6. Киото-Каварамачи

      Проще всего до станции Киото-Каварамачи добраться на поезде. Аня не упустила ни одной лисицы на станции, захватила её в свой телефон, и мы сели в вагон, который всегда был насыщен ретро-атмосферой. Мягкие сиденья, коричневые стены. Спокойный мужской голос называет станции, а затем говорит, с какой стороны выход.       Аня без какого-либо отчёта для себя прижимается к моей ноге своей. Осматривает развешенную по стенам рекламу, смотрит на японские названия станций, на мигающий индикатор, оборачивается и выглядывает в окно, пока мы ещё на поверхности.       Преимущественно метро в Киото подземное. Не как в Токио. В Токио линия JR расположена на поверхности.       — А у нас вся подземка под землёй, — ухмыляется Аня. — Ни на что не посмотришь, кроме станций. Да и не всегда станции прикольные. А ещё они глубже, чем в Киото. То есть, если бы мы спускались и поднимались по лестнице, это было бы почти как восход к этому святилищу. Ну сумасшествие. Так бы на работу за триллион часов надо было выходить, зато можно было бы в спорт-зал не выходить!       — Ты везде найдёшь плюсы.       — Стараюсь мыслить в двух направлениях. — Аня складывает пальцы вместе. — А у тебя есть в Киото любимое место? Где тебе вообще нравится?       Любимое место в городе, где всегда жил? Наверное, по закону жанра такое должно быть, туда я должен привести Аню, поделиться с ней своими сокровенными желаниями или пугающими секретами, там мы должны стать ближе. Но проблема в том, что такого места нет. Все места по-своему хороши, в каждом есть своя изюминка, своё очарование.       — Наверное, мне нравятся те места, где можно… подумать? — спрашиваю сам себя. — Мне нравятся места, где внезапно нет людей.       — Так тебе тоже такие нравятся?       — Хочется ощущать себя одному, — признаюсь я.       — А сейчас как? — осторожно спрашивает Аня и поглядывает на меня со стороны.       — Сейчас не хочется. — Улыбаюсь ей, чтобы развеять её подозрения. — Так не всегда. Иногда в комнате хорошо одному побыть. А иногда хорошо зайти в храм и оказаться один на один с собой.       — Думаю… думаю, я понимаю, о чём ты. — Аня прижимается затылком к окну и прижимает к себе рюкзак. — Вот после Золотого храма шёл… ну, эта штука с пятнадцатью камнями, которые все не увидишь, а за ним был ещё один шрам. Большо-ой храм, — буквально шепчет Аня, чтобы не привлекать внимание, — там были огромные ворота, огромная территория. Там и растений много, только ещё не цветут. А людей почти не было. И вот, вроде бы храм, вроде бы всё как обычно, даже садовника видела, но было такое ощущение запустения. И в душе, и вокруг. И при этом ни капли дискомфорта. Ходишь себе один, изучаешь. Будто последний в этом мире остался. Пока случайно на другого человека не наткнёшься. А потом снова один и снова с собой. — Аня говорит переливисто медленно и глубоко. Вся сверкает на солнце и как прозрачный драгоценный камень разбивает свет на цвета спектра. — Но иногда одиночество пугает.       Поезд останавливается, а солнце уходит. Камень перестаёт сиять.       — Мне кажется, я к нему привык, — решаю ответить честно. — Ты первый человек, с которым я познакомился за последнее время.       Аня смотрит без осуждения, даже лучше — с попыткой понять.       За последнее время — это за сколько? Если познакомился, значит ли это, что ты ни с кем не общался? И стоит ли мне опасаться — быть этим первым человеком?       — А ты не испытываешь дискомфорта, общаясь со мной? — спрашивает Аня, когда поезд снова трогается.       — Нет. У меня нет проблем с общением. Я не… хикикомори — если ты знаешь… — Аня кивает. А остальное уже не скажешь. Я могу общаться с людьми. Мне, правда, нравится общаться с людьми, это не трудно, и я не домосед. Просто я застрял в прошлом.       Может быть, и хикикомори застревают в прошлом, но так можно сказать обо всех людях, у которых есть проблемы.       Мы застреваем на дороге своей жизни и не можем начать движение, пока не выберемся.       — Мне нравится общаться с тобой, Аня, — только и говорю я. — Время проводить тоже. Это не вызывает дискомфорт, — но, возможно, Аня чувствует в моих словах дрожь. Ощущает моё собственное напряжение, которое может коснуться её ушей.       Не всё так гладко и просто в общении с человеком, который тебе нравится.       — Мне тоже нравится, Казухи, — отвечает она следом, но сил задержаться на её взгляде мне не хватает, а диктор говорит, что мы прибыли на станцию Киото-Каварамачи.       Здесь начинаются многоэтажные здания, крытые торговые улицы: сувениры со всего Киото, магазин вещей из 90-х годов, среди которых есть и пухлый кинескопный телевизор, старый пупс, чугунный чайник, забытые игрушки, магазин винтажной одежды по низкой цене и по высокой, кафе с минипигами, «лес» с совами и бенгалами, магазины с фигурками, мерчем по аниме, играм и целая кладезь гатчи, но Анино восхищение показывается намного раньше.       Ещё до того, как мы покидаем станцию.       Она видит маленький столик и как другие туристы,подходит к нему, достают тетради и ставят печати. От неё это не укрывается.       Мне кажется, от неё ничего не укрывается, и обо мне она уже всё давно знает: и что я к ней испытываю симпатию, захваченный волнами её вод, и про Рё тоже, хоть я и имени его не называл. Она знает. По факту. По своей силе.       — То есть на станциях есть печати? — Она берёт одну и рассматривает рисунок. На стене приклеена распечатка, какой рисунок получится.       — Да. Если тебя интересует собирательство, купи тетрадь. Почти на каждой станции они есть. Нужно высматривать.       — Конечно, интересует, Казухи. — Она указывает на печать. — Это же надо было додуматься! Тут и повод есть гулять даже по подземке!       Она мила. Откровенна, чиста.       — Учитывая, сколько станций в Киото, можно даже больше дня потратить, чтобы все печати собрать.       — Не забывай, что тут много выходов, а печати могут быть только у одного.       — Ну вот! Тут всё облазать придётся! Так, обязательно надо купить тетрадь! И вот эту — вот эту, — она ставит обратно штамп, — надо будет обязательно себе сохранить. Вообще супер. Я в шоке с японцев, — с любовью говорит она, будто иногда забывает, что и я японец, а придумать ничего не придумал.       — Ты можешь считать, что коллекционирование — это часть культуры.       — Правда? — Мы проходим мимо турникетов, приложенные карты пищат. Аня быстро проверяет баланс через телефон.       — Да. Если присмотришься, то заметишь. Собираем, коллекционируем.       — Надо будет.       Торговые улицы под завязку забиты, рассматривать что-то спокойно не получается, но я говорил Ане, что отведу её к фаст-фуду, и мы находим: маленькие жаренные осьминожки, карааге, кальмары, киотские сэндвичи, клубника в сиропе — выбор широкий, и Аня с трудом выбирает, потому что её желудок готов выбрать всё.       Он претенциозно урчит, но слышим его только мы.       Сначала пробуем курицу, потом осьминогов, клубника остаётся на десерт, а большие сэндвичи, из которых, кажется, сейчас повыпадают апельсины, берёт в отель.       Чтобы утолить жажду, Аня выбирает баббл-ти с матчей.       — Вот теперь я как настоящий турист, — довольно говорит она.       Кепка-кицунэ на голове, зелёный напиток в руках, а в рюкзаке её лежит лисья маска.       — Куда ещё пойдём?       — Людей много, куда хочешь? — спрашиваю я у неё, поскольку знаю: толпа — не её стихия.       — Я так понимаю, что сейчас выбора нет: людей тут будет везде много, а посмотреть надо. Нет, не так. Хочу посмотреть. Значит, немного потерплю. Что тут есть прикольного?       — Что тебя интересует?       — Да всё, — Аня прикладывает пальцы к подбородку, — то есть, знаешь как, я готова тут принять и рассмотреть всё, что нам будет попадаться. Ну и купить буду не против. Не знаю. Я люблю мозолить глаза.       — Глазам не больно?       — Ноги почему-то больше устают!       Под крышами над попадаются цветные стёкла: красные, зелёные, жёлтые. Анино наслаждение связано вперемешку с недовольством, я пытаюсь отвлечь её, завлекая в магазины. Мы вместе рассматриваем заграничную одежду, традиционные кимоно, фурисодэ, хаори, оби, обидзиме. Цвета, узоры привлекают взгляд — традиционные сказания, сохранённые годами на ткани.       Попадается и что-то быстротечное: футболки с золотым храмом, закладки, мягкие халатики, которые можно надевать после душа, но Ане они все запоминаются.       Мы протекаем по улицам, пока не доходим до автоматов с гачей.       Звенят монеты, затягиваются затворы.       — А это что за святилище?       — Самый простой способ потратить деньги.       — Я заинтересована.       Автоматы маленькие, стоят друг на друге, на каждом наклейка с набором игрушек, брелков, значков, ценой и их виды, которые тебе случайно могут выпасть.       — Ого, даже «Покемоны» есть. — Автоматы с ними стоят напротив входа.       Я не думал, что Аня про них что-то знает.       — А я думала их уже сто лет как не выпускают. Я только этого жёлтого знаю.       Она указывает на Пикачу.       — У меня много новостей для тебя, — абсолютно без задней мысли говорю я, а Аня подхватывает.       Стоит новой игре выйти, как новости сразу транслируют повсюду: в виде баннеров, видео, игры на «Свитч», где только найти нельзя. Да и вообще, в какой магазин не зайдёшь, Покемоны там точно будут, так что, навряд ли, о них кто-то когда-то забывал.       — Разве что Россия? — предполагает Аня. — Шок-контент. Ты думал, что что-то уже мертво, а оно ещё живо. Но вообще миленько. Такие разные: мышки, рыбки, кто это? Уточка? Ничего такая, с голубыми лапками. Кажется, в реале тоже такая есть. — Она смотрит автоматы, присаживается, видит ещё собачку, кошечку, птичку, а потом достаёт монеты. — Так, сначала я вставляю деньги? — Я подсаживаюсь рядом и киваю. Три сто-йеновые монеты идут одна за другой. — А потом?..       — Поворачиваешь рычаг. — Сам не замечаю, как тянусь, и Аня тоже.       Мы берёмся вместе и застываем.       Её пальцы всё такие же прохладные, как весенняя вода, а мои — слишком разгорячённые. По ним все ответы считать можно, можно не прикладывая к скану.       Знаю, что нужно убрать, собираюсь это сделать, задерживаюсь буквально на секунду, чтобы не забыть, чтобы лучше запомнить, чтобы оставить этот маленький осколок воспоминания при себе, но Аня говорит:       — Давай тогда вместе.       И всё. Как тут руку теперь уберёшь? Не уберёшь, оставишь на Аниной, а повернуть забудешь.       Зачем?       Но у Ани-то в голове другие мысли, верно? И вот она начинает движение, и я вместе с ней: всё так и было задумано. Да-да, никак иначе. Никакого другого смысла, никаких других ощущений, кроме того, что вот так, ха-ха, совпало. Совпало, как в глупой романтической комедии, куда бы я хотел попасть.       Поворот на 180, поворот на 360 и капсула с игрушкой падает вниз.       Наши руки расходятся, и Аня тянется к своему подарку.       — Замотали так замотали. — Она борется с кусочками скотча, а потом с самой капсулой, которая сделана от души. — Поздравляем, у вас недовольный суши. — Она с улыбкой показывает мне жёлтую рыбку с прищуренным взглядом на рисе. — Давай дальше, кажется, тут можно зависнуть.       Можно. И надолго.       Мы находим лягушек, которые «можно посадить себе на руки», за 500 йен, и Аня от одной не отказывается. Потом она выбирает кошко-акулу и обычную акулу. Большинство автоматов посвящены аниме-персонажам, которых Аня не знает, зато наверняка знает её подруга — Ива.       Сам обход рядов и рассматривание всевозможных вариаций игрушек составляет маленькую экскурсию. Мы зависаем среди гача-автоматов на полчаса, если не больше, и тем временем Аня узнаёт, что тут легко можно поменять бумажную тысячу йен на десять 100-йеновых монет, а капсулы от игрушек вернуть на переработку. Бумажки с видами игрушек оставляет себе.       — Может быть, я тоже собиратель? — говорит она смущённо и всё прячет себе в рюкзак.       — Ты легко можешь им стать здесь.       Когда мы снова выходим на улицу, Аня уже зевает, хотя солнце ещё держится, как и весеннее тепло. Скорее всего, после подъёма на Инари она сильно измоталась, да и вчера — сама сказала — что заснула в ванной.       Я вижу, что она не решается сказать, что нам нужно расстаться, что ей нужно отдыхать. И это кажется странным. Ведь Ане это нужно: это для неё самое. Ну а я что? Разве человек может умереть от того, что расстанется с тем, кого видит второй день? Нет, это… это переживаемо теми же двумя днями.       — Аня, — стоит мне произнести её имя, как она вскидывает голову и смотрит на меня, будто я поймал её, как рыбу в озере — на крючок. — Ты, наверное, хочешь отдохнуть? День тяжёлый был.       — А… — Аня склоняет голову, словно ей есть о чём подумать, словно этот вопрос о том, достаточно ли комфортную одежду она надела. — Да, немного. Ещё от станции идти до отеля… Наверное, силы мне нужны, — говорит она и сжимает всё своё лицо. — Я… я хотела сказать, но думала, блин, мы так хорошо проводим время, вдруг ты подумаешь, что мне не нравится?       — Нет! — тут же возражаю я, вскидывая руки. — Я знаю, что тебе нравится!       А взгляд у её серых глаз один: откуда ты уже знаешь?       Да, откуда человеку, который появился только вчера, что-то знать?       — То есть… ты бы не стала проводить время с человеком, который тебе не нравится, верно? И я думаю так. Значит… значит так. Но мы много ходили. Вчера тоже. Позавчера ты одна тоже… Надо отдыхать, не только гулять. Это нагрузка. — С трудом подбираю слова, шарясь в памяти, как в бесконечной картотеке, открывая папку одну за другой, чтобы Аня меня точно поняла.       Точно поняла правильно.       — Это так, — выдыхает она. — Спасибо, что следишь за этим, Казухи. — Она облизывает губы и улыбается. — Тогда к станции? Тебе туда же? Блин, а мне туда же?       На время мы замирает у стены и смотрим карту. Ещё можем проехать вместе несколько станций, а потом придётся разойтись.       Последние минуты вместе выдаются нескладными. Трудно заговорить, взгляды не держатся, вползают, как масло с раскалённой поверхности.       Внешне Аня спокойна, но перебирает лямки своего рюкзака. Думает, как бы навредить кожзаму, как бы подцепить его бледным ногтем и сорвать.       Остаётся всего ничего, и мы разойдёмся.       Поезд замедляется, проступают слова на поверхности, но никто их не озвучивает, и мы расстаёмся. Так закономерно. Так последовательно.       Аня только машет рукой на прощание, а потом быстро показывает, смотря на меня, как печатает на телефоне. И, замечая мою замешку за закрывающимися дверями, она указывает на меня.       Всё тут расшифровывается просто: она напишет мне. Напишет.       Напишет.       Горло высыхает чуть ли не до лёгких. У первого же попавшегося автомата я покупаю Pokari и выпиваю больше половины, застывая на месте.       Есть ли возможность, что Аня думает так же, как я? Или это я так хочу думать?       Конечно, я так хочу думать. Кому бы не хотелось?       Но в первую очередь перед самим собой, как раскрытая книга с законами, встаёт вопрос: а достоен ли я? Заслуживаю ли? Могу ли?..       Везде я выбираю ответ «нет». Аня слишком хорошая, а я… слишком трусливый. Если что-то случится, я же не смогу встать на её сторону.       Не смог встать на сторону Рё… смогу ли стать на Анину?       И от самого тошно становится, а сладкий Pokari лезет обратно. Как бы говорит, что не хочет становится моей частью.       Частью труса и слабака.       Дома меня встречает только мама, целует в макушку. Ни папы, ни Натсу ещё нет.       Сегодня я вернулся раньше. Сегодня мы расстались быстрее. Сегодня… я точно видел в Аниных глазах желание не расставаться. Точно видел. Но по какой причине: мне не известно. Возможно, ей просто хотелось ещё насладиться небольшими, людными улицами Киото в компании японца, который бы ей всё рассказал и показал.       — Казу-тян, ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает мама.       — Да, — киваю я, — отлично, мам. Тебе помочь? Что у нас будет? Карри?       — Оно самое!       — С яблоками? — предвижу я и улыбка сама прибегает ко мне, как ребёнок, который несёт родителю найденное на улице сокровище.       — Само собой. Всё ты знаешь!       Секунда-две, улыбка самая настоящая, искренняя, а затем, совсем незаметно, даже для меня, она становится фальшивой, ненастоящей. Становится такой, чтобы мама попросту не переживала обо мне, чтобы видела улыбающегося сына, который рад карри с яблоком.       — Отдохни, Казу-тян, — мама гладит меня по спине, и даже фальшивая улыбка с этим не справляем, отваливается — клей, на котором она держалась, отсох. — Ты снова с другом гулял?       — Э… да. С другом. Показывал ему Киото…       — Как здорово, — искренне радуется она за меня .       У Казу-тяна нет друзей. Вот в чём проблема. Он любит общаться, он может общаться, он социализирован, он не хикикамори, но ни друзей, ни знакомых, ни даже подработки в двадцать один у него нет…       Я испытаю прилив стыда и отвращения к себе, который клубится как змеи. Каждая хочет ужалить. Они не ядовиты, но больно будет. До крика больно.       — Если понадобится помощь, я помогу.       — Спасибо, милый.       Ухожу я спешно, опустив голову.       Даже не хочу потом спускаться в ванну. Хочу только сидеть на кровати, а лучше под одеялом и прятаться. Прятаться от самого себя, чтобы Аня не углядела во мне эту слабость. Эту робость. Эту трещину, которая разбивает тело.       Выхожу только на ужин. Встречаюсь с Натсу, который осматривает на предмет изменений. Ещё не забыл о вчера. Думает, что всё это связано.       Нет, он правильно думает, но не надо связывать. Пусть это будет лишние концы в моей истории, которые некуда подоткнуть. Которые должны болтаться, а потом — сами собой — отпадут.       С папой мы пересекаемся взглядами лишь один раз. Он с напряжением всматривается в меня, а я не выдерживаю. Прячусь от него.       Раз бросил учёбу, надо идти на подработку.       Знаю. Знаю… Мне надо немного времени, чтобы перестроиться. Совсем немного.       Конечно, я первый не выдерживаю сидеть в тишине и, как можно быстрее доев свою порцию, выхожу из-за стола. Мою тарелку, хоть мама и говорит оставить, и ухожу — убегаю шагом — к себе. Закрываюсь на замок и не могу отойти от двери, потому что мерещится — слишком отчётливо мерещится, что сейчас за мной придут и будут требовать ответа.       А я не хочу ничего говорить, не хочу ничего объяснять. Я не хочу подтверждать вслух то, какой я неправильный. Какой я дефектный, асоциальный. Разбитый.       Когда моё сердце успокаивается и осознаёт, что все остались за кухонным столом, я валюсь на кровать и беру телефон.       Написала Аня. Десять минут назад, когда я сидел со своей семьёй и боялся, что кто-то проронит хоть слово обо мне.       На фотографии зелёная лягушка, очень хорошего качества, замечательно сидит на Аниной ладони. Вокруг белая пена и чёрная плитка. Она в ванной…       В сообщении пишет: «Она правда отлично сидит в руке!!!       Ты посмотри на её качество!       Она такая большая!       Неудивительно, что стоила 500 йен!       Она того стоит!       Надо было ещё брать!       Целую армию лягушек на ручки собрать!»       Пишет она точно так же, как общается.       Ни одно сообщение не осталось без восклицательного знака. Представляю, как она говорит мне это вслух.       Очень легко представляю.       «Снизу она тоже прикольная!»       Отправляет фотографии розовых лапок и бледно-зелёного живота, которые выполнены очень хорошо. Каждый пальчик можно не только пересчитать, но и спокойно перерисовать, без потери анатомической целостности.       «Ты как? Сам не устал с русской таскаться? Мне кажется, я тебя до смерти заболтала!       Не надо воскрешать?..       А то пойду в храм молиться………»       Я даже смеюсь.       «Всё хорошо, Аня.       Лягушка классная.       Она стоит своих денег.       Мне нравится, как ты говоришь. Заболтай ещё!»       Пытаюсь подстроиться под неё, но это очень сложно.       Для русского языка пришлось даже закачать русскую клавиатуру, а теперь нужно пристально искать на экране каждую букву и вспоминать, как ставить знаки препинания.       «Заболтаю!       Ты завтра свободен?»       Конечно свободен. Я каждый день свободен, пока не решусь сделать шаг. Шаг на встречу себе, будущему, своему страху. Но не знаю, смогу ли я. А пока — да, свободен. Я даже знаю, куда бы я мог отвести Аню, чтобы ей было спокойно.       Куда спокойнее, чем на дороге тории, где людей было больше, чем ступеней, и чем на торговой улице, где поток такой бешенный, что, возможно, Анино цунами смогло бы и не справиться. Или справилось, но с роковыми последствиями для себя.       «Тебя интересуют тихие места, где почти нет людей?»       «Ещё спрашиваешь!»