и решила ей доказать, что смогу. А потом уж втянулась, полюбилось мне с конями быть.       Ламаль, Ламаль… Давно не звучало в памяти это имя, хоть и помнил его Ярхэй так же ясно, как и все слова обета. Помнил и то, как сидели они за столом в первый вечер, переглядываясь с Ламаль: южный зной зеленых агав в его глазах встречался с дымчатой поземкой в ее, и все казалось — правильно, ладно, волнительно. Помнил, как уходил спать в новую опочивальню — теперь сыновью, на равных с остальными детьми Мираля, вдохновленный, почти счастливый. И деревянный сруб теплых стен, и высокую тахту с мягкой периной да расшитым одеялом. И глухую ночь позднего лета без сна, и незваный шорох девичьих шагов, смелые руки на его груди и жаркий шепот прямо в ухо: «Отец не дозволял еще, но не хочу ничего ждать! Все равно нам вместе быть, так отчего не нынче же?». И то, что уступил Ламаль, опьяненный домом, семьей, надеждой, суженой, юной и горячей кровью, едва опомнившись к рассвету, чтобы отпустить разомлевшую девицу, пока Мираль не пробудился. И все, что было после, тоже помнил.       А теперь Ярхэй сидел на полпути к Брезею и вовсе не знал, что еще должно исполнять, а что сгинуло вместе с духом отца по совести.       — Уэль-ла, поясни-ка мне вот что, — подался вперед Ярхэй, желая разобраться тотчас же. — Зачем ты вернула мне медальон? Зачем ринулась в опасный поход через степь? Разве не должна была его забрать Суранель, как мать семейства, как и моя названая мать? Я-то от своих обещаний не отказывался. Медальон Мираля все еще здесь, — и он хлопнул тыльной стороной ладони по своей груди, где согревался пшеничный колос на золоченой цепочке.       Уэль с затаенным трепетом проследила за его жестом, будто не верила, что под грубой и плотной рубахой может прятаться столь важное и тонкое украшение. Но вновь тень грусти легла на ее печальное лицо.       — Мать знает, что с тобой сделал Бурналь. Как поступил. Мы все знаем. И мы не в праве ждать ни исполнения долга и обета, ни связывать тебя и дальше обещаниями. Пока отец был жив, он все еще надеялся, что однажды… ты сможешь к нам вернуться. Но теперь… особенно после плена твоих товарищей… ты сам волен выбирать себе и семью, и долг, и защиту рода. Прости, что принесла дурные вести.       Услышанное забурлило в груди странным, ледяным потоком, который загудел, захватил, выплеснул в кровь откуда-то взявшиеся силы и ясность в голове. Был бы Ярхэй молодым Янарджи, вскочил бы с настила, сорвал бы поводья Вихря с ракитника и вскочил бы в седло, не замечая ни ночи, ни темноты, ни усталости. Мчал бы до Брезея, пока оставались силы, ворвался бы в его ворота свободным, чужим воином. Научил бы Бурналя уважению и к правителю Ронстэда, и к его жителям. Но Ярхэй давно не юный Янарджи. Судьба наказала ему прежде все обдумывать, а после уже хвататься за меч. Он сделал долгий выдох и позволил ветру свободы остудить голову и тело. И лишь девичье имя все еще цепляло оковами.       — Отчего ж мой медальон вызвалась возвращать ты, Уэль-ла? — придирчиво спросил Ярхэй, следя за ее сосредоточенным лицом. — Разве то не забота Ламаль? Я и от этих обещаний не отказывался.       Но девица потупилась и вовсе удрученно, будто дурные вести на том и не заканчивались.       — Ламаль… Она давно уехала из Брезея, не одна, а с торговцем из соседнего края. Сказала, что ждать ей некого. А искать тебя в далеком Ронстэде лично она не пожелала.       Не ослышался ли он? Не замутилось ли сознание от дягилевой отравы? Вьюга вольного ветра вновь ударила сильным порывом в сердце, и ладонь неосознанно сжалась в кулак, стискивая грубый медальон, вспарывая воспаленную кожу неровными краями, обагряясь горячей кровью, возвращая воину воина. Ярхэй не услышал, как вскрикнула испуганной синицей Уэль, не заметил, как она смело потянулась к его руке и попыталась разжать пальцы. Он бы не позволил, он даже не чувствовал боли, но ладонь против воли расслабилась под девичьими касаниями. Выпустила медальон, который Уэль бережно обтерла от крови тряпицей, лежащей на коленях, и осторожно надела ему на шею, поверх ворота, поверх кос.       А потом она выхватила из тряпицы какую-то склянку и принялась обмазывать его руки густой мазью, пахнущей травами и маслами. Ярхэй сцепил зубы и не стал противиться. Молча наблюдал, хмурился и не знал, что сильнее всего сбивало его теперь с толку: обретенное освобождение от всех обещаний или чистая ярость, бурлящая теперь в груди воина, готового на все?