5. Вершина

      Люди сидят на скамейках, камнях, ларьки получают прибыль. Почти у каждого в руке рожок с мороженным, кому какой по вкусу: ванильный, с черникой, клубникой, матчей.       Аня облизывается на показ, разглядывая палатки. Цены одинаковые.       Она достаёт из рюкзака кошелёк, а из кошелька пятитысячную купюру.       — Меня же не убьют? А то я всю мелочь потратила вчера в магазине. Кстати, я так протупила, — включается она знакомым позитивом, — я взяла булочку, положила её в микроволновку, на минуту где-то. А потом смотрю, там не 800 ват, а 1500! У нас максимум 800! И стою как дура, смотрю, достаю, там от булки только слово осталось… ужас просто…       — Ничего страшного. Зато теперь ты знаешь, какие тут есть микроволновки.       — Да уж. Булка этого прогрева не пережила. — Аня мажет купюру между пальцами. — Какое мороженое хочешь? Я куплю, чтобы им меньше сдачу было давать.       Опять угощает… По её взгляду вижу, что лучше не начинать смущаться и чувствовать себя неловким. Она даже сказала, что делает это не совсем для меня (хотя кого мы обманываем?), а чтобы продавцам было проще выдать сдачу.       — Ванильное.       — Тогда можешь занять нам место? Если тут будет где. А я куплю.       — Хорошо.       Аня встаёт в очередь, а я иду по выложенной дорожке к очередному святилищу, одному из тысячи, что расположены на горе Инари. Люди быстро спускаются по лестнице, там и знакомая стайка англоговорящих девочек: не туда пошли. Там тупик, а не продолжение пути, зато здесь есть сувенирная лавка с магнитами, масками кицунэ, брелками с белыми лисицами, утива с тематическими рисунками. Бабушка в лавке одиноко сидит, но никого не задевает. Она знает: кому надо, тот сам подойдёт.       Лавочка находится ближе к лестнице у святилища. Все спешат: либо поднимаются, либо спускаются, либо перекусывают. Тут никто не останавливаются. Да и никто почти не заворачивается. Я стою рядом, чтобы не заняли и разглядываю людей издалека, и оттуда же доносится чистое, русское:       — Казухи-и!       Вижу тёмную Анину фигуру, поднятые руки с мороженым, и сам машу, сам кричу:       — Аня-я! Я тут!       — Вижу-у!       Она аккуратно пробирается через людей и подбегает ко мне.       — Вот это ты уголок нашёл. Кашер.       За это достижение она вручает мне рожок с закрученной белой верхушкой и заваливается — именно заваливается, обрушивается тонной волной — на скамейку.       — Мои ножки устали. — Аня вытягивает их, а потом шустро осматривается. Снимает ботинки и растопыривает пальцы ног. А носки у неё в виде куриных лапок.       Сначала удивляюсь — как привык уже это делать рядом с Аней — а потом хохочу, что чуть мороженое не отпускаю.       — Ну красиво же? — подталкивает меня Аня. — Носки — это вещь.       — Вещь, — соглашаюсь я.       Гамон людей так далеко от нас, что почти растворяется в пространстве, становится прозрачным, неосязаемым, а то, к чему можно прикоснуться, находится прямо здесь: сладкое мороженое с ярким вкусом, твёрдая скамейка из старого дерева, прохладный воздух, тёплые лучи солнца, жёлтые куриные лапки и человеческое тело напротив, которое с удовольствием уплетает горькую матчу.       — Наверное, зазрением будет сказать, что матчу до этого я пробовала только в латте, но это было не так плохо! И совсем не горько! А когда Ива предложила выпить матчи с «Озона», то мы чуть не умерли — это было ужасно, так горько, что язык сводило. Тут не так. Совсем не так. — Сладкая матча остаётся на её языке и в её воспоминаниях.       — Наверное, не та матча была.       — Может быть. Не японская, а русская. А вот ты, Казухи, — Аня оборачивается ко мне, — пробовал что-нибудь русское? Ну… того, что обычно нет в Японии?       — Нет…       Кроме языка, мне ничего не довелось узнать. И то не потому, что я так хотел. А потому что хотел Рё, а я хотел его поддержать.       Поддержал. А в ответственный момент сбежал.       — Но твоё имя… Аня… Оно звучит сладко, — говорю раньше, чем соображаю. И ведь на русском, чтобы она меня поняла. Чтобы она осознала, что я думаю так.       Но я не вижу и не слышу в Ане ни секунды колебания:       — Из твоих уст всё звучит сладко! — Она смеётся. — Японский язык очень приятный. Он… как сказать? Певчий. Мне Ива зачитывала азбуку слоговую. Вроде бы просто слога там: на, да, мэ. А вот зачитывает, и река льётся… Ну и я в аэропорту Инчхона слышала корейцев. По-другому звучат, будто запинаются постоянно, — хихикает она, — господи, меня сейчас расисткой заклеймят.       — Но ты говоришь про язык, а не про людей.       — Люди сейчас на всё оскорбляться любят. И вот хорошо, когда ты где-то в таком месте. — Она доедает морожено до рожка.       — В каком?       — Где тебя никто не понимает. — Она кусает сам рожок и задумывается. — Ну, почти никто. Кстати, здесь сахара почти нет. Мне наши больше нравится, они вафельные и мягкие, а эти такие жёсткие.       Я улыбаюсь.       — Ты нашла то, что тебе нравится?       Аня моргает механически несколько раз, а потом смотрит на меня:       — Ну точно! Неожиданно и приятно! — Она хрустит мороженым и быстро уминает его, пока на щеке не остаётся зелёная линия.       Я тоже доедаю своё и говорю Ане, что она испачкалась. Она сразу лезет руками. Делу это не помогает.       — Я сделала только хуже? — смиренно говорит она. Линия превратилась в размазанный по коже мазок.       Я не хочу говорить, что Аня сделала хуже, поэтому только достаю из сумки влажную салфетку, одну из тех, которую постоянно дают в комбини, распаковываю её и испуганно смотрю на Аню.       — Я… я вытру?..       Лишь бы она ничего такого не подумала. Да я и сам ничего такого не думаю. Мелочь. Просто… просто вот так…       — Да, раз я уже себя вся измазала.       Она закрывает глаза и чуть подтягивается ко мне. Когда она не смотрит, мне становится легче.       Я касаюсь её впалой щеки и как можно аккуратнее собираю зелень. Вроде бы всё растёрла по лицу, почти не видно, только оттенок, но весь этот оттенок теперь надо собрать. Собрать и не навредить.       Анины глаза мелко дрожат, ресницы подпрыгивают. Я вытираю щёку, скулу. Складываю салфетку и протираю ещё раз. Убеждаюсь, что ничего нет. Всё чисто, красиво. Её светлое лицо такое же светлое как раньше, но, пока она не видит и не догадывается, я прикасаюсь к ней ещё раз. Ещё один последний раз. Вот крылышки её носа, вот уголок красных губ и тонкая линия подбородка.       — Всё, — говорю я и прячу салфетку в пакет.       Аня открывает глаза. Там, где я тёр, небольшое покраснение, хоть и старался не давить, от этого серые глаза выделяются своей светлостью. Аня трогает себя там, будто понимает, что один раз был сильно лишним. Я вижу сомнение на её лице, но не смущение. Перерастёт ли оно в презрение? Или отказ? Или холодное отчуждение? Что угодно лучше, чем замёрзшая и безжизненная вода.       — Ну я и свинья, — говорит она со знакомым акцентом. — Даже мороженое уже нормально не съесть.       — Всё в порядке, — поддерживаю её. — Я не сильно тёр? Не болит?       — Нет! — Аня широко открывает глаза. — Я вообще ничего не почувствовала. Знаешь, когда говорят, типа комарик укусит — это и то заметнее!       — Хорошо.       Но я замечаю, как Аня слегка касается щеки. То ли проверяет, не осталось ли чего, то ли чувствует, как я касался.       — Ну, мы вроде бы всё? Пойдём? — Она было вскакивает, но вспоминает про ботинки. Шнурует их, поправляет рюкзак и только потом встаёт, с сильным запозданием.       Глаза горят, улыбка на месте. Аня — это Аня.       — Думаю, до вершины мы к вечеру дойдём.       — До вершины мы дойдём в обед, а к вечеру — обратно вернёмся.       Аня смеётся на всю улочку, что бабуля в лавке вздрагивает, а потом спешно приносит свои извинения:       — Сумимасэн, сумимасэн! — И не забывает активно кланяться. — Я поняла, что невольно вместе с японцами начинаю всем кивать и кланяться.       — Это заразительно, — поддерживаю я, и нас подхватывает течение толпы.       Красные тории, бесконечные ступени, разогревающееся солнце — всё это сопутствует нам, и только горные и лесные духи облегчают путь. Аня вытирает лоб ладонью, а потом мажет её о джинсы. Я предлагаю и влажные, и сухие салфетки, но Аня отказывается: лучше на вершине, когда уже душ надо будет принимать, а пока руками.       Путь, как вселенная, долгий, без конца, очищает. Заставляет мысли перестать бежать. Говорит им остановиться, застыть на месте, забыть о том, что есть что-то за пределами этих узких врат, за пределами этого огромного святилища, за этой горой.       Там есть жизнь, но моя жизнь сейчас здесь — в том, что я делаю шаг за шагом к вершине, поднимаю уставшие ноги, слушаю ноющие колени и знаю: это всё равно того стоит, потому что — далеко-далеко есть то, к чему человеку не прикоснуться. Что-то необъятное, непереводимое, незримое, неощутимое, но присутствующее постоянно в жизни.       Боги? Удача? Судьба? Все нематериальные слова?       Наверное, проходит куда больше сорока минут нашего подъема, но ни я, ни Аня об этом не говорим. Мы не засекали, мы не пытались бежать, мы только смотрели вперёд и иногда одновременно на друга. Это было так странно, будто слышали друг друга и откликались.       «Ты звал?»       «Ага. А ты?»       «И я».       И вот весь разговор.       Я звал, а ты пришла.       Вершина открывает нам вид на практически плоский Киото, а его прослойка в сэндвиче между лесом и горам становится подавляющей.       — Как хорошо! — Аня расправляет руки ловит ветер вместе с лучами солнца. — Как на ладони. Такой маленький!       Я смеюсь от умиления.       — Ну а что? Посмотри на него! — Аня подставляет свою ладонь, и вот Киото уже в её пальцах. — Я постоянно думаю, когда гуляю, где высокие здания? Будто ничего такого нет!       — Это всё в центре, на станции Киото, — спокойно отвечаю я, а Аня даже не верит.       — А где это отсюда? — Она встаёт по мою сторону и пытается углядеть.       — Не знаю. Надо посмотреть по карте. — Я достаю телефон и настраиваю навигатор, но там, где стация Киото, видна только низина.       — Ошеломительный эффект 233 метров, — кивает Аня.       — Согласен.       Ветер прохладный. Прогреться он нисколько не успел за солнечные дни весны. Ему хоть бы хны, цветёт ли сакура, распускаются ли цветы, зеленеют ли деревья — нет, пока весна, ещё рано дарить тепло, но солнце исправляет его работу.       Невольно жмуришься, скидываешь тёплую рубашку, а иногда даже задумываешься: «Вот бы прыгнуть в ближайшее озеро». А ближайшее озеро окружено святилищами и лисицами. Аня бы точно поддержала такую идею, поэтому я лучше промолчу.       Аня ходит медленно вокруг собравшихся туристов. Кто-то делает героическое фото, ведь он прошёл эту гору. Кто делает красивую фотографию на фоне города: никаких препятствий не было и никто не поправлял макияж, и не обтирался влажными салфетками. Кто-то с ежесекундной остановкой сердца смотрит вдаль.       Аня делает панорамный снимок, в который случайно попадаю и я.       — Извини, — быстро говорю я и отступаю на шаг назад, чтобы Аня пересняла.       — Да всё отлично, у тебя тут такое лицо, ещё ничего не подозревающее. А вообще иди сюда, Казухи. — Она приманивает меня рукой к ограждению. И мне приходится встать рядом.       Она сама меня, как неживого разворачивает спиной к городу, прижимается плечом к плечу и включает фронтальную камеру, на которую умещаемся мы: русская со светлой кожей и каштановыми волосами и японец с, пусть и чуть, но смуглой кожей, и абсолютно чёрными волосами.       — Скажите: «Сы-ыр», — тянет Аня, улыбаясь, и я только от звучания её голоса уже подтягиваю уголки губ.       Сначала смотрю в сторону Ани — в сторону, откуда звучал её голос, на моё левое ухо, а потом догадываюсь смотреть на экран телефона, где отражаемся мы: такие разные, но одинаково устроенные, и затем нахожу кружок камеры, которая ловит мои невысказанные мысли.       — Ну вообще супер. Спасибо. — Аня даже не думает устанавливать дистанцию, разрывать наш тактильный контакт. Ей нормально, её это не трогает. Касаемся друг друга плечами, через кожанку и рубашку, и ладно, не кожей же.       Это ничего не значит, абсолютно ничего. Прикосновение для фото, чтобы вместится в кадр, в экран телефона, чтобы застыть в цифровой памяти, но я втягиваю ощущение напряжения, которое испытываю, тепло, которое могло бы проступать, и мягкость кожи, которая скрывается за слоем одежды.       — Даже уходить не хочется…       — Столько поднимались. Я тоже не хочу, — соглашаюсь.       — Знаешь, я вот думаю: «Бли-ин, Казухи так хорошо говорит по-русски». Прям пипец. Сколько ты его учил? Ты даже в падежах не путаешься, а это ведь самая боль. Кому вообще нужны падежи, когда можно вообще ничего не склонять? — Аня на неприлично близком расстоянии смотрит мне прямо в глаза.       Воды её моря спокойны. Это праздный интерес. Она ничего не имеет в виду. Потому что она ничего не знает. Она обо мне ничего не знает, как и я о ней. Я просто чувствую то, что увидел в ней, почувствовал в ней, а не потому что… не потому что знаю, какая она.       — Но ты тоже хорошо знаешь английский, — отвечаю я.       — Не-е, — махает Аня рукой, и не той, которая прижата ко мне. — Я знаю лишь типа: go, stand, sit, who, where, how. Весь мой английский со школьной программы, потому что там была упорная и трудолюбивая учительница, а не потому, что я так хотела что-то знать. А ещё рилсы! Ну типа, как не догадаться, что значит: «Shut the fuck up»? Боевой такой клич.       — Чтобы пугать туристов?       — Коне-ечно! — довольно тянет Аня. — А вот… ты прям знаешь. По тебе видно, что ты учил намеренно, ну… то есть какая-то цель будто была. А может… — Она снова смотрит на меня. — Мне кажется и я всё придумываю?       Губы начинают дрожать, а воздуха не хватать.       Не дышу. Сам не понимаю почему. Не могу сделать вдох, выдох, снова вдох и снова выдох. Слушаю Аню и пропадаю, теряю контакт.       Правду сказать страшно. Но никто не обязывает говорить правду. Или всю правду: половину, четверть… Можно сказать столько, сколько необходимо. Так, чтобы не испытывать вины за то, что солгал. За то, что скрыл.       Скрыть всё равно придётся, но не так много.       — В начальной школе… у меня… у меня был друг, и он захотел выучить русский язык. Знаю, что это странное увлечение и желание, но у… него было такое. Он… он заразил меня этим желанием, и я тоже захотел. И мы вместе ходили на занятия после уроков в... районный центр. И в средней школе тоже, и в старшей. Поэтому… поэтому я знаю.       Сказать это было труднее, чем всё то, что я сказал до этого. Труднее, чем история о Садако и Дзидзо — собственная история.       — С начальной школы, — повторяет Аня, — получается, что это реально много. И ничего удивительного. Это круто. — Хочется выдохнуть, но она не даёт: — А почему твой друг захотел выучить русский?       — Эт-то… он… он хотел попасть в Россию. Знал, что английский никто не поймёт, а русский — поймёт. В России… климат другой, другая культура, всё другое. Ему это нравилось.       — В Сибирь хотел, что ли? — с азартом спрашивает Аня и попадает в цель. — Ха-ха! Ну там снега много и зима суровая! Хотя нет, зима суровая в Якутии, под пятьдесят градусов и ниже. Вот это сурово. Страшно выйти, а кто-то даже подштанники не надевает — жуть!       Один вопрос за другим, и всё закономерно придёт к тому, а где твой друг? Почему ты не с ним?       — А в Россию получилось съездить? — сворачивает в другую сторону Аня.       — Н-нет, — удивляю я сам этого неожиданному повороту в её вопрос. — Пока что нет. Много чего произошло, ты знаешь.       Аня стекленеет, даже не моргает. Я будто ввёл её в транс, а затем она медленно оттаивает и размягчается, как моти.       — Ну да… много чего. Даже слишком много чего. Политические все эти ситуации никто не отменял. Мы живём в открытом мире, но… знаешь, хотелось бы без них. Вот чтобы всё было открыто, спокойно. Едь куда хочешь, без границ. Хотя я понимаю, чем это опасно… Иммигранты, нарушение закона… Но если вы все соблюдали закон, было бы отлично! Просто люди некоторые му… нехорошие люди. — Она сглаживает слово касающимися руками. — Просто если бы все жили по совести и по правилам, наверное, и не нужны были бы границы, да? Границы же нужны для того, чтобы охранять и защищать? А если всё о’кей, то ничего и никого защищать не нужно было бы. — Ветер с вершины подхватывает и Анины убедительные слова, и её каштановые волосы. Вновь приводит в беспорядок и путает, как не даёт водной глади быть абсолютно спокойной и ровной. — Какое-то странное отвлечение, да, получилось? На меня иногда находит. — Она смущённо улыбается и уже этим просит у меня прощения.       — Всё в порядке, — из раза в раз повторяю я. — Это правда, если бы никто не причинял вреда, защита не была бы нужна.       Вред.       Вред причиняют даже те, кто находится с тобой по одну сторону границы. Чтобы самоутвердиться, чтобы показать свою силу, чтобы поставить себя на первое место.       — Лирично так получилось. Даже не знаю, подходящее ли это место, чтобы говорить о таком. — Аня осматривает горизонт, людей, тории, но она так спокойна и непреклонна, что: да, кажется, это подходящее место, чтобы говорить о границах и правилах.       Если подумать, то чем Аня не воплощение этих самых границ и правил? Конечно, она злиться, когда её пихают, потому что нарушают её личные границы. Она злиться, когда не обращают внимание на других, не соблюдают правила, которые написаны на табличках и в метро, и в вагонах.       Вроде бы это так просто: следовать правилам, написанному регламенту, повторять то, что уже было выстроено до. Но ничего гладко не бывает. Не всегда и не везде.       Особенно в школе.       Люди довольствуются видом, делают памятные снимки, разговаривают. Кто-то задерживается подольше, но, когда понимает, что от этого места отхватил всё, покидает его, а мы с Аней остаёмся. Я даже смотрю на неё, спрашиваю про себя: «Сколько мы ещё тут будем?»       А она смотрит в ответ, чуть двигает плечом, которое прижимается ко мне, и отвечает: «Сколько ты хочешь?»       Мне без разницы сколько, важно, что с тобой.       Я улыбаюсь ей, а она мне, и мы вместе, ничего не произнося вслух, делаем шаг вперёд. Обратно по лестнице, под тории, которые скрывают солнечные лучи, под шелестящими деревьями, под гул немногочисленной толпы.       Спускаться заметно проще, но ноги путаются, когда ступеней слишком много. Аня смотрит себе вниз, нервно улыбается, потому что одно движение и упадёшь. Перед нами уже падала старушка, но всё обратилось шуткой и смехом. Подъём нелёгкий, и, если ты будешь в подавленном состоянии, радости он тебе не принесёт. И упасть не страшно, верно?       Верно, если ты не сможешь подняться?       От знакомого заламинированного листа с 40 минутами мы сворачиваем с дороги с тории и идём под небом, запятнанным облаками. Со стороны низкие постройки, лавочки, маленькие святилища.       Длинная, покрытая клеёнкой скамейка привлекает Анино внимание. Ещё одна надпись: “Не беспокойте котов, когда она спят. У них время отдыха”.       Аня лавку осматривает, но котов не видит, а проходящая мимо иностранка видит: они у земли. Трапезничают.       — Ну какие замечательные, — умиляется она, рассматривая чёрно-белый бок, а за ним углядывая кота со шпротовым раскрасом. — Таких отвлекать от еды нельзя... Прекрасные.       Котики на нас никак не реагировали, спокойно кушали. Туристы для них рутина.       Аня делает фото мохнатых бочков, хрустит коленями, строит недовольное лицо, и мы продолжаем спускаться.       На территорию с каменными лягушками нас не пускают, но Аня порывается. Находит спящего кота в траве, который, как и прошлый, даже ухом не ведёт, когда к нему подходят люди, когда они обращаются к нему, когда находятся рядом и заслоняют от солнца.       — Самые мирные, самые умиротворённые...       — Это не одно и то же? — уточняю я.       — Корень «мир», но в моих глаза слова разные. Мирные — типа дружелюбные, а умиротворённые — с покоем в душе. Ну, тут грех не быть спокойным. Сама даже успела познать умиротворение. И посмотри, Казухи, — она снова называет моё имя, а я неожиданно для себя чувствую дрожь в холке, — тут почти нет людей!       Людей нет, есть узкая улица между выросшими домами, есть маленький рукотворный пруд с большими карпами и золотая статуя Инари. Настоящее божество, которое провожает и отпускает нас.       Наше очищение завершено.       — Стоп, — говорит Аня, — а где сувениры? Храм не может жить без сувениров!       — Мы в сторону ушли, нужно вернуться.       — Тогда ты понял мою мысль. — Чуть ли не подмигивает она, а потом ищет, куда идти.       Я направляю.       Снова люди, гомон, движение. Все сувенирные лавки заняты.       Множество кицунэ готовы к продаже, магниты с тории и надписью “Inari”. Аня изучающим взглядом проходиться по товару, шипит про себя на людей, втягивает худые щёки, когда её толкают, но остывает — заставляет себя остыть. А я ищу то, что могло бы ей понравится. Что бы ей точно понравилось. Такой, как Аня.       Но я не уверен, что видел, и уж тем более знал раньше, таких людей. Таких ярких, таких ненасытных и таких полных чувствами.       Я вспоминаю Рё, но он был не таким. В нём было много идей, но воплощать он их боялся. Он бы не поехал один в другую страну. Он бы не взялся учить русский язык, если бы я не поддержал... Я знаю, но... иногда они будто бы похожи. Похожи тем, что заряжают меня что-то делать, а не сидеть в темноте. В пыльной коробке, в которой ничего нет.       А я там, и выбираться не всегда хочу, но благодаря им — могу.       Аня незаметно убегает в соседнюю лавку, а я нахожу бело-красную кепку-кицунэ.       Это будет выглядеть хорошо. Очень хорошо. И стильно. Белый и красный отлично сочетаются с чёрным.       — Аня! — Я не отхожу от лавки. — Аня-я!       — Казу-у-хи-и! — передразнивает она в ответ, выпрыгивая из-за соседней стены в белой маске с колокольчиком. — Я вон что взяла! Носить навряд ли буду, но, блин, не одними магнитами Киото богат!       — Ты красивая, — говорю я первое, что вспоминаю, а Аня, как фильме, как в знакомом аниме, сдвигает маску на бок.       — Прям красивая? — и улыбается зубами, но без вызова.       Просто уточняет.       — Тебе очень идёт. А я вот что нашёл, — показываю ей кепку, — но тебе уже не надо?       — Ого! — Она бережливо берёт её и поднимает ушки. — У меня теперь будет целый набор! У нас такие тоже популярны: наушники с ушами, шапки, кепки. Но чтобы вот так, — она демонстрирует мне кепку, будто не я её нашёл, — ну нет, такого нет. Я обязана её взять. Где касса?       На кассе пожилая леди и девушка. Леди работает медленно, английские слова называет через один: оке, плиз-зу, санкью.       Аня относится к ней с уважением и очень тщательно, чтобы её поняли наверняка, выговаривает: «Аригато годзаимас».       — Ты не говорила, что знаешь «годзаимас».       — Это мой туз в рукаве! Как «домо». Использую, но в особенных случаях, — а теперь подмигивает. — Японские язык — это красота!       Не знаю, может ли носитель языка оценить всю красоту своего наречия, своего говора. Кажется, со стороны увидеть проще, проще прочувствовать, вкусить.       Когда весь день лежишь на мягком футоне, навряд ли ты заметишь его мягкость на следующий день и следующий за ним, через неделю и через месяц. Футон будет такой же. А если он был жёстче и стал мягче — эти изменения не отметить не получится. Это что-то непривычное. Это что-то новое. Даже лучшее.       — Куда дальше? — подхватывает Аня. — Честно говоря, мои ноги находились, они бы сейчас где-нибудь в Макдаке сидели.       — А ты хочешь… японский фаст-фуд?       — Ещё спрашиваешь!       Я даже не сомневался, что Аня согласиться, ведь о Киото я знаю больше, а значит, именно я могу ей многое показать. И будет повод вновь не расставаться.