8. Брелок

      — Завтра Осака, да? А что есть в Осаке? — спрашивает Аня, поправляя кепку, когда мы выходим из Киото Гёэн.       — Дворец есть, океанариум, залив, обсерватория, — она активно кивает, словно с каждым кивком делает письменную заметку, — башня…       — О, типа как Токийская телебашня?       — Ты знаешь про неё?       — Ива рассказывала. Типа сначала была Токийская телебашня, а потом появилось «Sky tree». Но она прикола ради все башни называет Токийскими, типа она везде есть, даже в Москве и в Санкт-Петербурге, просто поискать надо.       — В Киото тоже есть своя башня, — смеюсь я: её даже искать не надо.       — Тогда поехали к ней! Я Иве отправлю, скажу, что тоже нашла! А то, наверное, в Японии так не полагается: не найти башню.       — Наверное. — Я пожимаю плечами и рукой направляю Аню в сторону метро. Оно тут совсем близко.       А раньше я его не выбрал, потому что хотел прогуляться и показать замок Нидзи, но Аню он не особо заинтересовал.       Нас ждёт прямой путь от станции Кокусайкайкан до станции Марутамачи и буквально две минут пешком с пересечением одного пешеходного перехода. И вот она — Киотская башня, самое высокое сооружение в Киото.       Белый шпиль, внутрь которого можно пробраться и посмотреть на город с высоты.       — Ого, и сколько там?       — 131 метр.       — Нехило! — Аня держится за красный козырёк, а потом делает фото для Ивы. — А у меня идея есть! Сфотай так, типа я её держу!       Аня отдаёт мне телефон без каких-либо мыслей и отступает, поднимает руки и смотрит на меня: как высоко надо поднять или низко опустить, развести руки или, наоборот, сблизить их.       Сначала я настраиваюсь, подбираю ракурс. Хочу хорошую фотографию. Хочу, чтобы Аня написала Иве: «Вот, это Казухи сфотографировал». Тогда в ещё чьём-то сознании я поселюсь и не буду историей одной недели.       После выбора ракурса я уже диктую, как Ане встать, и следом начинается позирование, которого я ждал больше, чем чего-либо.       У Ани безграничный запас выражений лиц и способов себя показать.       Вот она огромная Годзила, которая покуситься на самое высокое сооружение в Киото, а теперь она получила в подарок маленькую башню, а сейчас она хочет её поставить на комод, в коллекцию своих остальных башен со всего мира.       — У меня уже спина устала, — смеётся Аня и опускает руки.       — Не плечи? — спрашиваю я с улыбкой и передаю Ане телефон.       — Да всё сразу, честно говоря, я будто работаю постоянно с этим отдыхом. Знаешь, я должна максимально отдохнуть и всё увидеть.       Не знаю. Мой отдых заключается в четырёх стенах и просиживании штанов.       — Миямото? — слышу я со стороны прежде, чем сформулирую ответ.       И я знаю, что если кто-то зовёт меня по фамилии, то это ничего хорошего.       Я медленно оборачиваюсь. Словно разрываю связи с Аней, которые образовались за три дня. Словно я падаю обратно в прошлое — в глубокий колодец. Он остался без воды и его стены покрылись настолько густым илом, что мне не найти стыков между камнями. Не зацепиться, не выбраться.       Я вижу перед собой парня и девушку. Девушку не знаю, а вот парня — да. Ито. Мы вместе учились в старшей школе.       — Привет, давно не виделись. — Он хрупко улыбается мне, а я весь порастаю шипами изнутри и опускаю голову.       — Да, привет.       Я чувствую, как позади меня выглядывает Аня и смотрит на Ито. Она не разбирает японских слов, но понимает: что-то не так. Что-то вообще не так, ведь Казухи себя так не ведёт.       — Как дела? — спрашивает он.       Пустые, ненужные, но вежливые до отвращения японские вопросы.       Аня бы таких задавать не стала.       — Всё хорошо. — Я поднимаю голову. Девушка Ито держится рядом к нему, но не выражает ко мне никакого интереса. — А у тебя?       — Тоже. Поступил, как хотел, в Педагогический университет, а ты?       Хочется честно сказать: «После школы я ничего не хотел, уже на первом году обучения я не об учёбе не думал, и ты это знаешь. Давай закончим. Зачем ты лезешь? Зачем ты лезешь в моё пространство?»       И сейчас я, как можно больше, понимал негодование Ани, когда её касались чужие люди. Она им не позволяла, и я тоже не позволял себя трогать.       Для чего вся эта услужливость? Для чего это рисование? Его ведь это не интересует.       — Я бросил учёбу.       — Да? — удивляется вполне естественно Ито. — Почему?       — Из-за Рё, — говорю резко, быстро, вспыхнув знакомо. Знакомо, как девушка позади меня.       Ито теряет всякое выражение, а у меня мелко начинаются трястись губы. Я снова опускаю глаза.       — Да… с ним плохо получилось, — только и отвечает Ито. — Но ты же не виноват.       Я так ни разу не думал. Я виноват. Во всём виноват.       — Э… домо?.. — выплывает рядом со мной Аня, и всё внимание она переключает на себя. Даже то внимание, которое я собирался отдать своей вине, своему предательству и бывшему другу. — Sorry, but we are really busy, — говорит она с неестественно завышенным тоном, — it was nice to tack. I mean, you, — Аня указывает на меня и Ито, и я думаю, а понимает ли её сейчас хоть кто-то из нас троих, — but we really-y-y need to go, you know? Sorry, домо and сумимасэн годзаимас!       Аня берёт меня под руку и быстро уводит от Киотской башни. Куда идти, она не знает, помнит только, откуда мы вышли. Туда и приводит. Туда мы и несёмся, оставив пару в недоумении, а я понимаю, что услышал сейчас самую неразумную конструкцию в своей жизни и вспоминаю, как Аня без капли сомнений сказала: сумисасэн годзаимас.       Так и сказала!       И прежде, чем мы останавливаемся, я начинаю смеяться, и Аня следом за мной.       — Ну а что я должна была сказать? — роняет она слова вперемешку со смехом. — Я всегда думала, что так будет логично!       — Не-ет! — хохочу я вместе с ней. — Никто так не говорит!       — Я говорю!       Мы стоит посреди улицы и заливаемся смехом. Я никогда себе такого не позволял, я никогда не думал, что я могу быть на такое способен. Особенно после начала учёбы в старшей школе.       — Аня, ты придумываешь новый язык!       — Это ты ещё «сорримасэн» не слышал!       Я смеюсь ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее физически не могу. Кто только её надоумил?       — Это всё интернет!       — Значит, там есть хорошие вещи?       — Иногда есть!       Чтобы отсмеяться, нам нужно пять минут, и все эти минуты мы незаслуженно привлекаем вниманием. Японец и русская, стоят у спуска в метро и хохочут без остановки, держась за животы.       В какой-то момент мне даже кажется, что это мой последний смех. Больше такого никогда не будет. Даже приходиться утереть слёзы, а потом обмахиваться кепкой — стало невыносимо жарко.       — Ну всё, теперь лучше, — говорит она и дарит мне лучезарную улыбку. — Тот парень был жутко-о противным, — гримасничает она, — аж фу-у-у, противный. Ты же говорить не хотел, а он лез и лез. Как можно быть таким недалёким?       — Я не думаю… — Ито даже захотелось защитить после такой честной реакции, но в чём была Аня не права?       Я хотел, чтобы он остановился и оставил меня в покое. И Аня воплотила моё желание в жизнь.       — Спасибо, Аня.       — Пожалуйста, Казухи.       Наверное, такого человека мне и не хватало. Если бы Аня была рядом всегда, ничего бы не случилось.       В метро мы не сажаемся, а идём по тротуару, без особого направления. Солнце не думает меркнуть, только облака перекрывают его.       Аня осматривает многоэтажные здания, а за ними проступающие силуэты буддистского храма, перед которым расположен ров, а перед рвом зарезервировал себе место уличный музыкант.       Мы переходим дорогу и останавливаемся вместе с другими слушателями.       Парень в чёрном свободном костюме играет на сямисэне. Перед ним футляр, а в футляре прохожие оставляют деньги. Они же снимают видео, они же аплодируют, когда он заканчивает одну мелодию и начинает другую.       Аня так изумлена игрой или звучанием, что прикладывает руку ко рту. И так мы остаёмся на месте на минут десять, не меньше. Аня даже не велиться, только смотрит и смотрит, почти не моргает, вбирает в себя движения музыканта и звук натянутых струн, а затем одна секунда и с её ресниц падает слеза.       — Ан-ня? — Я тут же пугаюсь, хочу дотронуться до неё, но она не меняется в лице, продолжает слушать.       Музыкант заканчивает, а Аня, не стирая слёз, рьяно хлопает и показывает большие пальцы, а парень улыбается ей в ответ.       — Как думаешь, — она совсем незаметно для себя вытирает щёки, — сколько я должна положить? Я видела, что люди мелочь клали, но 100 йен я класть не буду. Тысяча? Наверное, мало. Пять?       Не могла же она плакать из-за мук выбора?       — А сколько ты хочешь?       Аня смущённо тупит взгляд.       — Десять…       — Если у тебя столько есть и ты готова их отдать, то отдай десять… — Я даже переубедить её не могу: ведь это её право.       — Это не глупо? — Она смотрит мне в глаза, а её собственные до сих пор влажные.       — Нет. Тебе так понравилось, что ты плакала. Это стоит десяти тысяч йен.       — Ну да… — Она лишь мгновение думает, а потом улыбается. Достаёт кошелёк и купюру, а потом бежит к музыканту.       Он сам не ожидает от неё такого, а она ему всё кивает и говорит, что он «cool».       Это правда, игра на сямисэне это «cool».       — У меня такое бывает, правда! — не оправдывается Аня. — Настолько я погружаюсь во всё это, что не могу сдержать чувств и даже плачу. Вот и заплакала. Это не от грусти! Ты не подумай, Казухи. — Аня спешно засмеялась. — Это типа… эстетическое удовольствие. Когда тебе так хорошо, что ты плачешь. От смеха мы же тоже плакали? Вот типа того же. Да и вообще, эта музыка такая — японская! Ну прям будто в фильме каком-то. Саундтрек подходящий! Даже не описать. Струны вроде бы одни и те же на гитаре, скрипке, этой штуке, а звучат — как звучат! Теперь это моё любимое… Как оно хоть называется?       — Сямисэн.       — Красота… с радостью бы научилась играть, будь такое в России. Но у нас есть балалайка.       На храм после музыки Аня внимание не обращает. Мы возвращаемся в туристические районы, к сувенирным лавкам и в этот раз Анино внимание привлекают парные брелки в виде кожаных ремешков с цветами.       Она берёт и синюю пару, и бордовую, и зелёную, и искоса приглядывается ко мне.       — Казухи, а какой у тебя любимый цвет?       — Э… чёрный? — Я о таком с детского сада не задумывался.       — У них такого нет, — Аня опускает брелки, — а что насчёт тёмной арабской ночи? — Она показывает мне синие брелки. — Будешь носить?       — Ты… Аня, ты хочешь мне его купить?       — Ага. Я так понимаю это в пару: один тебе, один мне. В благодарность.       — Но они… — Нужно это сказать вслух. Нужно сказать прямо и без обхода. — Для пар.       — В смысле для бойфренда и гёрлфренд? — на американский манер искажает слова она, но я серьёзно киваю. — Ну а почему это не может быть для пары друзей? — спокойно отвечает она. — Почему если пара, то обязательно муси-пуси и прочее? Или… это имеет принципиальное значение? — Аня склоняет голову к плечу и её волосы подбираются.       — Не знаю. — Я кладу руку на шею и отвожу взгляд.       Дело не в том, что думают другие, а в том, что думаю я. Тем, кем хочу быть я для Ани. Я рад, что она уже считает меня другом, но я бы хотел стать ещё ближе, но… это невозможно. И бессмысленно.       Аня скоро уезжает, ей осталось всего четыре дня в Киото. Знакомы мы всего три дня.       И что тут складывать? Я просто заразился первым впечатлением, которым Аня на меня произвела. Сильным, ярким, ошеломляющим и мгновенно сбивающим с ног.       Она и сейчас такое производит, когда находится рядом со мной, когда стоит на расстоянии вытянутый руки, а я жмусь и ничего не могу сказать.       Прими этот подарок, Казухи. Кроме него, переписки и фото, у тебя больше ничего не останется от этой русской девушки, которая вернётся через четыре дня к себе на родину, и ты её никогда не увидишь. Какая разница, как считают другие, если она уже говорит, как это для неё?       Какая разница?..       Я опускаю руку и приклеиваю к своему лицу улыбку.       — Ты права, Аня. Это не принципиально.       Ей нравится этот ответ. Куда больше, чем если бы я отказался и заставил её грустить. Она хотела сделать мне приятно, вот и всё, хотела оставить от себя напоминание, а я вздумал от него отказываться.       Идиот.       — Только… давай возьмём бордовый, — я указываю на брелки, которые Аня уже убрала, — мне они нравятся больше.       На самом деле, для меня они все одинаковые. Бордовый больше всего подойдёт Ане.       — Супер! Тогда берём его! То есть их! Два по цене одного, отлично!       Она меняет одни на другие, обхаживает сувенирную лавку ещё раз, находит магнит с Киото, где видна Киотская башня и просит упаковать его себе.       Из того, что ей приглянулось, — автомобильный номер, опять же с Киото, но за три тысячи йен ей дорого. Однако свежесть идеи она оценила.       Свой брелок она вешает на молнию рюкзака, а я — на ключи. Чтобы всегда был рядом, со мной. Чтобы я помнил о том, какое чудо может произойти в вагоне метро. И что не все цунами так страшны, как их показывают.       Когда мы выходим на улицу из-под крыш магазинов, облака рассеиваются, небо оголяется, а солнце касается нежными лучами нас, неспешно кланяясь к закату. Аня ищет место, где бы присесть.       В комбини мы покупаем несколько онигири, булочек с кремом, себе я беру ячменный чай, а Аня — клубничное молоко.       Мы располагаемся на ступеньках, с самого края, чтобы никому не мешать, и только в тесноте мешать друг другу. Я держусь отстранённо, не прикасаясь к Ане, но, как я заметил, если её касается знакомый, как я, например, она относится к этому вполне спокойно, и даже касается сама.       — Вроде бы ещё не совсем лютая весна, а на улице уже и поесть можно. — Она аккуратно раскрывает онигири и не даёт ни одной рисинке упасть.       — Обычно зима встречается на севере. На Хоккайдо, например.       — Это где Курилы, да?       Визуально мы себе строим карту, и каждый представляет своё снежное место.       — Кисло-о. — Аня высовывает язык. Ей попался онигири с умэбоши. — И непонятно, нравится или нет.       — Если нет, клади в пакет, не мучай себя.       — Но я ещё не поняла. Буду пробовать.       Онигири маленький, так что на распробовать он весь и уйдёт, но, чтобы отвлечь Аню от вкуса, я решаюсь спросить — совсем отвлечённо:       — А ты где-то учишься?       А потом только понимаю, что об этом Ито меня и спрашивал.       Тема прицепилась сама собой.       — Нет, я начинала, но на первом курсе бросила. — Я уже не могу продолжить есть. — Поняла, что мне не нравится. Как-то не особо объясняют, учебники ищите в сети, преподы какие-то скучные. Неинтересно. Я знаю, что учёба в вышке, это для своего образования, для профессии, но я не совсем хотела. Так сложились обстоятельства, и я пошла. — Аня делает укус и на сливу внимания не обращает. — А потом поняла, что мне не нравится, и ушла.       — На тебя… злились?       — Нет, — она мотает головой и смотрит на меня, — сказали только, не трать тогда время, найди чем заняться. Я пошла работать. В Макдаке немного поработала, поняла, что это ужас просто, потом пошла официантом в веганский ресторан. Зарплата небольшая была, зато спокойно, и люди адекватные. Прям… особенно адекватные. — Аня ухмыльнулась, подтягивая один уголок рта. — А потом… потом… — Аня делает глубокий вдох и медленный выдох. — Ещё работу поменяла. И всё, теперь я в отпуске, в Японии.       Она закидывает в рот последний кусочек онигири и тянется за коробкой молока.       — Много денег понадобилось?       — В перевод на йены, мне кажется, не так много. Тем более в Японии другие зарплаты и прочее, ну и курс и так далее. Не знаю, смогу ли это объяснить.       — Согласен. — Я прожевал свой онигири и запил его чаем.       — Вот знаешь, сидеть бы так, где-то на лестнице в Киото, есть, пить, вокруг сакура цвести начинает, и ни о чём не думать. И хватит. — Молоко Аня так и не открывает, зато свои мысли она посвящает уходящему солнцу, которое махало нам на прощание теплом.       — Да, хватило бы.       Я закручиваю крепко крышку бутылки и опускаю голову, а Аня всё продолжает смотреть вперёд, туда, где угадывается приходящая весна.