Глава 10. Брезей

      Брезейский рассвет встречал осенней моросью и долинными туманами. Такие не приходили в горный Ронстэд. Там меж скал и ущелий вечно гуляли туманы плотные и вязкие, как свалянная шерсть ленивых яков, но быстротечные, смываемые резкими ветрами, что рвали их в клочья и спускали ошметками до самых низин. А в этом краю среди позолоченных последними листьями лесов и посеревших иссушенными травами лугов вился жидкий, стылый туман подобно дыханию духов из мира Теней. Руки сами тянулись плотнее запахнуть подбитый мехом плащ, а ноги несли поближе к едва занявшемуся костру, что трещал ворчливо и недовольно из сырых поленьев, грозился потухнуть, чадил едким дымом, пропитывая им одежду и волосы.       Но Ярхэй пробудился на следующий день спокойным, собранным и готовым. Нынче как никогда он близок к окончательному освобождению от гнета данных обещаний, кои не мог исполнять по решению ослепленного горем Бурналя Волимера. Теперь же он зайдет в врата несостоявшегося дома самим собой и порешит так, как считает должным. Больше никто не укажет ему, признанному правителю вольного Ронстэда, как поступать и откуда убираться. Отныне в силу вступит его воля. И Бурналю останется либо принять его решение, либо проиграть.       Ярхэй поднялся с плаща раньше остальных и направился к ручью умыться и набраться еще больше спокойствия и внутренней силы. Он не произнесет больше ни слова, пока отряд не доберется до стен Брезея. Вся суть его похода нынче не в праздной болтовне, он даже больше не Ярхэй, который вчера сидел со всеми у костра, ел бастурму, шутил с верным братом-товарищем Корсаем, подбадривал приунывшего Тайгури, слушал рассказы остальных воинов и довольно посмеивался, глядя на Уэль. Все это осталось в минувшем дне. Теперь он — Янарджи Кохэйдро, правитель и предводитель, гордо идущий забрать пленных товарищей и выставить свои условия.       Ручей журчал приветливо, тихонько, словно чирикала мелкая пичужка в кустах бузины. Ярхэй размотал новые повязки с ладоней и опустил руки в воду, смыл потянувшиеся тягучими змеями травяные снадобья, набрал пригоршню и ополоснул лицо. Холодно, колко, пробуждающе. То, что нужно этим утром. Все оставить в прошлом, от всего отрешиться, все на время позабыть.       И принятую помощь от Уэль тоже.       Она пришла на новую стоянку со всеми — невредимая, напряженная как сверх меры натянутый лук, вцепившаяся в поводья Вихря так, что сразу стало понятно: это он ее вывез из ущелья, а не она правила им. Спешилась обессиленно и с тревогой поискала глазами Грома. И дернулась было к нему — погладить уже напоенного да расседланного, поласкать по пегой шее, успокоить. Но не посмела, завидя, что конь ее сыт и доволен. Наперво отвела утомленного Вихря на водопой, потом как положено расседлала, распустила поводья, чтобы пощипал травы на краю лужайки, да расчесала спутанную ветрами перевала гриву. Уважила и животное, что вынесло ее с опасных кручин, и его хозяина.       Ярхэй одобрительно хмыкнул, наблюдая за стараниями Уэль и не торопясь приглашать ее к общей трапезе. Пусть сперва позаботится о коне, раз назвалась ученицей коневодов. Так и подошла к костру последней, присела за спиной младшего Тайгури. Но Ярхэй, удобно расположившийся на поваленном сухом бревне, подозвал ее взмахом руки.       — Хё, Уэль-ла, иди ближе и садись рядом. Да расскажи мне, каков тебе мой Вихрь.       Он не ждал ни похвальбы верному коню, ни благодарностей за должную помощь. Но Уэль и вовсе удивила да позабавила. Послушно подошла, присела на указанное место на бревне подле предводителя и, взяв из рук Тайгури свою порцию вяленого мяса, выдала совершенно серьезно:       — А твой ли он, Вихрь? Он, кажется, и не заметил подмены. Что тебя вез, что меня — все ему едино.       Ярхэй беззвучно расхохотался, запрокидывая голову и хлопнув себя ладонью по колену.       — Такую былинку, как ты, не трудно и вовсе не заприметить на хребте. Научишь Грома ходить по горам, он так же будет вывозить свою перепуганную пропастями хозяйку. Ему только рука потверже нужна.       Уэль опустила взор и молча жевала мясо некоторое время. Но потом все же решилась ответить:       — В иной момент я бы и тебя попросила научить, как быть тверже, как подружиться с горами. Но я знаю, что будет завтра.       — Расскажешь, Уэль-ла? — посмеиваясь, уточнил Ярхэй, для которого все, что будет завтра, уже определено, продумано, неотступно.       Но девица не переставала удивлять и забавлять, словно не просто говорила с ним на чужом для себя говоре, а и вовсе иначе мысли слагала. И это отчего-то рождало внутри легкие ветра любопытства — пока еще было можно вот так вальяжно посидеть у костра, переброситься с отрядом парой фраз, отпустить в безвестие вместе с улыбками все напряжение минувших дней похода и стать спокойным и готовым.       Уэль глянула на него прямо, ясно, и в серой дымке лазурных первоцветов колыхнулась уверенность.       — Твой медальон теперь при тебе, как и возвращенные обязательства. Ты не обязан принимать позорные условия Бурналя, и твой отряд легко может забрать пленных, даже если понадобится сражаться со стражей. Но… если я пригожусь, если так станет проще… Ты можешь привести меня к воротам Брезея как свою пленницу и обменять на твоих воинов. Я не так уж ценна для правителя, но дочерей старейшины он знает хорошо. Он согласится на обмен.       Товарищи из отряда удивленно уставились на девицу после ее слов, но Ярхэй вновь лишь посмеялся, щурясь от беспокойных бликов пламени в трескучем костре. Эх, головушка твоя светлая, пшеничная! Крутых боков холодных скал испугалась, а пленницей стать — вызвалась смело. Ярхэй потянулся было к ней и хотел даже через боль в горящей ладони похлопать по плечу — по-свойски, как любого товарища из отряда, как названную сестру. Но почему-то просто положил руку на плечо поверх походной куртки и примирительно сжал, ощущая, как девица замерла под его прикосновением, словно попавший в зубы лисицы неосторожный заяц.       — Ты плохо знаешь Ярхэя, Уэль-ла, — с доброй усмешкой пробормотал он. — Дочь отца по совести я в плен не возьму и такие жертвы не приму. Но ежели так хочешь помочь…       Он отпустил ее плечо и развернул ладонь, чтобы она ее видела. Первоцветы дрогнули и с готовностью засияли пониманием.       — Все сделаю, Ярхэй! — тихо отозвалась Уэль и потянулась к своей котомке за тягучими мазями.       Но все это осталось в минувшем дне. И улыбки, и отблески костра, и раскатистое ржание отдыхающих коней. И сам Ярхэй. Теперь он Янарджи Кохэйдро — как и десять весен назад. Только совсем другой Янарджи: вольный, сильный, почитаемый, уверенный в себе и знающий, зачем направляется в Брезей.       Отряд собрался быстро, все молча же вскочили в седла и последовали ровной вереницей за своим вставшим теперь впереди предводителем. Вихрь мчал мощно, бодро, яростно, словно ощущал настрой хозяина. Тогу-тог звучало четким, нестихаемым ритмом под не менее звонкое чо-чонг. Все остальное растворилось в небытие — и рассеявшиеся в новом дне туманы, и стылые ветра в лицо, и засыпающие в опадающих листьях леса, и убранные пашни, и первые дороги — мокрые от прошедших дождей. И размытые кудри дыма из печных труб, что расчерчивали серое небо над поселением Брезей за высокими деревянными стенами. И пахнувший в нос дух скошенной травы, конского пота и хлебной корки, и все воспоминания, что застлали на миг взор, заставляя зеленые агавы здорового глаза забурлить, закипеть, сощуриться и насильно сморгнуть прочь любые мысли и волнения. В Брезей он зайдет достойным правителем гор, Янарджи Кохэйдро — и никем иным!       Может быть, Судьба поняла и вняла его решимости, потому и встречали отряд ворота поселения уважительно распахнутыми, словно их ждали. Ярхэй повел Вихря шагом и переступил черту Брезея гордо и непоколебимо. Нынче же он завершит все то, что сложилось так неправильно десять весен назад!