9. Зимние облака

      Родным про Осаку я ничего не говорю.       Не считаю нужным — я каждый день ухожу, и никто меня не хватается. Имеет ли значение, что я поеду в другой город? Этот город находится меньше, чем в часе езды на поезде от нас…       И одновременно я боюсь, что мне запретят. Скажут, что нельзя, что я должен остаться дома и подумать о куда более важных вещах, чем гулянки с русской девчонкой. Но именно сейчас эти «гулянки» — лучшее, что происходило со мной за пять лет.       Удивительно, но это так.       Выхожу я из комнаты тихо. Стараюсь не издавать ни звука, не щёлкнуть замком, не зацепиться за ступеньку, не привлечь ни чьё внимание. И у меня почти получается. Натсу спустился выпить воды, и мы пересеклись.       Максимально просто и глупо. Но я боюсь, хватаюсь за свой рюкзак, будто именно мой старший брат может его забрать и накричать на меня, велеть остаться дома и никуда не идти.       — Опять с другом гулять? — тихо спрашивает он, будто понимает, что мне надо выбраться без лишнего шума.       — Да. Меня… меня весь день не будет, так что не пугайтесь.       — Да уже привыкать начинаем, — ухмыляется Натсу, а потом вся спесь сходит, и он грустно смотрит на меня. Словно я надавил на свежую рану и затолкнул в неё пальцы. — Всё хорошо?       — Да, всё хорошо.       Вроде бы тот же самый вопрос, что задал Ито, и тот же самый ответ, но я знаю, Натсу небезразлично, он правда переживает обо мне, он хочет, чтобы было как лучше. Он хочет, чтобы всё было лучше.       — Я имею в виду… — теряется он. — Твой друг он — нормальный? Он ведь ни с чем не связан?       Связана ли с чем-то Аня?       Нужно даже время, чтобы понять, о чём именно говорит Натсу.       — Н-нет! — Я непроизвольно повышаю голос и защищаюсь рукам. — Нет, это просто… то есть… Это обычный человек, никакого криминала. — Натсу не то чтобы верит мне, ему приходиться в это поверить. А мне совсем не хочется, чтобы он переживал. — Это девушка.       Натсу не сразу реагирует. А как разбирает, что именно я сказал, раскрывает рот.       — Девушка? — повторяет следом за мной.       — Она туристка. Мы познакомились на днях. Показываю ей Киото. Вот и всё. Даже фото могу показать. — Я лезу за телефоном, но Натсу меня останавливает.       — Я понял, не надо ничего доказывать. Сказал бы сразу, что девушка, а то друг-друг… а то думаю, ну, странно же…       — Да… — Я сам грустно улыбаюсь: у Казу-тяна нет друзей.       — Тебе, может, денег дать?       Я качаю головой.       — У меня с новогодних как лежали, так и остались. Не надо.       Я чувствую не только смущение, но и давно знакомый стыд, который хочет смять меня как бумажку.       Не то чтобы у меня вообще было права просить чего-то от своей семьи, пока я сижу и ничего не делаю.       На метро я езжу за их счёт, ем дома за их счёт, одежду покупаю, закуски, средства для тела… Я слишком много трачу и ничего не даю взамен.       Натсу делает ко мне один большой шаг — какие делают только старшие братья — и аккуратно взлохмачивает волосы, а потом так же аккуратно, ладонью приглаживает их.       — Она тебе нравится, да?       — Да. Она… очень классная. — А сам рдею и становлюсь как дарума.       — Тогда не упусти шанс, а то, знаешь, вторых шансов мало бывает.       — Да нет, — я нервно улыбаюсь, — ей уже скоро уезжать. Смысл?       Натсу криво улыбается и поднимает одну бровь. Видит меня насквозь: не в том дело, что она уезжает.       — Ну, я в любом случае не могу заставить тебя что-то делать. Захочешь, сделаешь, так ведь? — Он кладёт свою руку на моё плечо, и я чувствую, какой же он горячий. Какой же он переживательный.       Как он, вместе с мамой и папой, боится за меня. Каждый день. Каждый вечер, как я задерживаюсь и не появляюсь. Одно, когда я перестал выходить куда-либо: это плохо, но я дома, со мной всегда можно поговорить, ко мне всегда можно зайти; а когда меня нет — как меня найти? А если не буду отвечать? А если что-то случиться? А если я что-то сделаю с собой?       — Да, всё так, Натсу. Спасибо тебе. Ты лучший, — говорю я от сердца, а Натсу тут же убирает руку и прижимает кулак к губам, имитируя кашель.       — Мы не в младшей школе.       — Знаю, но ты всё равно лучший.       — Иди на свидание и не пропадай.       — Это не свидание!.. — уже краснею я.       — Так все говорят!       Натсу подпихивает меня к выходу и проверяет, чтобы я ничего не забыл. Ключи с новым брелком от его взгляда не упрятались и этот же его самый взгляд говорит мне: «Поверь, это свидание».       Нет, это прогулка двух друзей из разных стран. Не надо романтизировать, а то можно больно обжечься. Я не хочу портить Ане весь отпуск только из-за своих чувств.       Весь путь до станции Такеда я сижу, прижимая к груди рюкзак и слушая, как моё сердце выбивает ритм.       Надо же было Натсу сказать. «Свидание».       Лишил меня и без того шаткого равновесия. Но я понимаю, что он хотел меня поддержать, он сказал то, чем прогулки с Аней были для меня.       Односторонним свиданием.       Но оголять так прямо не стоило. Я не был готов. Не сейчас.       Не тогда, когда мы едем на весь день в Осаку, с самого утра.       Я встречаю Аню у турникетов.       Несмотря на ранние часы, солнце уже проснулось, а вместе с ним и мы. Аня дарит мне свою ослепительную улыбку и чистое, русское:       — Конничива!       — Даже «охайё годзаимас».       — А что это?       Я веду Аню к путям, которые доставят нас к Осаке.       — Доброе утро.       — Ну прекрасно. Ива просто офигеет, когда узнает, что я ещё и свой японский поднатаскала, да и вообще, с японцем познакомилась. Она за все годы путешествий так и не с кем особо знакомств не завела, а мне вот повезло!       — Я тоже за годы жизни в Киото не знакомился с иностранцами, ты — первая.       — Ты тоже мой первый! — совсем шутливо говорит Аня, а я не могу не зардеться от её слов.       И всё из-за Натсу! Ну надо же было ему попасться мне утром.       Мы пропускаем несколько поездов, дожидаясь half-expess’а, который за 6 остановок доставит нас в Осаку. Пока ещё совсем рано, не так много людей. Не так много людей собирается в другой город, чтобы посмотреть на сакуру.       В Киото она ведь тоже есть, зачем ехать?       Аня смотрит в окно, недовольна, когда на соседней стороне опускают занавеску. Оборачивается и смотрит в наше окно. Я тоже к ней присоединяюсь и ненарочно касаюсь её коленки своей.       — Извини. — Я спешу убрать, а Аня мотает головой.       — Да это фигня, можешь оставить.       Не знаю, серьёзно она или нет, но я оставляю. И так мы сидим, соприкасаясь друг с другом всю дорогу.       Поезд едет на поверхности, иногда резко наклоняется, Аня этого абсолютно не ожидает, а потом смеётся.       — А я думала, в Японии пути гладкие!       — Не всегда, — поддерживаю её.       Зелёные поля, городские постройки — всё это сопутствует нам, пока перед окном не вырастает огромное колесо обозрения.       Аня прилипает к стеклу, а затем ко мне:       — Это что, парк аттракционов?!       — Да.       Вместе с колесом вырисовываются американские горки.       — Ну всё, я хочу! Хочу, Казухи! — Она кладёт свою руку на моё колено. — Поедем завтра? Ты свободен? Скажи, что да! Вместе всегда веселее. — Её лицо приняло молебное выражение, а я без слов закивал. — Супер. Ва-ау.       Она отнимает руку и припадает обратно к окну, наслаждаясь остатками уплывающего парка, а я смотрю на своё колено: которое трогает Анино и которое Аня только сжимала.       Я знаю — знаю! — что она сделала это на чувствах. Она всегда на чувствах, но теперь, когда Натсу всё так некрасиво вывернул наружу, мне надо как-то красиво всё убрать обратно, но я не могу. Не могу так сразу!       Наверное… надо попросить Аню не трогать меня. Она-то поймёт. Она-то знает, что такое личное пространство и желание, чтобы тебя не трогали, но вдруг ей будет неприятно? Вдруг она подумает, что дело не во мне, а ней? В её постоянно искрящемся характере, в её постоянной активности, в её постоянной близости? Я не хочу, чтобы она так думала. Ведь не в ней дело, а во мне.       Это я обо всём думаю не так, как оно должно быть.       — У нас просто есть парк аттракционов, — только замечаю, что Аня говорит: и непонятно, сколько я прослушал, — но он прям микро-парк аттракционов! Сел на горки эти, уже выходить надо. Ну прям крошки, как игрушечная железная дорога. А вот на таки-их! Здоровенных, я её не каталась. Я, наверное, сдохну от страха, — смеётся она как можно тише, чтобы не привлекать внимания.       — Я совсем мало катался, — говорю честно.       — Правда? — Она смотрит вовсе серые глаза на меня. — Но ты так близко живёшь! Я бы не смогла упустить шанс кататься постоянно…       — Я… ждал тебя, похоже, — стараюсь говорить в шутку, но для меня это очень похоже на правду.       Аня поднимает брови, неловко улыбается, а потом отводит взгляд.       Надо же, я всё-таки сказал лишнее.       — Извини. — Голос мой теряется в перестуке колёс, а Аня довольная поднимает голову.       — Ну ты такие комплименты делаешь, что тут грех не влюбиться! Наверное, все девушки у твоих ног!       Не могу понять, говорит Аня это через силу или, как обычно, искренне.       Её глаза живо блестят, как вода под лучами солнца, а кожа куда более яркая от утреннего света — она покрывается краснотой, которую хочется смахнуть, остудить.       Наверное, ей было очень неуютно это говорить.       Я лучше остановлюсь, прежде чем снова скажу, что она моя первая.       Уже на станции в Осаке мы делаем пересадку, Аня пополняет icoca, проверяет баланс и спрашивает, хватит ли этого на безбедное передвижение. И мы отправляемся к дворцу.       Но больше всего меня, как и Аню, интересует не дворец, не его реконструкция, а сад. Огромный сад, очередной терренкур, покрытый свежей сакурой.       У автомата за 100 йен Аня покупает себе две баночки с лимонным соком и клубничным, я беру воду.       С немногочисленной толпой мы быстро добираемся до одного из входов, и уже там видим первые цветения, более яркие и смелые, чем в Киото. Аня подступает к цветам там, где нет людей, трогает нежные лепестки своими горячими пальцами, тянется, вдыхает запах, а потом стоит с замиранием и смотрит.       Я уже спокойно делаю фотографии. Не только Ани, которая наслаждается тихим созерцанием, но и окружения.       Тут есть туалеты, лавка Lawson и дорога, которая в любом случае тебя куда-нибудь приведёт.       — Пойдём, Казухи? — зовёт меня Аня.       Я совсем отвлёкся.       Толпа насыщается, несмотря на раннее утро. Все хотят прийти, посмотреть, сфотографироваться. Аня потихоньку начинает раздражаться и подступать ко мне. Её взгляд скользит по земле вместо того, чтобы смотреть вверх, туда, где расстилается красота.       — Аня?       — Казухи, — одновременно говорим мы, — я могу взять тебя за руку? Мне так спокойнее будет. Люди… всё-таки я не всегда могу ужиться с людьми. — Она тянет тяжёлую улыбку, а с радостью протягиваю ей свою ладонь.       Я вижу, как Ане становится легче, как она рада, что у неё есть хрупкая, но опора. С ней она может поднять взгляд, с ней она может быть больше, чем один человек, которого утянет непонятно кто, стоит только зацепиться, как крючку в течении.       — Теперь супер, — говорит она, переминая свои пальцы на моей ладони, а я чувствую опаляющий жар в щеках.       — Это хорошо.       Деревья, пусть и стеснённые, но уже в цвету, не розовые, но и не белые, накрывают над нами небо. Аня вдыхает ощутимую сладость сакуры, а кто-то по видеосвязи со стороны кричит: «Sakura blooming!!!»       Трудно сдержать смех.       — Будто снег застыл на деревьях.       Деревьев очень много, и каждое занято не одним человеком. Мы находим одно, которое почему-то или пока ещё никого не привлекло. Его ветвь расположена так низко, что можно коснуться коры, чем Аня активно начала заниматься, прощупывая и саму кору, и проросший зелёный мох.       Где-то на самом стволе, не дожидаясь появление ветвей, вылупились розовые цветочки, которые Аня готова затискать, но она лишь любуется ими и запоминает их.       — Сказка, честное слово! — тает на глазах она. — Невозможно, чтобы было так красиво в реальности!       А это ещё даже не полное цветение. Что бы было на полном? Анины чувства не выдержали.       — Я не хочу отсюда уходить…       — Не будем, — спокойно говорю я, а Аня мне улыбается, призывая рукой к ней подсесть.       Она включает фронталку, а я поближе пристраиваю свою голову.       Мы снова в одном кадре, в ещё одном дне, в ещё одном воспоминании, которое останется с нами. Для меня — надолго, для Ани — представить трудно насколько ещё.       Она довольная смотрит на фотографию, улыбается мне, улыбается дереву, гладит его и даже прижимается к нему щекой, словно к родной душе. Сейчас заговорит, расскажет сказку, расскажет, что видела в Киото, расскажет, как живётся ей в другом месте, а сакура ей будет отвечать.       Я припоминаю, как Аня хотела съесть лист магнолии, но только потому, что тот сам упал, она не позволяет себе сорвать соцветие сакуры. Был бы упавшие лепесток, она бы точно попробовала — я уверен.       Странно, что именно в этом я уверен.       По границе парка проходит ров, который окружает территорию императорского дворца. С высоты вода голубая и чистая, с неё к нам прибегает холодный ветер, который закутывает в объятия и нежно целует.       — Это дворец? — Аня указывает на белую пристройку у самого края территории.       — Нет, дворец в самой середине, мы подойдём к нему потом.       — Ладно. А я уж подумала, уже? Как-то рано.       Когда мы возвращаемся на дорогу, я забываю о том, что должен взять Аню за руку. Я не позволяю этой мысли задержаться, Аня сама напоминает. Зовёт, тычет указательными пальцами друг в друга, а потом протягивает руку. Снова извиняюсь и не знаю, как сильно сжать её ладонь.       Аня это определяет сама, а я подстраиваюсь, переливаясь на солнце вместе с ощущениями её тепла.       Сакура, как врата тории, провожают нас, налаживают путь. Вместо указателей говорят, куда идти и ведут, вместо с остальными людьми, которые протекают мимо.       Первым делом врата приводят нас к торговым лавкам, где продают такояки и тайяки, мороженое всевозможных вкусов. Я слышу, как у Ани урчит живот.       — Перекусим?       — Придётся. Мороженое я уже ела, так что надо бы другое взять. Вот это? На английском написано: такояки, да?       — Да, это осьминог в тесте. С соусом.       — Люди мы бедные, поэтому кто будет отказываться от осьминога? — серьёзно говорит Аня. — А ты что будешь?       — Я не буду, спасибо.       — Там вроде бы их много, я поделюсь, если что!       Аня бодро подходит к продавцу, спокойно говорит на английском, что ей надо, и получает запакованный резинкой контейнер с одноразовыми палочками.       Мы присаживаемся на свободный камень, напротив одной из лавок и рва.       Аня облизывается, открывает упаковку, ломает палочки и берёт такояки.       — Аккуратно!.. — пытаюсь я предупредить её раньше, чем она положит еду в рот, но не успеваю.       Аня смотрит на меня, начинает жевать, а потом открывает рот и начинает дышать, обмахиваясь рукой.       — Выплюнь! — говорю я, быстро открывая рюкзак, а Аня мотает головой и топает ногами.       Я достаю воду, и она запивает. С усилием проглатывает подостывший такояки.       — Надо же… — у неё на глазах проступили слёзы. — Это горячая штучка…       — Извини, надо было сразу сказать… — Я как наседка обвился вокруг Ани, а она только улыбается, вытираясь глаза.       — Ничего, тоже опыт. Буду знать, что надо по половине кусать. Но осьминога я успела почувствовать! И соус супер, и эта штучка сверху, она ещё так двигается… от жара, я поняла. Ух, блин. Можно ещё?       Я протягиваю Ане воду, а она делает несколько маленьких глотков.       — Второй раунд.       В этот раз она кусает аккуратно, дышит на такояки и спокойно жуёт. Она уминает пять штук и оставшиеся три предлагает мне.       — Они же остынут, наверное, будут не такими прикольными?       — Ты не любишь, когда еда пропадает? — предполагаю я.       — Вообще! Такой ужас испытываю, когда вижу, что забыла о карбонаде, а он стух! Такой стресс, — смеётся она. — Но, если ты не хочешь, я просто уберу, потом съем.       — Только с твоего разрешения.       — Могу даже покормить! — гордо говорит она, прикладывая руку с палочками к груди. — Я, конечно, плохо ими орудую, но такояки — так? — держать могу. Они большие.       Снова всплывает Натсу со своим «свиданием». Аж нерв на лице дёргается.       — Спасибо, думаю, что вначале дня я могу справиться сам. — Я показываю ей руку, как бы прощупываю свои мышцы, они работоспособны, а значит, я могу себя прокормить.       — Это точно, а в конце дня будем кого-то нанимать, чтобы нас кормили!       Аня передаёт мне такояки и палочки. Палочки, которыми ела сама, но она ничего не говорит. Какая-то глупость, пустяк.       Может, она меня проверяет? Надо сходить в соседнюю лавку и попросить. Но в то же время она ведёт себя так, будто ничего не заметила. Стоит ли мне вести себя так же?       Нет, не стоит. Точно не стоит.       Даже не представляю, чтобы сказал Натсу…       Я переворачиваю палочки обратно стороной и подхватываю такояки.       Самый безобидный вариант.       Аня только на последней замечает, как я ел.       — Вот блин, я тебе же свои дала! Надо было попросить новые. — Аня оглядывается.       Примерно такого я и ожидал.       — Всё хорошо. В рот их совать не надо было.       Она всё равно выглядит обеспокоенной, а я ей улыбаюсь. В знак извинения отдаёт мне свой лимонный сок, который я принимаю.       Не потому, что считаю её виноватой, а для того, чтобы она знала, что мне небезразличне её действия.       Контейнер с палочками, измазанные с двух сторон, отправляются в мусорку, а мы дальше — с говорящей толпой ко входу на территорию замка. Среди этой толпы пробегает один парень в белых штанах и чёрной водолазке.       — А в штанах бегать удобно? — спрашивает Аня, склоняя голову к моему плечу. Её рука по-прежнему мнёт пальцы и мою ладонь, словно боится, что в какой-то момент её потеряет.       — Да, они для этого и сделаны.       Пробегает ещё один парень и ещё, на другом уже белая майка.       — Это форма, да? — понимает она.       — Да, это бейсболисты.       — Реально? — удивляется она, будто самое любопытное в Японии — это наличие бейсболистов, а не цветущая сакура, сохранённые с прошлых веков достопримечательности и новые технологии. — У нас бейсбол это просто слово, типа, бита, мячик и бег, но, в смысле, чтобы реально? Они тренируются?       — Да. Здесь хороший маршрут. Команда средней школы. — В подтверждении моих слов мимо нас пробегает совсем ещё низкий мальчик, который только-только присоединился к команде.       Не успел закончить младшую школу, а уже в составе команды школы.       — Блин, — Аня качает головой и моей рукой, — вроде бы глупость, да? Для тебя это такая обыденность. А я вообще никогда такого не видела! Я даже не видела, как тренируется футбольная команда, потому что у нас в школах такого нет. Ну, обычно нет. Обычно нет футбольного поля и прочего. Что уж говорить про бейсбольное.       — Правда? — Я в таком ключе о России не думал. — У вас нет клубов при школах?       — Клубы? — Аня сама смотрит на меня с удивлением. — Есть кружки, типа рисования… Волейбол вроде бы. Но вот так, нет. Это уже надо в секцию идти, деньги платить, покупать всё, а чтобы при школе — не-е, точно не-е, — и смеётся она не совсем весело. — Но это разница культур, да? У нас так, у вас так.       — Да…       Мы проходим мимо двух ограждений, на каждом из которых сидят по четыре с серебряных воробья. Каждого Аня гладит, попадает ненарочно в чей-то кадр, а потом тянет мою руку, чтобы я тоже погладил.       Если быть в чём-то замешанным, то только в таком. Детском и невинном.       Сначала мы проходим мост, потом невысокий подъём и попадаем во внутренний сад. Тут совсем немного деревьев, сакуры почти нет, зато есть длинное западное здание и огромный, возвышающийся замок.       С виду его будто раздуло, и чем ближе мы подходим, тем сильнее его распирает.       Стены белые, черепица зелёная, орнамент золотой. Очередь внутрь уже собралась, снаружи людей ещё больше. Фокусник даже устроил представление, а Аня не знает, куда смотреть: на то, что происходит сейчас, или на то, что произошло когда-то.       Выбор нелёгкий, но Аня ведёт меня вокруг замка, рассматривает его со всех возможных сторон.       — А он хорошо выглядит, — замечает она, когда мы забираемся на возвышение.       Позади нас — ров, мост, сад с сакурой и Осака.       — Это реконструкция, — отвечаю я. — Настоящий замок сгорел.       — Да что ж оно всё горит! — возмущается Аня. — А из-за чего? Тоже монах сжёг?       — Нет. Говорят, что ударила молния. Отстроили только главную башню, но и она пострадала — во время Второй мировой войны.       — Офигеть. — Аня смотрит на раздутой замок, который не выдаёт ни капли сомнений, словно не его использовали как казарму, словно не его отстраивали, словно он всегда таким был: огромным и набожным.       — Между этими двумя событиями много времени прошло. С момента реконструкции — мало. Внутри теперь музей, если хочешь, можем зайти.       Аня упирается на каменное ограждение и смотрит на белый замок. Не тронутый, не свергнутый, оставшийся частичками себя в наших днях.       — Там людей, наверное, много. Не хочу, — спокойно говорит она. — Да и музеи я не люблю. Лучше так посмотреть. Тем более, — Аня обращается ко мне, — всё самое интересное расскажешь мне ты.       Я знаю лишь то, что говорили мне старшие. Это не самое интересное, это самое обыденное. Но для Ани, которая здесь не росла, которая ничего этого не видела, каждая крупица знаний — важна. И я могу их подарить. Подарить так много, что они сложатся в один огромный кристалл. И, будь моя воля, я бы закалил его, сделал нерушимым. Но это уже зависит не от меня, а от желания Ани.       Ветер мерно поддувает, подхватывает Анины волосы, а она прикрывает глаза. Вслушивается в доносимый до нас шелест деревьев, в поющих о своём птиц, в глубокое дыхание. До моего — далеко. И много всего вокруг мешает, и деревья, и птицы, и люди, и её собственное дыхание.       А я вижу перед закрытыми глазами Натсу, который повторяет, всё ради моего блага: «Захочешь, сделаешь, так ведь?»       Веки напрягаются, давят на глаза, а камень под ладонями становится мягким, как желе.