4. Бесконечные тории

      Станцию Инари можно назвать одной из самых запоминающихся: здесь красные столбы, которые кричат о том, что совсем рядом находится святилище Фушими Инари; на плитке стилизованное изображение лисы с длинным хвостом; потолок знакомого красно-зелёного цвета; под стать святилищу тут есть маленькие статуи с лисятами и на сладкое аутентичные японские фонари, которые прокладывают путь до конца станции.       Именно на ней мы встречаемся с Аней.       — Казухи! — зовёт она меня, различая в толпе.       Вчера вечером вместо оскорбления, я получил одобрение: «Классная фотка!»       А затем знакомый поток русской мысли:       «Прикинь       Я заснула в ванне       Набрала       Села       И заснула!       Только очухалась!       А я же написать тебе хотела!       Я завтра собираюсь сюда       (прикладывает фотографию из Google)       У тебя есть планы?       Если есть, я не расстроюсь       А то я как снег среди мая, никому особо не нужна, но есть»       Хотелось ответить в её же манере:       «Планов нет! Я с радостью! Давай!»       Но страшнее было показать, что я этого ждал. Я этого искренне хотел. Я за это помолился. Вдруг она подумает?.. А что подумает? Что я хочу провести с ней время? Хочу. Но вдруг… вдруг в этом будет неприятный, гнусный смысл? Вдруг это проверка? Как будет вести себя японец, когда ему предлагает провести время русская девушка?       Все же знают, какие японцы извращенцы…       Я думаю лишнее, да? Совсем лишнее.       Аня же не такая. Она бы не стала проводить со мной весь день, чтобы потом выводить на придуманную мной чистую воду. Я просто… боюсь. Боюсь, что на самом деле Аня этого всего не хочет. Боюсь, что для неё… я не такой, как она для меня. Уже успела стать. За один день. Но, может быть, и мне всё кажется? Очаровался иностранной красотой? Зацепился за знакомую речь, разделил секрет? Этого достаточно, чтобы почувствовать себя особенным, чтобы почувствовать себя влюблённым, чтобы вскружило голову и страх успел затмить все чувства, как Луна одним своим появлением скрывает Солнце.       Первое впечатление бывает ошибочно. Первое впечатление образуется спонтанно и непредсказуемо. Я поддался чарам цунами, а теперь цунами улеглось и это море в штиль. Так ли оно привлекательно? Или оно одно из многих? Одно из многих, но…       Когда я вижу Аню на станции Инари, в кожаной куртке, тёмных джинсах и белой футболке, я понимаю: всё-таки не одно из многих.       — Спасибо, что приехал! — Она складывает руки вместе. — Я, конечно, понимаю, что я тут вообще ни к селу ни к городу, но… — Её улыбка затмевает само Солнце. И она к селу, и к городу. — Я так поздно проснулась, что думала, что ты уже спишь.       — Мне не спалось. День бурный был.       — У меня ноги просто отказывали! — Аня потягивается и кивает в сторону толпы. Где толпа, там достопримечательность. — Я поэтому в ванну залезла, чтобы мышцы расслабились. А в итоге мозг расслабился. Как я только не захлебнулась!       — Тебя оберегают Боги удачи, — мудро говорю я, а Аня подобострастно вздыхает.       — Ну всё, надо брать амулет в храме, чтобы Боги продолжали поддерживать меня!       — Они будут, — с уверенностью говорю я, и не потому, что Аня купит или не купит амулет, помолится в храме, бросит монетку, а потом что она сама по себе такая: честная, открытая, естественная. Таким людям сопутствует удача, потому что они находятся на своём пути. Их ничего с него не свернёт и не сдвинет. Даже ванна.       — Абсолютно неожиданно, конечно, но людей — прорва. — Аня гладит свои пальцы, жмёт их и пододвигается ближе ко мне.       Около главного входа под ветром трепещут красные флаги, за низким забором на камне спрыгивающая чёрная лисица, которая во рту держит золотой сноп риса.       Нас приветствуют красные тории, длинная выложенная дорога и огромные храмовые ворота. Почти на каждом шагу туристы фотографируются, ищут ракурс. Находится какой-нибудь достопочтенный японец, которые сделает снимки на старый фотоаппарат, а потом стоит и рассматривает постройку.        У врат нас ожидают статуи двух кицунэ в красных нагрудниках. У одной в пасти золотой драгоценный камень, а у второй — ключ от рисового зернохранилища.       — Какие они важные, — говорит Аня, рассматривая сидящих перед воротами лисиц. — Грациозные, не то что пёсо-львы. Те какие-то растрёпанные.       Не замечаю, как смеюсь.       — Они не выбирали свою внешность…       — Да я знаю, но лисы тут такие благородные, аккуратные, а у пёсо-львов морды страшные даже.       — Кицунэ тоже пугающие.       Аня хмурится, приглядывается, рассматривается напряжённые глаза, острые зубы, но остаётся со мной не согласной.       — Лисицы рулят.       За воротами выложенная дорога кончается, под нашими ногами хрустит уложенный ровным слоем гравий. В стороне дети разбирают камушки, пока их родители разговаривают друг с другом, колупаются там, что-то ищут, показывают друг другу и находят сетку, под которой прячется ещё гравий и земля.       Вокруг огороженного низким забором храма разместился павильон: маленькие тории, лавки, деревянные знаки с перечёркнутым знаком пламени и надписью «NO FIRE». Аня тоже его замечает, отдельно его фотографирует, будто он стоит больше восхищения, чем рядом стоящий храм:       — Это чтобы не забывать, что всё здесь сделано из дерева.       Не всё. Но преимущественно.       И я понимаю, почему у Ани в голове эта мысль не держится. Она сама у меня не сидит. Тории со стороны выглядят, да и было бы логичнее, — железными. Но нет, это выкрашенное дерево. Храм — собранный из LEGO домик, каждая постройка — аналогичный сборный конструкт.       За храмом прячутся развешанные рядами эмы, а под ними — тысячи журавликов.       На эмах много рисунков: колокол, храм святилище Инари, жрица, журавлик с мячом и символ года — белая змея.       Журавлики из бумаги переливаются разными цветами: кто-то постарался сделать радужный переход, кто-то взял только несколько цветов, например, голубой, синий, жёлтый, белый или светло-розовый, красный, ярко-розовый. Множество вариаций одного способа загадать желание.       Аня присаживается перед журавликами на корточки. Её рот в удивлении открыт. Я вижу, как тянется её рука, а глаза быстро перебегают слева направо. Туристы ходят, обсуждают, что видят, фотографируют. Кто-то устроил себе здесь целую фотосессию, а Аня тихонько сидит и думает, настоящие ли эти сложенные тысячи журавликов, можно ли дотронуться до них всего лишь на секунду, не скажут ли ей ничего? А если скажут, то как опасно это будет?       Я подхожу к ней и закрываю её с той стороны, где больше людей, и даже подмигиваю. Буду её сообщником в этом нелёгком деле. Она улыбается мне хитро и быстро тянет руку.       Тыльной стороной ладони оглаживает бумагу, шуршит ею, как ветер занявшейся листвой, подушечкой пальца трогает маленькие крылышки и носики, и восхищение всё с более страстной силой расцветает на её лице.       — И это сделали люди! — говорит она, когда отнимает руку, но вставать не встаёт. — Представляешь? Кто-то сидел и складывал-складывал-складывал! Это ужас сколько времени! Зато как выглядит. Тут, конечно, Боги могли бы не поскупиться и исполнить несколько желаний. Я бы точно не поскупилась!       — Ты знаешь про тысячу журавликов?       — Про это да. Даже у нас знают. Сделай тысячу журавликов и исполнится одно желание. Но откуда это пошло, я не знаю, конечно. — Аня поднимается на ноги и закусывает губу. — Может, я бы попросила, чтобы колени никогда не скрипели… А ты… Казухи, знаешь об этой легенде?       — Э-э, да. Это… это связано с девочкой Сасаки Садако и Хиросимой. — Сначала Аня не понимает. — Когда скинули бомбу.       — Ты имеешь в виду во Вторую Мировую?       Я киваю. Тон разговора становится серьёзным.       — Блин…       — Садако заболела и начала складывать тысячу журавлей, в надежде на исцеление. Говорят, она успела собрать больше тысячи, кто-то говорит, что нет. С тех пор легенда особенно прижилась. — Аня только молчаливо кивает, чтобы не развивать тему. А моя задача правильно её развеять и перевести. Не сделать вид, будто её не было. — Журавль считается символом долголетия, счастья и бескорыстной помощи.       — То есть… есть возможность, что эти журавлики не столько об исполнении желания, сколько… сколько о просьбе, чтобы кто-то был здоровым?       — Да. Может быть.       Аня ещё раз оглядывает цветных птиц, которые замерли фонтаном на одном месте, и теперь ничего не мешает ей их тронуть. Ни люди, ни страх. Потому что есть некоторое понимание.       — Тогда пусть это желание исполнится…       — Да.       Когда мы выходим из тупика, история девочки из Хиросимы постепенно отдаляется от нас.       — А если бы у тебя было одно желание, то чтобы ты загадал? — задумчиво спрашивает Аня.       — Совсем одно?       — Да, самое ценное, самое важное. И сказали потом слепить тысячу журавликов.       На чтобы я потратил тысячу сложенных птиц, которые никогда не покинут моих рук?       Первым я вспоминаю, конечно, о Рё.       Сложил бы я тысячу журавлей ради того, чтобы всё изменить? Сложил бы, но тогда я даже об этом не думал. Не думал, что я могу пойти в храм, кинуть монетку и помолиться: «Пусть всё будет хорошо».       Нет.       Я знал, что Боги моих ошибок не исправят. Я сам их совершил. Ни талисман, ни эма, ни удача, ни молитва, ни журавли не помогут мне их исправить. Только я сам. Поэтому я никогда не думал о том, чтобы сказать себе: «Давай сделаем тысячу журавлей и отправим их в небо».       Я не отправлю их в небо.       — Наверное, я бы попросил счастья для всех.       Самый пространный, но самый честный ответ.       Все счастливы: я счастлив, Аня счастлива, Садако счастлива, Рё счастлив.       — О… это… альтруистично, — ужимается Аня, а я с непониманием смотрю на неё. — Я бы… я бы здоровья для себя попросила. Типа… быть всегда-всегда здоровой! Чтобы я не болела и ничего не болело. Представляешь, голова не болит, ногу потянул, а она тоже не болит, живот не болит. Ну счастье же?       — Счастье.       — Но, если бы загадывал ты, ты бы попросил здоровья для всех. Для всех — и для себя в том числе. А я такая: «Только для себя», бу-бу-бу. — Аня вытягивает губы трубочкой.       — Я не альтруист, — слово из набора букв даётся не так легко, как многие другие. — Так проще, когда все счастливы, все здоровы, все удачливы. Это простой мир.       — Нет грусти, нет боли, нет разочарования, — продолжает Аня, когда мы оказываемся у лестницы, от которой идут первые бесконечные тории.       — И ничего не нужно преодолевать.       — И переживать.       Себя. Себя особенно. Свои поступки, свои неудачи, свои ошибки.       Переживать взгляд друга, от которого сам же и отвернулся.       — Вижу много людей, и уже чувствую грусть, боль и разочарование, — спешит перевести Аня диалог в шутку. — Только посмотри, сколько их. Страшно аж!       — Они будут ещё по пути фотографироваться. Но чем выше, тем меньше людей.       — Правда?       — Правда.       — Тогда чего же мы стоим!       Её рука скользит совсем рядом с моей, а затем взлетает наверх. Аня взбегает по лестнице, дожидается меня, пропихивается чуть ли не локтями между людьми и даже портит кому-то фотографию. Я извиняюсь за неё и спешу тенью за ней под своды красных тории.       Красота множится копированием и тут же сметается гомоном человеческих голосов. Одни идут быстрее, другие медленнее, третьи посреди толпы останавливаются и делают фотографии, создавая пробку. Аня ершится и чуть ли не прилипает ко мне кожей своей куртки.       Тут не до фотографий, тут не до наслаждения, когда столько людей от него отвлекают.       В TikTok’е шествие под тории выглядит безупречно. Идеально. Как сцена из фильма, где есть только один герой или пара, но в действительности — это испытание. Не для слабонервных. Не для тех, кто заводится с полуоборота.       Секунда — и Аня цыкает, становится похожа на комаину, оберегающего врата в храм.       — Толкаются и даже не извиняются… — шепчет она злобно.       — Скоро будет свободнее. Обещаю.       Ане остаётся только верить, остаётся только потерпеть, но даже так она цепляется глазами за пробегающую красоту. За солнце, которое тянется к нам, за красную краску, за многолетнюю обшарпанность. Рука сама собой тянется в колонне и трогает её, гладит, переходит к другой и повторяет то же самое.       Появляются каменные ступени, путь становится сложнее. На пустых участках, где нет тории, есть дорожки, которые ведут к подножью храма, но Аня даже не смотрит в их сторону. Смотрит в другую.       — Вот знаешь, что мне особенно нравится в Японии?       — Что?       — Наличие туалетов почти везде. И бесплатных! У нас даже в метро туалетов нет — ужас какой-то! А тут, мне Ива рассказывала, даже в самом тесном магазине с фигурками он будет! Ну почему?..       — Я не знал, что у вас так.       — У нас ещё и туалеты такие… ну там нет обогрева, нет антисептиков прямо в кабине…       — Тут тоже не везде туалеты с обогревателями, — спешу убедить Аню, что её ситуация не безысходна.       — Ты не понимаешь… просто тут туалетный вопрос решён явно лучше… Что я говорю? Тут даже на станциях метро есть камеры хранения! У нас только на вокзалах и в аэропортах!       — В Киото много приезжих… поэтому coin locker часто используют.       — Вот и я об этом! А вдруг я из другого города? Ну не знаю, могли бы и подумать.       — Я думаю, в России есть что-то хорошее, чего тут нет.       — Я попытаюсь вспомнить, но ничего не обещаю, — без энтузиазма говорит Аня.       Её настроение испортилось из-за толпы. Это чувствуется. Хочется её развеселить. Достать бы кричащую жёлтую курицу, нажать на неё, испугать Аню до смеха… Но такой курицы у меня нет. У меня вообще с собой, кроме поясной сумки, ничего нет. Остаётся делать дело самому. Своей головой: ртом, глазами, носом, ушами. Что-то надо сделать. Только что?       После нескольких подъёмов перед нам почти не видать людей, как и солнца. Оно не смеет пробиваться сквозь молодую листву, и тории кажутся куда более мистическими и загадочными.       Точно врата в другой мир, нужно только пройти.       Аня позволяет себе первую фотографию.       — Здесь есть одни тории, которые очень отличаются от других, — говорю я, под стать духовному проводнику.       — А чем они отличаются?       — Пойдём.       Идти долго не нужно. Внутренность колонны жестоко вырвана. Открытая рана демонстрирует дремучее дерево, от которого вверх следуют множественные трещины. Аня льнёт к тории, гладит его по краям раны и что-то шепчет. Шепчет, что скоро починят, что скоро всё заживёт. Все боли и все шрамы.       — Бедненькая… кто её так?       — Не знаю…       — А ничего страшного, что тории вот так?       — Тоже не знаю. Думаю, ничего. — Я немного мнусь, а потом предлагаю. — Тебя с ними сфотографировать? Мне кажется, необычная фотография получится.       — Наверное… — Аня смотрит в скважину, а потом обнимает колонну одной рукой, а её голова касается красного края.       Я выхожу на середину дорогу. Сам мешаю, но никто ничего не говорит, все проходят мимо, исчезают незаметными бликами. Аня на моём телефоне выглядит сокрушённой и грустной. Сочувствующей и готовой отдать часть себя, только бы закрыть этот разрез.       Она не смотрит в камеру, она не спрашивает: «Получилось ли?» Она делает то, что делают такие люди как она. Живут и проживают себя и свои чувства. Её поза незаметно меняется: то она смотрит на невыкрашенные слои дерева, то чуть ли не касается губами открытой боли, то прижимается лбом, а потом неожиданно улыбается и смущается.       — Ты там уже целый альбом снял. — Она отпускает тории и подходит ко мне.       — Нет, я пытался ловить момент. Показать?       Аня мотает головой.       — Потом скинешь. Не хочу пока ни о чём особо думать. Что там дальше?       А дальше маленькая остановка. Заламинированные плакаты с меню, маленькое святилище, колокол, молельня, и много-много маленьких тории, и каменных кицунэ с ёдарэкакэ. В разные стороны ведут разные лестницы, облюбованные мхом, а взгляд Ани так выражает жадное желание пройтись по всем тропам. Она забегает и спускается, в одну сторону, в другую. А затем нас поджидает целое озеро, окружённое зелёными деревьями, бамбуком и каменными кицунэ.       — И всё же они милые. — Аня гладит одну лисицу, которая больше не серая, а зелёная. — И этот фартучек им так идёт. Что он вообще обозначает.       — Это ёдарэкакэ. Считается, что они приносятся в знак уважения.       — Ну конечно же надо таких красоток уважать! — Аня снова гладит каменную лисицу. — Значит, и у маленьких Будд тоже самое? Я много таких видела, и все с фартучками. Правда… — вспоминает она. — Они все были разного цвета.       — Э… нет, — я даже не хочу говорить об этом, чтобы снова не портить Анино настроение и атмосферу между нами. — Инари и кицунэ из синтоизма, а Будда — это буддизм.       — А… точно… Я даже не подумала. Подумала, типа, раз Япония, то всё одно и то же. А что тогда обозначает?       — Э… эт-то… Это не Будда, а Дзидзо. Божество, которого спасает умерших детей от демонов в аду. Дзидзо ставят и одевает в защиту умерших детей или в благодарность за то, что защитил и излечил ребёнка при тяжёлой болезни. Их ставят около дороги… на кладбищах…       Я замечаю в серых глазах Ани и испуг, и скрытую истерику.       — А я столько фоток сделала с ними… Мне их удалить, да? Лучше их удалить, да? — Она достаёт телефон и трясущимися руками начинает искать фотографии.       — Ничего! — говорю я и подхожу к ней. — Всё хорошо! — повторяю.       — А я-то думала, почему их так много, бли-и-ин! — Аня стучит себя кулаком по лбу.       — Это нормально, что ты не знала. Со стороны они выглядят интересно.       — Ну… ну хоть эти не о смерти? — Она смотрит на кицунэ, которую только что гладила.       — Нет. Это про уважение. О плодородии, лисах… промышленности!       — В Японии без гида вообще ходить нельзя. — Аня прижимает подбородок к груди. — Думаешь, что в храм зашёл, а это кладбище… И фотографировать уже стрёмно, а наслаждаться — тем более.       — Наслаждайся тем, что видишь ты, Аня.       Это немного действует, но контекст остаётся на своём месте.       — Буду просто думать перед тем, как делать фотки. — А там что-то дальше есть?       — Должно быть.       Мы поднимаемся в чащу из бамбука. Тот, что ближе к нам, испещрен латинскими буквами. Знаками любви. Кто-то не искал себе настоящую вторую половинку и заключил в сердце Gojo. У бамбука, в прошлогодней листве мается птица.       — Это что за лесной голубь? — Аня прячется за мной, чтобы не спугнуть. — Никогда таких не видела! У нас таких нет…       — В городе тоже таких нет, только на горах.       — Дай сфотаю, пока он не улетел.       Голубь рыщет в листве и абсолютно не обращает на нас никакого внимание. Аня приближается, приближается, но ему всё так же всё.       — Стальные нервы.       За птицей Аня сохраняет на карту памяти бамбук.       — Я и его никогда не видела, если что! — кричит она. — Такой высокий! Офигеть. Целое дерево. И звук прикольный. Но чиркать на нём я бы не стала, вдруг он чувствует? Он же растёт.       Когда мы возвращаемся к тории, дорогу нам пересекает рыжий кот. Люди его абсолютно не беспокоят, он уверенно прыгается по маленьким святилищам и прячется в чаще, где до него ни одна человеческая рука не доберётся.       Казалось бы, последним предупреждением о поднятии на гору, должен стать лист с надписью, что до вершины 40 минут ходьбы и обратно столько же. Ни туалетов не будет, ни мусорок.       — Зато будут лавки с сувенирами и автоматы с водой, — добавляю я.       — Кстати, да, автоматы с водой — это тоже вещь.       Аня отвешивает поклон провожающим нас кицунэ и по ступенькам мы поднимаемся наверх.       Хватает нескольких десятков, чтобы Аня сняла куртку, а рюкзак взяла в руки. Кто-то делает передышки прямо на ступенях, кто-то смеётся, кто-то вздыхает. Кто-то счастливо возвращается вниз по этим же самым ступеням.       Солнце нас не щадит, но тории помогают, оберегают. Аня осматривается, пока хватает сил, на людей даже внимание не обращает. Делает вдох через нос и выдох через рот, а потом вытирает лоб и улыбается мне, показывая влажную ладонь. Я понимающе киваю: сам такой же.       На первой остановке мы переводим дыхание и смотрим на высоты с Киото. На ту часть Киото, что помещается между лесом, горами и небом. Маленькая прослойка, как в бутерброде, где хлеба стало сильно больше.       — Вот это терренкур получается… — дышит тяжело Аня. — Я чё-то такого не ожидала. А в то же время… по лестнице в гору — чего ещё можно было ожидать? — И она звонко смеётся. Чуть ли не на всю эту гору.       — А что это такое? На «т»?       — Терренкур — это такая лечебная дорожка. По которой ходишь сколько надо, куда надо, и вот. Мне кажется, это тоже какой-то японский терренкур. Раз в неделю — и ты забудешь о старости, потому что будешь думать, как болят твои колени.       Теперь смеюсь я.       — Ты не старая!       — Двадцать один будет… кажется, с этого момент начинаются проблемы, — кряхтит она намеренно, как старушка.       — А что делать мне? — поднимаю брови я, и Аня повторяет за мной. — Мне уже двадцать один!       — О боже! — Аня показательно хватается за сердце. — Казухи, ты ещё чувствуешь себя живым? Ноги не отваливаются? Скорую вызывать надо? Н…       Аня начинает безудержно смеяться, и я вместе с ней. Чьё-то внимание мы завоёвываем, но это абсолютно неважно. Страшный возраст — двадцать лет, а что будет в тридцать?       Но, мне кажется, самое страшное уже успело произойти в моей жизни. Теперь бы хотелось, чтобы об этом никто и никогда не узнал.       На второй нашей остановке мы видим карту, и Аня пытается найти нас как можно выше, но обнаруживает нас совсем низко.       — В смысле? Мы уже и так полчаса идём, и мы вообще не рядом с вершиной?!       — Это из-за ступенек. Кажется, что идти тяжелее.       — Спасите меня… — Аня облокачивается на подпорку, и я встаю рядом с ней.       Солнце всё продолжает припекать, а ветер бездействует. Люди продолжают подниматься. К карте подходит стайка англичанок, их разговор до безумия похож на наш:       — We are here?       — No-o-o! Now high this mountain is?       — И правда, насколько она высокая? — Аня обращается за ответом ко мне, а я только жму плечами и достаю телефон.       — 233 метра.       — Не может быть! Это же совсем мало! Мне дома до метро и то идти больше!       — А тут ступени… — пытаюсь я уговорить Аню, что дело точно не в ней. Она, жалобно поджав губы, смотрит на меня. — Не хочешь идти?       — В том и дело, что хочу!       — Тогда давай вверх по этой лестнице и посидим-поедим. Там продают мороженое.       Аня заметно оживает. Вода так плещется, так и переливается под лучами солнца.       — А с матчей будет?       — Обязательно!