Часть 30:Без названия

Несмотря на пережитый ужас, церемонию в Академии решили не отменять, но, как показалось Сергею, её сократили до минимума, сведя к формальностям. Воздух был наполнен не столько праздником, сколько нервным напряжением и украдкой брошенными взглядами в его сторону. Сквозь него он чувствовал волны беспокойства, исходящие от его семьи. Прощание с Солнцем и Луной вышло скомканным и эмоционально опустошающим. Дети, всё ещё бледные от пережитого шока, цеплялись за них, а драконихи не могли скрыть дрожи в крыльях. Обещания навещать на выходных звучали как заклинание, призванное отогнать призрака новой разлуки и возможной потери. Обратная дорога домой прошла в гнетущей тишине. Ночь, Жара и Сосулька летели так близко к Сергею, что их крылья почти соприкасались. Они не спускали с него глаз, и в их взглядах читалась не просто забота, а какая-то животная, первобытная потребность убедиться, что он дышит, что он тёплый, что он — живой. Эта тенденция только усилилась, едва они переступили порог логова. Они стали его тенью. Если он садился читать — они усаживались вокруг, не сводя с него взора. Если он принимался за еду — они лишь перебирали еду на своих тарелках, наблюдая за каждым его движением. Даже когда вечером они все устроились в большой семейной кровати, вместо привычной вечерней беседы или ласк, их пронзительные, полные немого вопроса взгляды буквально жгли ему кожу. Сергей не выдержал. Он отложил книгу, которую безуспешно пытался читать, и тяжело вздохнул. — Ладно, — тихо сказал он, обводя взглядом три пары сияющих в полумраке глаз. — Как я вижу, вы очень хотели поговорить. Давайте поговорим. Его слова сорвали какую-то плотину. Все три драконихи затараторили одновременно, их голоса, полные отчаяния, страха и любви, слились в один невнятный, эмоциональный поток. — Я думала ты... — Не смей больше так... — Мы видели как ты... — Кровь была везде... — СТОП! — мягко, но твёрдо поднял руку Сергей. — Хватит. Пожалуйста, говорите по очереди. Первой начала Ночь. Её голос, обычно такой уверенный и спокойный, срывался на шёпот. — Когда я... когда я увидела тебя в той... в той луже... — она сглотнула ком в горле. — Когда я поняла, что ты не дышишь... что-то во мне сломалось, Сергей. Окончательно и бесповоротно. Я думала... как так? Вот только что он был живой, мой муж, моя скала... а вот его нет. Как я буду без тебя? Без того, кто вырвал меня с арены? Кто вернул мне дом и честь? Кто принял меня, сломанную, испачканную... и полюбил? Кто принял чужих детей, как своих родных... — её глаза наполнились слезами. — Как такой... ангел во плоти... мог так просто умереть? Она не выдержала и громко, надрывно зарыдала, припав всей своей мощной грудью к его груди. Её тело сотрясали мощные спазмы. Сергей, с болью в сердце, обнял её и начал гладить по голове, по шее, тихо шепча: — Тссс, милая. Всё хорошо. Я здесь. Я не хотел... я никогда не хотел быть причиной твоих слёз. Прости меня. Затем его взгляд встретился с взглядом Жары. Её солнечные глаза были полны такой же боли. — Ты... ты и мне спас жизнь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Я стала твоей женой из-за долга чести. И я думала... ну думала же, что ты будешь использовать меня. Как красивую игрушку для утех. Не видя во мне личность. Но ты... — слёзы покатились по её золотистой чешуе. — Ты оказался самым добрым, самым терпеливым и понимающим человеком за всю мою ужасную, одинокую жизнь. Ты... ты мой маленький лучик надежды, Сергей. Мой лучик. И я видела, как этот лучик гаснет... гаснет у меня на руках... Она тоже разрыдалась, прижимаясь к его другому боку, обливая его плечо горячими слезами. Сергей посмотрел на Сосульку. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела на него, и по её бледным щекам ручьями струились слёзы. Но в её молчании он читал всё. Он чувствовал, как сквозь их связь передаются её мысли, её боль. Воспоминания о том, как он вырвал её из ледяного ада её семьи, как дал ей дом, где её ценят, где её тишину понимают, а не осуждают. Как он стал её опорой и её тихой гаванью. И теперь эта гавань едва не оказалась разрушена. В тот вечер он стал причиной слёз трёх драконих. И от этого его сердце разрывалось сильнее, чем от любых ран. Когда слёзы наконец иссякли, а его рубашка была промочена насквозь, они заговорили. Спокойно, тихо. Сергей рассказал им всё. О встрече с Жизнью и Смертью во плоти. О том, что именно Смерть вернула его, назначив свою, пока неизвестную цену. Драконихи слушали, затаив дыхание, их глаза полнились страхом, но также и пониманием. Тень древних сил, всегда витавшая над их мужем, теперь проявилась во всей своей пугающей реальности. Они лежали в обнимку, в тишине, которая на этот раз была не напряжённой, а мирной. Все невысказанное было выплеснуто, все страхи — озвучены. Казалось, воздух в логове снова стал чистым и лёгким. И тут Сергей, глядя в потолок, невзначай заметил: — Ну что... раз уж мы здесь одни... и все такие... эмоционально разряженные... Не хотите ли заняться чем-нибудь... приятным? Он тут же пожалел о сказанном. Все три пары глаз уставились на него с новой силой, но теперь в них плясали не слёзы, а знакомые, горячие огоньки желания, смешанные с обещанием безудержной мести за пережитый страх. — Ох, — вздохнул Сергей с лёгкой, испуганной улыбкой. — Зря я это сказал. Чую, сейчас на мне будут отыгрываться. Они набросились на него не как изнеженные любовницы, а как голодные хищницы, утоляющие не просто страсть, а глубинную, экзистенциальную жажду подтвердить, что он жив, что он их, что они могут его чувствовать. Эта ночь не была похожа ни на одну предыдущую. Это был не танец любви, а скорее ритуал обладания, исцеления и яростного утверждения жизни. Они занимались любовью вчетвером, сменяя друг друга, но на сей раз каждая из них требовала от него всего, без остатка. Это был немой сговор: им нужно было не просто удовольствие, а его сущность, его семя, его сила, как физическое доказательство его возвращения из небытия. Ночь, обычно сдержанная, была неистова. Она прижимала его к ложу всей своей мощью, её движения были властными и требовательными, а в глазах горел огонь, в котором смешались боль, страх и всепоглощающая любовь. Она требовала его с такой силой, будто хотела вобрать его в себя, спрятать от всего мира. Жара, чья страсть всегда была солнечной и весёлой, на этот раз была подобна извержению вулкана. Её ласки были стремительными, почти отчаянными, её поцелуи жгучими. Она шептала ему на ухо не шаловливые прозвища, а слова любви и благодарности, перемешанные с рыданиями, пока её тело сжималось вокруг него в очередном, мощном оргазме. Сосулька, чья нежность обычно была подобна первому снегу, в эту ночь таяла с яростной стремительностью. Её прохладная кожа становилась обжигающе горячей под его прикосновениями. Она, обычно такая робкая, теперь сама вела игру, её тихие стоны перерастали в громкие, полные отчаяния и наслаждения крики. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько обожания и преданности, что это заставляло его сердце сжиматься. Каждая из них требовала его целиком. И он отдавался им без остатка, понимая, что это — лекарство для их израненных душ. Он был их живым щитом, их опорой, и сейчас он должен был доказать это не словами, а самой плотью. Он кончал в Ночь, затем, после лишь короткой передышки, его снова вели к жадно ожидающей Жаре, а потом и к трепещущей Сосульке. И снова, и снова. Они требовали его семя, как доказательство его жизненной силы, и он отдавал его, раз за разом, пока сознание не начало уплывать в сладостном, истощающем блаженстве. Наутро Сергей проснулся опустошённым. Он лежал на спине и не чувствовал собственного тела — оно было тяжёлым, ватным и абсолютно бесчувственным, словно во время ночного марафона страсти его буквально отбили. Каждая мышца отзывалась глухой болью, а в голове стоял лёгкий туман. Но, повернув голову, он увидел три мирно спящие морды. Ночь прижималась к его плечу, Жара обняла его за грудь, а Сосулька устроилась у его ног. На их лицах застыли выражения безмятежного, глубокого счастья. И ради этого стоило умереть и воскреснуть. Тут он вспомнил о детях. Солнце и Луна. Они видели то же самое. Они тоже должны быть подавлены. Решив не медлить, он осторожно, чтобы не разбудить жён, выбрался из кровати и отправился в Академию. И он оказался прав. Застав их в их комнате в общежитии, он увидел ту же картину, что была у него дома вчера. Солнце и Луна сидели понурившись, их плечи были ссутулены, а глаза красны от бессонницы и слёз. Увидев его, они бросились к нему с такими рыданиями, что ему снова стало больно. — Мы думали... мы думали, ты... — всхлипывала Луна, вцепившись в него. — Ты лежал... и не двигался... — добавлял Солнце, его голос дрожал. Они рассказывали о своём ужасе, о том, как застыли на месте от шока, как потом не могли уснуть, представляя его мёртвым. Все присутствующие в комнате — и Шелкопряд, и Ядожал, и другие соседи по крылу — смотрели на эту сцену с пониманием и сочувствием. Все, кроме одного. Небесный дракон, проходивший мимо по коридору, бросил в их сторону презрительный взгляд и громко, чтобы все услышали, бросил: — Мерзость. Человек и драконы... И эти сопли. Сергей, только что успокаивавший детей, медленно поднял голову. Он не кричал. Он даже не повысил голос. Он просто посмотрел на Небесного. Взгляд его был тяжёлым, холодным и обещающим немедленную, жестокую расправу. В его глазах читалась вся ярость защитника своей семьи, вся боль пережитого дня и вся мощь, полученная им от самой Смерти. — Щас, — тихо, но отчётливо сказал Сергей, — тебе глаз на жопу натяну, червяк недоразвитый. Этого оказалось достаточно. Небесный дракон, увидев этот взгляд, побледнел, затрясся и, не сказав больше ни слова, пулей вылетел из коридора. В комнате воцарилась тишина. Сергей снова обнял своих детей, давая им понять — что бы ни случилось, он их защитит. Всегда.