Глава 8. Бурналь

      Пегий легкий Гром оказался конем толковым, покладистым, послушным, хоть и фырчал поперву недовольно, разлучившись с хозяйкой. Но Ярхэй не ошибся: ему точно не хватало сильной, уверенной руки, чтобы направлять повелительно, куда следует, и не давать ему шансов пугаться или неуместно думать.       Ох, забаловала его девица! И подпруга-то у седла из конского волоса, выплетенная плотно, без зазоров, лишь бы мягче любимцу было. И грызло-то в удилах прямое, без изгибов. С таким в строгости не поведешь, только в обоюдном тандеме и дружбе. Да и шел он рысью занятно: тог-тог-тог, словно орешки лесные сыпал по полу брезейской избы. На таком коне и правда что — по лесам и лугам хорошо скакать, а вот в горы соваться не стоит. Это Ярхэя Гром послушался тотчас же, испуганно притихнув и вывезя его спустя почти полный день одинокого пути к подножию горной гряды — у брезейских лесов, что встретили их на той стороне. А иной всадник бы и не справился, особенно кто никогда не пересекал раньше хребты да перевалы.       Ярхэй заприметил пригодную лужайку для ночлега близ осиновой рощи и родника и направился туда. Отряд сразу увидит его, как спустится с гор. А он пока и передохнет, и мысли приведет в порядок, и рукам даст отдых — опять разгорелись адским пламенем к сумеркам от целого дня с поводьями. Видно, вчерашние снадобья, что втирала ему Уэль, давно выветрились и утратили силу. Ну да перетерпит, заново просить не станет о помощи, что б возились с ним, как с юнцом в первом боевом походе.       Ярхэй расседлал усталого Грома, распустил повод, давая ему волю на краю лужайки вдоволь нащипаться сочной, еще не пожухлой травы. После стольких дней в иссушенных степях с ковылем да колючим кустарником любая зелень, даже предзимняя, покажется животному сахарным лакомством. Сам же Ярхэй скинул теплый плащ на землю, размотал дорожный башлык с головы и уселся отдохнуть. Нынче стоит хорошо поесть, выплести как положено растрепавшиеся косы и уснуть с первыми звездами. Еще день пути, и ступят они к бревенчатым стенам Брезея. А там… Достойно он предстанет и перед так и не ставшим домом поселением, и перед его правителем Бурналем Волимером. И церемониться с ним отныне не собирается.       Память до сих пор хранила образ юного паренька, так похожего на Паранделя. Да те черты исказила боль, скорбь, тяжкая утрата. Еще тогда, наутро после обряда породнения, юный Бурналь словно принял гнет десятка весен разом, а нынче, взрослым мужчиной и вовсе должен походить на немолодой, потрепанный сырыми ветрами тополь. Да вины Ярхэя в том нет никакой, и они оба это знали.       Когда пробудился он после нежданной ночи в объятиях суженой Ламаль, в Брезее стоял поздний полдень. И радоваться бы юному Янарджи и крепкому сну после долгих, горячих ласк, и золотящемуся солнцу, пошедшему на поклон к горизонту, и той любви, что сулила ему новая, незаслуженно обретенная семья. Да Судьба уступила наговорам Тьмы, наслала черных туманов на Брезей и пришла в терем Мираля дурными вестями и яростным стуком в двери.       Янарджи не слышал и не понял бы, с чем пожаловал недобрый гость, но почуял плохое сразу. Подскочил с тахты, натянул штаны да рубаху, схватил охотничий нож и ринулся на крыльцо. Там увидел он бледного и растерянного Мираля в домашнем кафтане, почерневшего от горя и неприязни молодого Бурналя и нескольких его прислужников с короткими мечами в крепких руках. Миг все смотрели на вышедшего к ним Янарджи, но он еще не понимал, какое злополучие нагрянуло за ним.       — Ты… — тихо и отчаянно проговорил сквозь зубы Бурналь на шелардском говоре, прожигая Янарджи бушующим пламенем серых глаз. — Ты убийца! За что?!       Слова давались Бурналю с трудом, он знал их мало, а не то высказал бы да выспросил куда больше. Или не стал бы вовсе, а отдал бы приказ стражам скрутить пришлого иноземца и бросить в земляной мешок. Янарджи всякого навидался за луны скитаний, но уж точно не отправлял в мир Теней никого своей рукой. А потому он повернулся к названному отцу и хмуро спросил:       — Поясни, Мираль, за что меня попрекает сын вашего правителя?       Но старейшина горько покачал соломенной головой и положил ему на плечо отяжелевшую ладонь.       — Беда у нас. Нет больше правителя, Янарджи. Этой ночью недруг пробрался в главный терем и совершил подлое: заколол Паранделя прямо в сердце, пока тот почивал. И показательно оставил оружие в теле, словно хотел устрашить брезейцев и выказать нам особое презрение.       Янарджи решительно свел брови, нутром чуя, как чужой непозволительный проступок наваливается черной тенью на него, руша все на своем пути. Все, что едва начало выстраиваться. Разом и бесповоротно. Он нервно одернул на себе наспех запахнутую рубаху и бросил:       — Почему же сын правителя пожаловал с этими вестями к тебе? Почему смотрит на меня так, словно я все это вытворил?       — Я верю, что не ты… — горячо прошептал в ответ Мираль, все еще не отпуская плечо Янарджи — то ли опираясь, то ли удерживая, чтобы тот не сбежал. — Но…       И он протянул руку к бледному от ярости Бурналю. Тот с горькой ненавистью выхватил у стража какой-то предмет и передал старейшине. Янарджи сразу заметил тусклый проблеск обагренного кровью прямого широкого клинка простого, но однозначно боевого кинжала. Он точно знал, что впервые видит такое оружие, и уж наверняка знал, что в его собственные руки такой никогда бы не попал. Ни в Шеларду, ни в скитаниях по чужим краям и поселениям никто бы не поделился с простым юнцом ценным кинжалом, с которым можно если не на врага идти с походом, то уж точно сойтись в ближнем поединке и одолеть напавшего неприятеля. Оружие, отнимающее жизни людей, а не племенного скота или голодного хищника, — слишком ценно и дорого, такое еще заслужить, заработать надобно. И все, что мог позволить себе Янарджи, это простецкий охотничий нож отбиваться от шакалов и свежевать тощих зайцев да куниц.       Но так же ясно он видел мелькнувшую на рукоятке гравировку, чеканный узор виноградных завитков, кои чтились в Шеларду как символ процветания и достатка. Кинжал принадлежал кому-то из его некогда родного края. И теперь понятно, почему он стал первым и единственным, кого обвинили в убийстве правителя. Много ли шелардцев могло прибиться к Брезею? Быть может, он один такой и ночевал нынче в поселении. Не всякого иноземца в семью впустишь, чтобы подарить ему разрешение жить здесь, как все.       Янарджи криво усмехнулся и расправил жилистые плечи. Что ему теперь терять, коли все и так уничтожено, растоптано, смешано с брезейской глиной на бездорожье? Только сказать свою правду, в которую верить не станут, и предложить бой. Он рывком выдернул из-за пояса свой простой нож и показал Бурналю клинком вверх.       — Переведи ему, отец, — серьезно произнес Янарджи. — Вот единственное оружие, которого касалась моя рука, и оно чисто. А это единственный дом в поселении, где я провел минувшую ночь. Пусть назовет мне хоть одну причину, по какой я мог бы лишить жизни правителя, давшего мне разрешение находиться в стенах Брезея и обрести семью по совести после произнесенных перед ним клятв?       Мираль честно передал юноше его слова, но тот горячо возразил, говоря долго, резко, отчаянно. Указал рукой сперва куда-то за главные ворота, а потом на шелардский кинжал. Видать, у него своя правда. Да и не ведал Янарджи ничего ни про недругов Брезея, ни про самого Паранделя, ни про те тревожные вести, что донесли правителю после обряда накануне вечером. Шелардский клинок мог и намеренно оказаться в сердце жертвы, ведь всяко удобнее перенести вину на пришлого изгнанника, кто за себя постоять может лишь собственными силами. А Миралю вступаться за него против паранделева сына он не позволит.       Старейшина, наконец, отпустил его плечо, как ярмо тяжкое скинул, и перевел ответ:       — Вчера еще брезйские пахари донесли в главный терем, что видели за полями группу бродяг, не пожелавших ни хлеб у них принять, ни имен своих назвать. А потом ночью кто-то… лишил жизни правителя, и пока стража искала убийцу близ терема, бродяги сломали засов западных ворот и крысами проникли в Брезей. Наворовали по крайним домам, увели часть табуна одного из коневодов и исчезли. Бурналь… скорбит по отцу и считает, то был коварный заговор. И без помощи из поселения бродягам ни за что было бы не попасть за наши стены. Янарджи, сын мой по совести… Скажи мне как есть. Если коварством ответил ты вслед за моей спасенной жизнью и обещанной семьей, я сам накажу тебя за тяжкий грех. Но если безвинен ты, как мне поверить в это?       Янарджи тряхнул головой ретивым жеребцом и вдохнул полной грудью свежий послеполуденный воздух, прикрывая глаза. Краткий миг меж вопросом и ответом — ядовитый обман миража. Они трое — еще на крыльце, еще неподвижны, еще произносят слова. Но едва он даст свой ответ, каким бы он ни был, все переменится, как узор на прибрежном песке, смытый шквальной волной прибоя. Все забурлит, перевернется, потопит, сгинет, схлынет и оставит после себя все тех же троих, но уже потерявших навсегда и безвозвратно — кто отца, кто сына.       И лишь он один уже проходил таким путем, лишь для него нет нови в том, чтобы терять близких и отчий дом. И боль эта сперва яркая, острая, как от распоротой клыком шакала ноги. Потом тянущая, душная, как от долгой лихорадки. А потом… все затухает: и боль, и тоска, и пустошь в груди. И остаешься один на один с довольной от своей выходки Судьбой, объятой как саваном липкими руками Тьмы. Посему и тянуть не за чем.       — Мираль, — твердо произнес Янарджи, — я дал тебе вчера обет. Быть сыном по совести, уважать и защищать твою семью, быть опорой и суженым твоей старшей дочери. И все, в чем виноват, то слабость, которой я уступил перед Ламаль. С ней и пробыл до рассвета. Если ты сочтешь это серьезным проступком — накажи по-отечески, я стерплю. Но если и ты веришь, что я мог поднять руку на Паранделя ради мелочной бродяжьей наживы, то я не останусь здесь больше. Ни под твоей крышей, ни в стенах Брезея. Передай Бурналю: коль надо ему выместить горе и боль, я сойдусь с ним в бою, вот с этим простым ножом против его меча. Я не воин, я сражаться не обучен, но постоять за себя смогу, сколько получится. Еще никто не улетел в мир Теней от моей руки, и обещаю, Бурналь не станет первым. Но чужой груз убийства и коварства брать на себя не буду!       Все сказал, что требовалось, больше и прибавлять нечего. И мираж дрогнул, исказился, затрепетал и с побледневшим Миралем, и с яростным ответом Бурналя, не принявшего чужую правду и честность. Стрижи бы не успели долететь до дубравы за холмами, а Янарджи уже стоял за пределами Брезея на пыльном лугу близ главной дороги с зажатым в руке ножом и смотрел на вооруженного мечом Бурналя — ослепленного и горем, и наветами Тьмы, и невозможностью вдохнуть обратно жизнь в окровавленное и хладное тело отца.       И бились они в неравном бою, где не было ни врагов, ни противников, лишь боль против пустоты, ярость против искренности, рука обученного держать боевое оружие против того, кто мог лишь защищаться. И был звон клинков, и бурая пыль на одежде, и отблески солнца в горящих глазах, и пролитая щедро южная кровь, смешанная с землей, и бессчетный удар перепачканным сапогом, и склоненное над ним лицо с черной печатью утраты, и презрительный плевок. А следом рука, указавшая на уходящую прочь дорогу — вновь в изгнание, на сей раз навсегда из Брезея.       И были долгие дни привычных скитаний — теперь по холодным лесам, сырым болотам, подступающим стылым и мрачным горам. И кровавый след, по которому шли за ним волки, и разведенный огонь, спасающий от клыков и стылых лап Тьмы. И изводящая, сиротская боль — в теле, в сердце, от ран, от бессилия. И новые клятвы молчаливым небесам до охрипшего, сорванного голоса: стать сильным, стать достойным, стать всем для себя самого и больше никогда ни в ком не нуждаться. И бесконечные, трудные весны тех испытаний, что ниспослала ему в ответ на исступленный вызов ветреная да переменчивая ликами Судьба.