7. Киото Гёэн

      Утром я встаю тихо, прислушиваюсь к шагам в доме, к тихим заговорам, которые ведутся за тонкими стенами.       Вроде бы ни слова обо мне. Вроде бы ни слова о том, что мне нужно делать и как я должен поступить, но из комнаты я не выхожу вплоть до того момент, пока папа не закрывает за собой входную дверь.       С ним встречаться сложнее всего. С Натсу тоже нелегко, но он мой брат, а не отец. Мама… мама — это мама, она всегда смотрит на меня, как на маленького мальчика, и прощает мне абсолютно всё.       С Натсу мы пересекаемся на пороге ванной. Он даже ничего не говорит, осматривает меня на манер папы, но только чтобы проверить.       Это его повседневная рутина: проверять, чтобы с младшим братом всё было хорошо. Чтобы он не натворил дел. В первую очередь с самим собой.       — Ну ты соня, — только говорит Натсу и ерошит мои волосы, проходя мимо.       Такое себе замечание. Даже не обидное. Даже не болезненное. Ничего такого.       Натсу и не пытался. Он хочет быть строгим старшим братом, но у него не получается. Получается быть милым старшим братом, который много беспокоится, но не всегда знает, как подступиться.       Умываюсь, мою волосы и фен сам укладывает их. Я хочу, чтобы уложил лучше, чем было вчера. Но я понимаю, ветер меня обезоружит. Оставит на попечении природы.       Над одеждой я стою чуть дольше. Не то чтобы я в другие дни не задумывался над тем, что надеть, но вдруг Аня обращает на такие вещи внимание? Важно ли ей, как хорошо одет собеседник? Или достаточно выглядит аккуратно и ухоженно?       Может быть, одеться под её стиль? У меня есть тёмно-серый спортивный костюм. Его? И… и кепку? И кросс-боди. Думаю, пойдёт. Не так уж и плохо. И подходит для Ани.       Встречаемся мы на станции Ниджо. На Ане те же джинсы и куртка (да и куда бы она без них?), только футболка белая, с рисунком змеи, а на голове кепка из храма Инари с торчащими ушками.       — Ты прям на стиле, Казухи! — вместо приветствия говорит она.       Заметила.       Не зря, значит, думал.       — А ты решила надеть кепку.       Аня поправляет красный козырёк и чуть вздёргивает нос.       — Ну а как такую красоту не выгулять? В чемодане, что ли, пылиться должна? Не-не.       Мы идём к выходу, который приведёт нас к замку Нидзи.       — Кстати, я видела такую старушку!       — В кимоно?       — Нет… Нет, в кимоно не видела, — задумывается и одновременно отвлекается Аня. — Это была другая старушка. Двери вагона начали закрываться, а она такая — оп! — Аня выставляет руку, будто у неё волшебная палочка. — Свою трость между дверьми ставит, при чём так непринуждённо, будто всегда так делает, прикинь! Ну и двери, конечно, открываются! Она спокойно заходит и садится. В общем, женщина прям бомба, — хихикает Аня. — Ого, тут даже зеркало есть.       Нам остаётся один лестничный пролёт до поверхности. Аня останавливается, делает фотографию, а потом подзывает меня. Для чего — понятно. Но без каких-либо задних мыслей.       Я подступаюсь, встаю рядом. Мы телом к телу, козырьки наших кепок почти касаются, но Аня смотрит то на телефон, то в чистое, незапятнанное зеркало, в котором мы.       Я и она. И вроде бы сочетаемся, а в то же время — совсем нет. Одежда хороша, а вот что по содержимому? Что там внутри сидит, где сердце, желудок, лёгкие?       Я улыбаюсь легко для фото, чтобы не портить Анины впечатления, но замечаю её взгляд в зеркале, который направлен на меня. Смотрит, изучает так же, как я её.       Наверное, я делаю это точно так же.       — Ты себя хорошо чувствуешь?       — Э… да. Да, я… я забыл.       — Забыл? — повторяет Аня.       — Забыл… ся. Вот так.       — А-а… А я подумала, что… что тебе фото делать некомфортно. А то я тяну тебя, тяну, а вдруг тебе не нравится?       — Нет! Нравится! Будут. Пусть будут. Воспоминания о твоём путешествии.       — И о тебе, — с лёгким сердцем говорит она, которое утяжеляет моё.       — Я… не… Никуда не денусь. Буду тут.       — Будешь.       Несмотря на выбранный образ, только он и вышел как надо. Снова всё не клеится. Снова всё перебирается и набрасывается, как вещи, друг на друга.       До замка Нидзи нас приветствует цветная мозаика с ночным видом города, знакомые картины из прошлого: мост и река, улица и колесница, парад и знакомые-знакомые храмы.       Перед самим замком ров, а во рву вода, на которой иногда проложены трубы. А на трубе сидит лысуха: чёрное тело, белый клюв. Стоя на лапах, она расправляет свои крылья и стоит в этой позе чуть ли не минуту.       Мы никуда не спешим и следим за ней. Проходящие мимо люди тоже обращают внимание. Если вообще видят одинокую птицу, которая решила потянуться.       Перед рвом зелёные кусты, через них не переползти. То есть переползти можно, как и к трамваю Чин-чин, но это не разрешено законом. Вместе с ровно подстриженными кустами раскинули свои переплетающиеся ветви сосны.       Каменные стены замка сопровождаются белыми вратами и тёмно-коричневыми. У входа очередь и пропускной пункт на покупку билета.       — Ты про это место говорил? — заглядывает Аня в открытые ворота и видит неплохое количество людей.       — Нет, оно дальше. Но если хочешь, мы зайдём в замок.       — Тогда нет, давай потом, на обратном пути, когда я преисполнюсь силой.       Я долго пытаюсь вспомнить стандартную фразу, но вспоминаю её точно неправильно:       — Ваше желание — справедливость?..       Аня смеётся.       — Было бы так, было бы круто! Я бы тут всех поуделывала, чтобы не выёживались. А то больно важные. Но меня бы тогда депортировали. Не хочется мне такого.       — Подскажи, какое там слово?       — «Закон». В принципе, справедливость тоже отлично звучит… — плотно задумывается она.       — Ваше желание — закон.       — Аж до мурашек! — Аня слегка подталкивает меня. — Когда понимаешь, что твоё мнение что-то да значит — это слишком круто!       — Разве обычно не так?       Аня пусть и на мгновение, но застывает. Чуть сжимает губы. Почти прикусывает их, но останавливается. Не даёт себе этого сделать, сразу оживает.       — Иногда не так… Ну, по-разному, знаешь… Кто-то вот нормально слушает, а кто-то, блин, нет. Ты нормально слушаешь! Иногда мне кажется, что это я — нет, — хохочет Аня и трогает свои волосы. — Короче, очень по-разному бывает.       Я только киваю в ответ.       Для Ани это, похоже, важная тема.       По пути до парка мы находим бело-синего робота из «Звёздных воин», с которым Аня просит её сфотографировать. Присаживается на корточки рядом, а потом играет: то сделает вид, что снимает, то целует, то поглаживает по корпусу. Я пытаюсь успеть за всеми её позами.       Цветам Аня уделяет особое отношение: связанные пучком бледные нарциссы вызывают и смесь нежности, и радости, и почему-то жалости.       — На улице вроде бы и тепло, а потом бац — ночью уже холодно, а они такие сильные — держатся! Я дома пыталась луковицу вырастить, Женя… — И Анино лицо тут же застывает маской, она даже поднимает плечи, потому что… да, потому что сказала лишнее. Она не должна была говорить этого «Женя». — Ну, знакомый мой, вот, Женя зовут, — ещё быстрее говорит Аня, чтобы скрыть эту свою ошибку, — он сфотографировал луковицы в «Перике» и такой, маленькие ещё нарциссы, перевоспитаем, ха-ха! Вот, а я даже вырастить не смогла. Не получилось что-то. Говорят, им вообще лучше на улице расти, мол, им нужен весь этот погодный треш: и солнце, и дождь, и тепло, и холод. Типа это такие цветы, но я даже не знаю.       После такого бурного потока возникает бурная тишина. Оглушающая и ошеломляющая. Была бы человеком, сбила бы с ног.       — Извини, я говорила слишком быстро? — Аня смотрит на меня, а ресницы мелко трясутся.       Она хочет, чтобы я ничего не понял. Она, как я, который желает, чтобы никто не знал о том, какой стыд я храню в сердце.       — Нет. Я всё понял. Не всё, но понял. Луковицы не получилось вырастить.       — Да-а, — выдыхает она с облегчением.       Я выбрал правильную тему: не знакомый Женя, а луковицы нарцисса.       — Может быть, я недостаточно с ней говорила? С луковицей, в смысле. Растения же понимают. Вот. А я не говорила. И ей было скучно.       — Или ей нужна была улица.       — Или да, — тихонько смеётся Аня. — В общем, не срослось с садоводством, и я оставила это до тридцати лет, а та-ам, может быть, что-то и получится.       — Может быть.       Ане этого достаточно. Сейчас достаточно, потому что мы отошли от той темы, которую трогать не стоит. Безопасное расстояние восстановлено.       Киото Гёэн встречает нас невысокими стенами, но через которые перепрыгнуть не получится. Я видел, Аня примерялась. До входа всего ничего, и мы заходим с парадной.       Много места, растений, построек, японский антураж сохранён, зато без толпы.       — Ого, это садик такой?       — Да, национальный сад. Здесь находится императорский дворец.       — Вообще супер!       Лишь с краю есть выложенная дорожка, большая часть — хрустящий гравий.       Солнце сквозь тонкой слой белёсых облаков нам сопутствует, как и белые кусты клематисов, высокие тёмно-зелёные сосны. Тут и маленькая, каменная арка тории, а рядом с ней начинающая дышать цветом бледно-розовая сакура. Внутри дворика мы находим ещё цветения, несколько туристов, редкие, но яркие как капли раскалённого железа, одуванчики.       В этом дворе находится тэмидзуя. В местах, где вода стекает привычным потоком, остались зеленоватые следы. Я показываю Ане, как нужно омыть руки.       — Тэмидзуя стоит перед входом в храм. Сначала моешь левую руку, затем правую, затем губы. Губы можешь не мыть, если сомневаешься.       Аня повторяет за мной движения: зачерпывает воду хисяку, наливает немного в одну ладонь, потом в другую. Знакомо трёт руки друг о друга и ищет полотенце или салфетки, но раньше всё равно смазывает по джинсам.       Я даже не успеваю открыть сумку.       — Тут что-то написано. — Аня подходит к объявлению, которое прикреплено к тэмидзуя.       Не мусорить, не использовать дроны, треноги, не подкармливать котов.       — Ого, даже так.       Я понимаю, что её глаза зацепились за пункт про котов.       — Не покормишь, да. Котов кормят при храмах. В дополнительной еде они не нуждаются.       — В смысле, тут есть коты! — Аня со всплеском энергии оборачивается ко мне: кажется, капли раскалённых вод падают на меня и обжигают, быстро испаряясь с кожи. — Горные коты, храмовые коты, садовые коты! Блин, сколько их тут! А я ещё ни одного не потрогала… ну, мне кажется, это не дело. Надо бы найти здешнего хранителя, который бы дал себя погладить за сытый пузик.       Я поддерживаю Аню безобидным смехом.       — Тебе нравятся коты?       — А кому они не нравятся? По-моему, они круче собак. По крайней мере, так намутить с собой они не дали, да и вид сохранили подобающий. Я имею в виду первородный. Посмотришь на диких котов, так один в один! Кстати! — Аня тут же хватает встречную мысль, которую должна — просто обязана — рассказать мне. — Ты знал, что шиба-ину и акита-ину — это аборигенные породы?       — Аборигенные? — повторяю слово и пытаюсь найти ему значение.       Нет, я его знаю. Это «примитивный». Так говорят про древних людей — «абориген»       — В общем, это значит, что это породы собак, которые мало претерпели изменения. То есть типа вот была эта акита-ину тысяча лет назад и вот сейчас она такая же. Типа она не домашний пёсель. А независимая такая дикая единица. Мне чем вообще такое нравится? Что… в общем, конечно, породы это круто, но зачем? — Аня склоняет голову и указывает, что мы можем идти непосредственно к храму. — Ведь животные хороши так, как они есть. Они уже идеальными получились. А человек их подстраивал под себя, изменял их, выводил. Ну и типа, может, кто-то получился красивым, но почти все они больные. Ну и смысл? — Аня хмурит брови и поджимает губы, оглядывается на низкую сакуру, которую туристы обступили со всех сторон. — Смысл есть для человека, а у животных — нет, им это не надо. В общем, столько проблем с этими селекциями. И котам в этом плане куда больше повезло. Хотя тоже хватает.       Мы проходит мимо молельни, перед которой стоит два свирепых комаину, а позади белые фонари. Слева висят немногочисленные эмы, которые купили при саде.       Постройки тут не покрыты краской. Видно, что они старые и деревяные, но при этом чистые, целые, сохранные. Естественные, а белый цвет только облагораживает. Подчёркивает контраст.       — Я понимаю, о чём ты, — отвечаю Ане. — Человек чувствует себя всемогущим…       Я вспоминаю зелёную доску, натёртые до блеска, пусть и местами покорёженные парты, стоящие невпопад стулья и людей. Людей, которые чувствовали себя всемогущими, а я на их фоне был бессильным. Бессильным и слабым.       Я оказался не другом, а предателем. Всемогущих людей поглотили ещё более всемогущие люди, а те, что были бессильными, такими и остались.       Тонна стыда так и не позволяет мне поднять голову и взглянуть случившемуся в глаза.       — Ужасно, когда так, — заключает Аня. — Так не должно быть. Человек даже не самый крутой в природе… но у нас вот есть эти руки и вот эти мозги. И вот что получилось.       Ещё одна тревожная тема для обсуждения.       Несмотря на то, что Аня внешне выглядит человеком, который не будет углубляться в проблемы, который будет жить тем, что видит, она понимает многое. Слишком многое.       И у самой неё проблем хватает. Взять того же Женю, который лишь одним словом проскочил в её монологе и пустил пушечное ядро прямо в её спокойное море.       — Не знаю, хорошо или нет, что мы это обсуждаем, — читает Аня мои мысли. — Вроде бы интересно, а атмосферу портит.       — Жизнь — это не только смех, но и грусть.       — К сожалению, — совсем кисло улыбается Аня, и мы покидаем маленькое святилище. — Я знаю, что одно без другого невозможно, но… почему бы всегда не светило солнце? Не было бы всегда радостно?.. Ну чтобы вообще ни о чём! Ни о чём в жизни не париться! А то, блин, столько всего напридумывали, а как стать счастливым за секунду — нет! Мне кажется, люди вообще не в том направлении движутся.       Аня негодует, дуется по-своему, раскидывает руки, а потом без сил опускает их, вытягивая губы, и смотрит на меня.       — Если бы… если бы солнце светило всегда, то земля высохла. Дождь тоже нужен. Всегда быть радостным трудно — это тоже отнимает силы. Можно быть спокойным, в хорошем расположении. Необязательно что-то давить из себя и быть счастливым.       Аня относится к моим словам спокойно: спокойно их принимает к своему сердцу, спокойно мне улыбается, будто штиль касается щеки, и спокойно смотрит своими серыми глазами, в которых ни капли волнения, только доверие к моим словам, произнесённым на русском с жутким японским акцентом.       — Ну да… если что-то постоянно делать, потом сильно устаёшь, — кивает Аня. — Иногда надо и отдыхать.       — Надо.       Мы проходим мимо сакуры, ограждённой забором из бамбука. Она раскинула свои свои ветви, как множество рук для тёплого объятия. Такие любят рисовать на картинах: когда много, богато, ярко. Только эта сакура ещё не так богата своим цветом и своими цветами, она только вкушает весну, как и мы с Аней, только позволяет своим цветам проступить и раскрыться, но она уже самая красивая, самая впечатляющая и самая привлекательная. Никто не проходит мимо, не остановив свой взгляд.       — Когда я была в том большом храме… ну, который после сада камней. Там была вывеска — то есть не вывеска… Как сказать? Там просто такое картонное дерево, и там показано, типа: ещё не начала цвести, начала, цветёт на тридцать процентов, на пятьдесят, на сто, супер-пупер, идите смотреть, закончилось. Так вот, отметка была типа только начало цвести. А я думала, что приеду, и всё уже будет! Ну, конец марта, начало апреля. Все об этом так говорят!       — Иногда так бывает, — подбадриваю Аню. — В этом году затянулось. В Осаке уже цветёт.       — Правда? А я из Осаки сюда приехала, — смеётся Аня, — надо было, видимо, в Осаке останавливаться?       — Мы можем съездить в Осаку, если хочешь. Совсем недалеко.       — Да? — Аню это мгновенно подкупает. — Прямо завтра? Можем? — уверенно говорит она, а затем менее уверенно поправляет себя: — То есть… можешь?       — Да.       Сейчас нет того, чтобы мне запрещали.       Я не изгой в своей семье. Каждый из домашних беспокоится обо мне, каждый ждёт, когда я сам выберусь из скорлупы, в которую себя заколотил. Поэтому ничего не запрещают, поэтому стараются не давить, поэтому хотят поддержать.       Просто это я ни к чему не готов.       Но с Аней мне проще, ведь она — не домашние, ей я чужой человек, который ничего не значит. С ней мне не надо прятаться и не надо ничего утаивать.       Иногда проще, когда никто ничего не знает.       — Супер. — Аня буквально давит довольную улыбку и потирает руки. — Посмотрим на сакуру. Нет, тут тоже красиво, но хочу прямо са-ку-ру! — Она обращает внимание на девушек, который растянули брезент под одним деревом и наслаждались начинающимся ханами. — Вот так, но чтобы лепестки падали, чтобы все дороги были розовые, ну прямо как в мультиках.       Я напряжённо улыбаюсь:       — Такого в Осаке не будет.       — Дай помечтать. Просто помечтать.       Аня воображает себе весеннюю красоту, которую ежегодно запечатлевают миллионы фотографов, а затем выкладывают в свои соцсети, создавая благоприятный образ японской весны, когда всё покрывается розовыми, пастельными тонами.       Хорошо это или плохо, зависит только от человека, который приедет посмотреть, а так ли это?       Так, но не всегда.       Фотографии обрабатываются, накладываются фильтры, а человеческий глаз может увидеть менее привлекательную картину. Не такую живописную, не такую яркую, не такую разборчивую.       — Мне вообще нравится, что тут всё цветёт, — говорит Аня, установив свой взгляд на дерево уже начинающей отцветать магнолии.       Мне даже говорить не надо — мы только переглядываемся, улыбаемся друг другу и идём к паре деревьев. Молочные цветы начали темнеть по краям, часть осыпалась и стала тонкой и полупрозрачной.       Одна ветвь буквально тянется к нам, и Аня потянулась к ней в ответ. Я достаю телефон на автомате, даже не думаю, можно мне или нет, думаю только: «Хороший кадр получится, может быть, Аня даже поставит его на аватарку, может быть, она запомнит, что его сделал именно я», и снимаю, как она вдыхает запах магнолии с прикрытыми глазами. Даже кепка не мешает, наоборот, создаёт подходящий антураж.       Кадр, сочетание цветов, эмоция — всё это гладко ложится в экран телефона.       — Никогда не видела таких деревьев. И пахнет приятно, ненавязчиво. — Аня подбирает ещё свежие лепесток с земли. Прикладывает его к носу. — Понюхай! Он прям пропитан запахом!       Приходится приблизиться к потемневшему лепестку в Аниных пальцам. Она держит его аккуратно, чтобы не сломать, не повредить, а я тут же ощущаю однозначный запах пряностей. Один лепесток, а сколько в нём естества.       — И ещё такой плотный, — Аня прощупывает его, как натуралист, — интересно… — Она знакомо мне оглядывается, и я знаю: сейчас что-то будет. — Какой он на вкус?       — Хочешь… попробовать? — Я оказался к этому не готов.       — Ну, трава она и в Африке трава. — Аня открывает рот, я не знаю, сказать что-то или действительно откусить лепесток, но я пытаюсь её остановить.       Беру за руку, и так же аккуратно держу, как Аня лепесток.       — Она ядовитая. Не надо. — Взял её руку обеими ладонями, словно умоляю. Прошу. Очень прошу не делать необдуманных поступков, потому что, кажется, что Аня может.       Я знаю, она не станет, двести раз подумает, потому что она умеет терпеть и ждать, но у меня есть чувство, что что-то она выкинет и предвидеть я не смогу.       — Серьёзно?! — пугается не на шутку она. — Офигеть! А держать хоть можно?       — Можно. — Я отпускаю, когда уверяюсь, что лепесток никуда не пойдёт. — Она красивая, безобидная, только не надо её есть.       — Да… конечно. — Аня смотрит на свои ладони, крутит лепесток, а потом сова прижимает к носу. — Ну, взять-то с собой я могу?       В одно мгновение она превращается в ребёнка, которому для всего нужно дозволение старшего лица.       — Можно.       Лепесток магнолии прячется в её маленьком рюкзаке, и больше не тревожит ни меня, ни её.       Пока мы идём до входа во дворец, Аня проверяет достоверность моих слов. Она кивает, вздыхает и ещё раз благодарит меня.       — Возможно, ничего бы страшного не случилось, — предполагает она, — но, возможно, я бы отравилась.       — Возможно…       Её телефон принимает вызов: звучит русская песня, на экране короткий набор цифр.       

Разбитый ковчег

Всплывает со дна

И вечно жить нам

И вечно плыть нам

      Аня внимательно смотрит на цифры. То ли вспоминает, то ли думает, брать или нет.       — Как думаешь, сколько тысяч рублей спишут, если я приму этот вызов?       Вот примерно об этом.       — Не знаю…       — Вот и я не знаю, а вдруг с меня? Не, я бы взяла, чтобы этим мошенникам соль на раны посыпать, а так не буду. — Аня скидывает звонок. — Но есть возможность самой попасть под финансовый обстрел — мне такого не надо.       — Не сомневаюсь.       Около ворот собралась очередь, которая проходит через пропускной пункт. Там мы показываем свои сумки и нам выдают номерки и брошюры на английском и японском языках.       У меня номер 495, у Ани — 496.       — Это значит, что уже столько людей тут прошло? Вот это отчётность.       Стоят указатели, мы следует за редкой толпой, которая перемешивает между собой и людей, и языки.       Площадь обширная, просторная. Здесь японский минимализм куда больше выбивается на первый план: не так много киновари, не так много орнаментов и выкрутасов, за которые бы хотелось зацепиться, как мартышке за ветку.       Во внутреннем дворе гравий аккуратно выложен, на нём ни листочка, ни соринки. Он выравнен, а вся площадь кажется до безумия непреступной и нетронутой человеком, хотя именно человек привёл её в такое состояние.       — Я в саду камней слышала, — говорит Аня, рассматривая работу чужих рук, — что всё это поддерживается если не ежеминутно, то ежечасно. Если один листик упадёт, его надо будет убрать. А если убрал, то надо будет заново всё выравнивать, ведь ты оставил свои следы, а следов быть не должно. В осенний период это должно быть страшная пытка.       — Согласен.       Ходить раз разом, повторять одни и те же действия, возвращаться туда, где ты только что был, и для чего? Для поддержания порядка.       Больше пустого пространства, Ане нравится заполненное пространство. Но не людьми, а природой. Так мы попадаем через ходы к традиционному японскому саду, который уже наполнен зеленью: в нём есть пруд, каменный берег, маленький деревяный мост, высыпанные дорожки, которые ведут в неизвестные для туристов направления.       Тут больше всего Аня хочет себе сохранить и больше всего ей мешают. Потому что пространство занято. Не обходится без хмурых бровей, без напряжённых взглядов и тихих, но злых выдохов. За ними, как в инструкции, идут глубокие и спокойные выдохи, ведь мы снова выходим туда, где ничем не обременены.       — Здорово быть императором, ведь всё это принадлежит тебе. Сказал, и никого не будет! Никто не будет мешать своему дзену!       — Я понимаю. В таких местах лучше всего, когда нет людей, когда ты с природой, когда ты с собой.       — Вот — когда ты с собой! Ну и со своими друзьями! — Аня смотрит на меня и прямо говорит, что речь обо мне.       На третий день я достиг статуса друга, что немаловажно. Для меня уж точно.       Мы делает круг, возвращаемся ко входу. Рядом же располагается и выход. Мы отдаём номерки и нас благодарят. Аня не забывает оставить своё «аригато годзаимас!»       По самому парку круг мы тоже завершаем. Этого хватает на то, чтобы разогнать аппетит и почувствовать в ногах усталость.       Похоже… на «терренкур», о котором говорила Аня. Только тут нет подъёмов и спусков, но от этого путь даже приятнее, потому что ты заранее уверен в своих силах.