Глава 7. Уэль

      Ущелье оборвало привычную степь, отняло вольные просторы, зажало путников узкими, трудными тропами среди вздымающихся скал, присыпало дорогу колкими и коварными камнями, что скрипели под копытами, заставляли коней сердиться да пугаться. И Вихрь под Ярхэем сердился, всхрапывал, мотал головой, вздымая черную гриву. Не любил ходить без натянутых поводьев, куда спокойнее вел себя под уверенной рукой Ярхэя. Но сегодня не взнуздать толком, не направить, как положено, только обхватывать крутые бока коня ногами, вести его тихими и краткими командами да касаниями сапог.       Ночь удивила Ярхэя тем, что навалилась на него спасительным дурманом, наслала безвестных снов, дала наконец отдохнуть телу и сознанию. А утро пришло со стылым рассветом невеселое, расплатное. Давешний жар от дягилевого яда вытек из тела, перестал крутить кости и разгонять сердце. А вот обмазанные снадобьями и накрепко обмотанные тряпицами ладони хоть и перестали полыхать кровавым пожаром, но ныли и зудели искалеченной кожей. И Ярхэй дал им передышку, не берясь даже за поводья. Как знать, скоро ли придется сжимать в руках не мягкий повод, а стальную рукоятку верного меча, отбивая у Брезея плененных товарищей?       Ярхэй поставил во главу отряда недовольного и хмурого сегодня Корсая и подал знак выдвигаться длинной вереницей через ущелье. А сам снова встал в хвост замыкающим, стремясь урвать себе время и уединение для размышлений. Голова была ясной после отдыха, но мысли бурлили в ней черные, мрачные, невнятные. Раньше ускакал бы вперед один, опередил бы отряд на половину суток, а потом дождался бы на ночлег собранным и успокоенным, как и должно быть предводителю. Но сейчас и этого не мог себе позволить.       Слишком встревоженно на него оборачивался старший Джахири, призывавший не торопиться, обождать, все тщательно обдумать, а ждать некогда! Слишком неуверенно плелся за ним молодой Тайгури, опечаленный и своим промахом, и травмами Ярхэя по его вине, что не замечал, как начала хромать одна из вьючных лошадей, пока сам предводитель не указал ему окриком. Слишком раздраженным и недовольным выглядел верный брат-товарищ Корсай, придирчиво выспросивший с утра же, что за дурные вести сообщила ему брезейка. И бросал на нее нетерпеливые и возмущенные взгляды, готовый выбранить девицу, если бы не строгое указание Ярхэя не вмешиваться. Не в таком состоянии отряд должен добраться до бревенчатых стен Брезея! А посему нужен глаз да глаз за каждым из четырнадцати! И Ярхэй замыкал вереницу, пристально наблюдая за товарищами.       И за Уэль.       Она ехала верхом ближе к середине отряда, спокойно сидела в седле, пока пробирались они петляющей тропой по низине ущелья, еще не взбираясь к перевалу. По сторонам не смотрела, изредка похлопывала своего Грома по пегой шее и что-то приговаривала приободряющее. Конь ее шел резво, но Ярхэй четко видел, как дергает тот нервно хвостом, как вразнобой переставляет ноги, как припадает крупом больше нужного, стоит тропе вильнуть на подъем.       Он явно не приучен к горам, выращенный в брезейском табуне среди лугов и широких лесов, пугающих разве что трещинами оврагов да детскими пригорками. Не ходил Гром среди скал, не шагал узкими тропами над пропастью, не умел пружинить по шатким камням. Как вообще перебиралась эта девица через горную гряду до степи?! Неужто в обход шла? Тогда ее путь длился наверняка полную луну.       Девица. Какая же она теперь девица? Шелардский медальон с турьими рогами вернула вчера Ярхэю, освободила его ото всех обязательств перед нареченной семьей и перед Брезеем. А вот медальон Мираля с пшеничным колосом забирать отказалась. Сказала так, перемотав ему ладони осторожно, но крепко:       — Мы от тебя не отрекались, Янарджи. Если мать сочтет это верным, ей и вернешь. А я свой долг тебе еще не оплатила. За всех. За Ламаль. За Бурналя. За себя тем паче. И медальон не возьму.       — В чем же твой долг? — фыркнул Ярхэй напоследок. — В те дни тебя не было в Брезее, ты не соглашалась звать меня ни братом, ни сватом. Да и мне от тебя ничего не нужно. Верну тебя домой целехонькой, и будет.       — Отец… отрекся от меня, потому что выбрала я иной путь, — тихо, но твердо ответила Уэль. — Не хочу быть, как он.       И поспешно поднялась на ноги, избегая и дальнейших вопросов, и любой реакции на сказанное, словно поделилась самым сокровенным, искренним и потаенным. Уже подхватила мешочек со снадобьями, уже развернулась, чтобы уйти к отряду и устроиться на ночлег. Но Ярхэй успел бросить ей в спину краткое:       — Спасибо, Уэль-ла.       И теперь, в наступившем дне он так и не знал, как с ней поступить дальше. Она не рвалась более в Ронстэд — нашла и правителя его, и сказала все, что требовалось. Спокойно возвращалась в свой Брезей, исполнив задуманное. Да только Ярхэй ясно помнил послание Бурналя, что передал тот ему с освобожденным Корсаем. Защитить березовый край от войск Урзака, что, видать, уже надвигались с севера. Скоро ворвутся в лесные долины несметной ордой, подожгут деревянные терема, проткнут копьями всякого на своем пути, а остальным отсекут кривыми мечами головы да руки, забирая их трофеями в далекие холодные земли. Ярхэй знал урзакцев. Встречался с ними в бою, когда те весну назад дерзнули приблизиться к Ронстэду. Бился с ними, изучил их хитрости и тактики, видел их жестокость, прочувствовал их дикую, буйную силу на собственной шкуре. Уродливый шрам от урзакского клинка носил он на виске, от урзакской руки ослеп на один глаз, но битву ту они не проиграли. Едва оклемался от страшной раны, раздал просчитанные приказы ронстэдскому войску, и враг был окончательно разбит.       Но на то нужны стойкие, тренированные воины, боевое оружие, знающий вражьи уловки предводитель да прочные стены вокруг поселения. Не выстоять никакому Брезею, не обучены они ни воевать, ни сражаться. Только людей потеряют, на месте теремов пепелища будут дотлевать всю зиму, добро урзакцы погрузят на телеги и увезут к себе, а выживших пленят и угонят навсегда в северный край. И терем Мираля запылает вместе с другими, и в реве пламени потонут крики Суранель, оскверненной и брошенной гореть заживо. И черный дым скроет всадников с перекинутыми через седло ее младшими дочерями, и завалится от меткой стрелы перепуганный Гром, приминая собой Уэль, пока и ее сердце не пронзит бурый от брезейской крови клинок, оставляя распростертой на взрытой копытами и пропитанной смертью земле. А на шее Ярхэя будет болтаться никому уже не нужная золоченая цепочка с пшеничным колосом.       Но пока ничего такого еще не случилось. Пока Судьба лишь нашептывала ему свой замысел, расписывала яснее рассвета грядущее, ибо не было у Ярхэя никаких сомнений в исходе предстоящей битвы Брезея и Урзака. А Уэль трусила верхом впереди, пока живая и целая, и все, о чем тревожилась, это подступающие к тропе скалы, от которых ей становилось неуютно.       Можно ли спорить с Судьбой? Заявить ей право на собственный выбор? Тягаться с ее волей? Ярхэй тягался с ней уйму раз, расплачиваясь за дерзость то здоровьем, то мирными днями, что сменялись борьбой с неприятелем. Потягаться и теперь — почти безрассудно, обреченно? Или забрать из плена товарищей, вернуться в Ронстэд и зажить уже без бремени обетов? Кривая, коварная усмешка тронула его губы, и глаз сузился, сверкнув принятым решением. Ярхэя уже не перекроить: изгнанник, преданный родным краем, себе не изменяет и себя не предает.       Отряд ступил на узкую тропу поползшего вверх перевала. Теперь все должны быть осторожны на покатом, каменистом склоне. Впереди и пропасти поджидали, и трудные подъемы. Любой шаг животного отследить, просчитать, направить, иначе покалечишься, если не улетишь в край Теней. Ярхэй доверял каждому воину, не раз пересекавшему горные хребты ронстэдских земель. А вот Уэль заставила нахмуриться и недовольно стиснуть коленями бока Вихря, подгоняя его вперед, ближе к девице.       — Хё, Уэль! — резко окликнул ее Ярхэй, вставая следом. — Я готов поверить, что ты дочь землепашцев, и никогда не занималась лошадьми. Правь Громом жестче, не давай ему сомневаться там, где надо уверенно идти вверх. Сорветесь с уступов, кого я верну Суранель?       Уэль вытянулась в струну, как свежая, упругая тетива, и старательно сжала поводья, не оборачиваясь и не отрываясь от изломанной меж камней тропы.       — Я доверяю Грому, он всегда сам знает, как правильно идти. Но я поняла тебя, Ярхэй. Я постараюсь… не подвести. Такие горы нам обоим незнакомы.       — Оно и видно, — фыркнул Ярхэй, въедливо наблюдая за тем, как подобрались поводья в девичьих руках, как удивленно всхрапнул Гром на непривычную настойчивость хозяйки.       Ярхэй поотстал немного, выждал, дал шанс показать себя как наезднице. Но первый раз в горах для любого труден. И для животного, взращенного с вольностью, с большей любовью, чем надобно, — тем паче. Гром честно хотел нести хозяйку, куда велено, как приучен был с самого первого выезда под всадницей. Но подступившие ближе обрывы страшили его пуще прежнего, он замедлился, разрывая вереницу отряда, затряс гривой, затоптался. Уэль попыталась вернуть его к прерванному ходу и даже с поводьями и командами управлялась сносно, да все не то! Уже не удержит коня в подчинении, сама вон как косится на катящиеся в пропасть камни и только пугает животное еще сильнее своей неуверенностью!       — Тьма!.. Йор! Йор! — громко крикнул Ярхэй, отдавая приказ к остановке и ударяя Вихря коленями по бокам.       Тот отозвался тотчас, переходя на осторожную рысь и пробираясь ближе к готовому встать на дыбы, ошалевшему Грому.       Подобное уже случалось, уже было в его жизни много весен назад — там, на пыльной тропе близ Брезея. Уже перехватывал он поводья чужого коня: тогда худой жилистой рукой, нынче — крепкой, но перевязанной после ожогов. Уже спасал он человеческую жизнь: тогда ее отца Мираля, выпутав его из стремени, нынче — его дочери, стаскивая ее из седла и отталкивая подальше от испуганного коня. К чему все повторяется? Что он делает не так? То урок настойчивой Судьбы или происки хитрой Тьмы? Порой их лики так похожи, как далекие стрижи под облаками! Не разглядеть, не распознать!       Но Ярхэй не раздумывал, когда сам вскочил в седло Грома, игнорируя и полоснувшую по ладоням боль, и недовольное ржание. Подчинил себе, натянув поводья и не давая разрешения ступить лишний шаг. Стиснул более узкие бока животного ногами, припал к холке, заговорил тихими командами меж прижатых разгоряченных ушей, знакомился с Громом, показывал ему и свою волю, и силу, и уверенность. А потом ударил легко пятками по его ляжкам и насильно сорвал на рысь прямо по крутой узкой тропе вдоль обрыва. Только крикнул Корсаю, чтобы усадил Уэль на Вихря, и сам вырвался вперед.       Не подведи, Гром, не утяни за собой в пропасть, не оборви безвестно ход светлых дней, дай научить тебя не бояться ни гор, ни высоты! Стань для хозяйки верной опорой, коль потребуется — и спасителем. И Гром внимал. Боялся, нервничал, всхрапывал, но не смел противиться ярхэевой силе. Бежал все выше по перевалу, даже там, где лучше и вовсе спешенным пройти, вздымал копытами серую пыль и мелкие камни, опасно близко подбирался к крутым уклонам, ничего не замечая, лишь выпучив глаза и нервно жуя удила.       Но Ярхэй гнал его дальше, вспоминая, каково это: управлять не просто другим, но чужим конем, кто привык и к иному весу наездницы, и к иной манере сидеть в седле и удерживать поводья, и к иному голосу, который отдавал ему команды. Вспоминал, посмеивался, внимательно отслеживал путь, не давал оступиться или ошибиться, сжимал зубы, терпя боль, и оставляя наконец отряд позади себя. Вот и заполучил себе то уединение, которое так искал с самого рассвета, да только думать о чем-либо уж не к чему. Все уже им решено. Если Гром не утянет в пучину. Если Тьма не ухватит за пятки. Если Судьба развернется к нему челом.