10. Аквариум Каюкан

      Я предлагаю Ане выйти с обратной стороны замка, но она говорит, что хочет пройти весь сад. Нам приходится прорываться сквозь толпу, которая мчится «к», а мы «от», держа друг друга за руки и неосознанно вытягивая друг друга, чтобы не потерять в потоке.       За мостом мы вкушаем свободу и вздыхаем громко, почти синхронно. Замечаем это и смеёмся, а руки отпускать не собираемся, только крепче берёмся, словно прибрежный поток может дотянуться до наших рук.       Так по дороге и идём, под деревьями сакуры, рядом с которыми начали расстилать синие брезенты для ханами.       Аня с любопытством смотрит, как на двух огромных пластах лежит один человек и ждёт свою компанию, как на пледе расположилась семья с малышом, как несколько школьников сидели в кругу с пакетами из Starbucks. Кто-то принёс приготовленные дома бенто и расставляли коробочки одну за другой.       За деревьями ждали цветы: жёлтые, красные, холодостойкие, готовые принять бессолнечные вечера. С одного берега, глядя на другой, мы видели линию бело-розовых деревьев, над которыми возвышались пока ещё голые чёрные стволы, но они не портили картину. Дополняли. Контрастом, незавершённостью, балансом уже распустившейся жизни и ещё не успевшей начаться.       В воде плавают утки и мандаринки, фотографы не пропускают птиц мимо, так же как и Аня.       Одна из сосен, чья ветвь падает над рвом, ловит блики солнца от переливающейся воды. Аня пытается это заснять, но удовлетворительного результата никак не получает. Она показывает, что получилось, и что есть. Отличия разительны.       — Остаётся запоминать, — отвечаю с сочувствием я.       — Ага, — выдыхает с примирением она.       На заключительном крюке мы видим уже подвядшие нарциссы, ярко-розовые деревья и много-много зелени.       — Я бы как окунулась в неё! — говорят Аня и тянет руки вверх, вместе с моей. — Извини! — Вместо того, чтобы выпустить мою руку, она опускает свою.       Её пальцы не замирают, прощупывают меня. Людей совсем немного, смысла в том, что держаться вместе нам нет, но никто и не думает отпускать. То есть я-то знаю, почему я не хочу отпускать и, если Аня не будет против, я буду продолжать её держать, но Аня? Аня-то почему? Боится, что неожиданно на неё — именно на неё — наброситься разъярённая толпа и попытается отнять?       Навряд ли… Это уже какое-то фэнтези в духе: «Я держу его за руку, потому что, знаю: если отпущу, будут проблемы».       Наш путь заканчивается там же, где и начался, рядом с Lawson, первым деревом сакуры и картой сада.       — Тогда обратно в метро? — спрашивает Аня. — Куда мы дальше?       — В океанариум.       Её глаза живо загораются.       Аня и вода — это одна стихия, ведь Аня и есть сама вода.       — Я там сто лет не была!       От станции Танимачи до станции Осакако мы едем больше часа. Сменяется весь состав пассажиров, только мы сидим вместе.       Аня первая распускает наши руки и удручённо говорит:       — Извини, у меня вся рука потная.       — Всё хорошо, — повторяю я по обычаю, — это не страшно.       — И извини, если тебе от этого всего так неловко… я как маленькая прошу подержать меня. — Я вижу, как Аня — как воды её моря — отступают от меня, убегают от берега, забирая с собой всю влагу, оставляя песок сухим.       — Я рад поддержать себя. — Я знаю, что она о разных словах, но разве не поэтому они так похожи?       Аня облегчённо улыбается. Спокойно так, как обычно этого не делает. Обычно в ней столько силы, столько мощи, а сейчас она сама, как сакура, не белая, не розовая, такая умиротворённая, спокойная, и волна за волной возвращается на берег, чтобы коснуться меня.       — Но, если будет что-то не так, ты говори, хорошо, Казухи? — слегка давит она, чтобы я не посмел об этом забыть.       Забыть о том, что у меня есть право и выбор. Но суть в том, что я хотел держать её за руку и не хотел отпускать. Таков был мой выбор.       Я только киваю в ответ, а в окнах проносится многоэтажная Осака.       Не такая, как приземлённый Киото. Тут много современных зданий, много высоты, много той Японии, о которой думают, когда говорят: «Япония живёт в будущем».       Пока едем, Аня спрашивает, может ли она положить свою голову на моё плечо. Она не засыпает, прижимается мягко и смотрит напротив. Так же следит за проносящимися пейзажами, которые за секунду не поймаешь.       Возможно, уже нет сил удивляться, вбирать в себя информацию, доставать телефон и делать снимки. Хватает сил только лежать на дружеском плече и прижимать к себе маленький чёрных рюкзак из кожзама, у которого появилось маленькое обновление в виде бордового брелка. Такого же, как у меня.       Я достаю свои ключи. Смотрю на Анин брелок, на свой, на белые вышитые цветы. На нашу связь.       Аня видит и тоже берёт свой брелок, прикладывает к моему, как бы сравнивая, а такие ли они похожие.       Похожие, но разные. Один мой, другой её. Мой останется в Киото, её — поедет в Россию. Мой будет помнить тепло её рук, а её?.. Может быть, будет помнить о том, что у него была вторая половинка.       — Смотри, — шепчет Аня и показывает брелком на пару у дверей.       И он, и она в чёрном, одеты по моде. У неё на сумке розовый зайчик, а у него на цепи от ремня — висит фиолетовый.       Аня тихонько смеётся, прикрываясь рукой.       — Я теперь поняла, почему ты про парность говорил. Извини, пожалуйста.       — Всё хорошо. — Я сам смотрю с умилением на эту возникшую из ниоткуда пару. Вроде бы их не было, и вот они. Уже не школьники, возможно, даже не студенты, пара взрослых людей, которые купили себе парные брелки. Потому что они вместе.       — Конечно, маловероятно, но, — продолжает шептать Аня, — не представляю, чтобы кто-то из парней — русских парней — согласился бы надеть такого зайчика. Ну типа какие зайчики? У нас ещё неровно дышат к розовому цвету, а тут зайчик! В Японии с этим как-то попроще.       В Японии действительно со многим проще.       — А что с розовым цветом? — спрашиваю я.       — Исконно считается девчачьи цветом, вот. И негоже мальчикам такое носить. Но сейчас куда проще. Да и мода расцветает. Недавно даже видела парня с крашенными глазами на улице. Не знаю, может, у них фотосессия была или чего ещё, но шёл себе спокойно по центру, благо, что не один. В компании. Боюсь, могли бы докопаться. Кстати, у него тени розовые были!       — Какое совпадение…       — Ага, сама в шоке. В общем, зайчик — это круто.       Аня поглаживает кожный брелок на своём рюкзаке       Пара выходит на следующей станции, а нам остаётся ещё несколько.       Станция неприглядная, с пластиковыми сидениями, автоматами и лестницей для спуска.       — Тут тоже есть колесо! — Аня задирает голову, и да, одно, прямо у океанариума есть.       — Прокатимся после?       — Казухи, ты мои мысли читаешь! — Вода радостно плескается и раскидывает капли по сторонам, вместе с набухшей белой пеной.       Просто Аня слишком честная. И я сразу понимаю, что ей нравится. Ведь она всегда говорит, что ей нравится и чего она хочет.       На входе в Каюкан нас встречает впечатляющая очередь, которая хоть и идёт быстро, немногословно говорит о количестве посетителей на весенних каникулах.       Аня тянет меня за палец, и я беру её за руку. Так свободно и спокойно, будто это ничего не стоит. И даже слова Натсу о свидании уходят на задний план. Потому что это не о свидании, а об Анином комфорте.       Каюкан — это 8 этажей морских обитателей, которые свободно перемещаются, казалось бы, по всему Каюкану.       Мы проходим под подводным туннелем: только под ногам твёрдый пол, а вокруг одно стекло и вода, а в воде рыбы и несколько акул, которые свободно проплывают и ни на кого не обращают внимание.       Фото со вспышкой, конечно же, запрещено.       В туннеле есть движущейся дорожка, но с Аней мы идём своим ходом, задрав головы. Каждая рыбка, каждый плавник, каждый бочок блестит и отражает свет. Лазурная вода преломляемся и падает на нас, как отсвет солнца падал на ветвь сосны в саду Осакского замка.       Аня вытягивает свободную руку. До стекла так далеко, что не достать, но она всё равно держит ладонь, тянется пальцами, и я сам вижу, как её кожа скользит по воде, которая сказочным образом застыла над нами, как морские обитатели к ней подкрадываются, изучают её, как нового соратника и принимают к себе. Хотят забрать с собой, но я держу. Держу так крепко, что Аня оглядывается на меня.       Я хочу сбросить всё это напряжение, хочу сделать легко, незаметно, хочу скрыть своё присутствие, но вместо этого Аня поднимает наши руки, и вот уже я вместе с ней готов оказаться по ту сторону стекла, без воздуха, но полный жизни, среди множества других жизней, который существовали задолго до меня.       Я понимаю, почему Аня хочет всё попробовать — она тоже хочет быть частью чего-то куда большего, чем просто человек. Ведь человек — это не конец. И не начало. Это часть пути, но уже отрезавшая себя из карты.       Неожиданно голубая вода над нами заканчивается. Мы выходим из туннеля и погружаемся во тьму, которую освещают окошки с полупрозрачными медузами, аквариумы с огромными крабами.       — Ого, это он мне ноги оторвёт, а не я ему. — Аня умеет сводить романтику на нет.       Крабы перемещаются боком, вздымают песок со дна, стоят неподвижно, подобно статуям, и наблюдают за нами так же, как мы за ними. Для нас — они как экспонаты, а для них — мы.       В окошках маленькие и большие медузы расправляют свои шапочки, отталкиваются и плывут вверх. Их щупальца, как дорогая ткань, медленно подчиняются движениям воды.       Правильно подобранный свет даёт взглянуть на медузу во всей красе. Есть малышки, у которых нет длинных вуалей. Если такие огромные, будто из одной шапочки они и состоят. Они живут в своей среде обитания и в ней расцветают.       Мы оказываемся в зачарованном лесу, в котором пусть и темно, но яркие проводники освещают нам путь, сопутствуют нам и говорят, что впереди ещё много всего интересного и занимательного. Мы должны обязательно посмотреть, обязательно увидеть! Нельзя такое оставлять без внимания.       И мы следует за маленькими аквариумами к аквариумам побольше, где ютятся разноцветные рыбки. Всех цветов радуги, полосатые, блестящие, как грани бриллианта. В огромных пространствах мы встречаем не менее огромного ската, который проплывает мимо. Его движения как у подводной бабочки: чёткие, но замедленные. Он делает круг и возвращается к нам, пристраивается своей мордочкой к стеклу и улыбается нам.       Всё место у стекла почти занято. Так много говорящих друг с другом людей, а мы с Аней вместе держимся за руки и молчим. Переглядываемся и смеёмся. Скат машет плавником и отплывает.       Нас встречают и стеснительные осьминоги, которые прячутся по вазам, и рыбки, которых, казалось, видел только в мультфильмах. А за маленькими обитателями приходят большие: акулы, дельфины, тунец. Все они перемещаются спокойно по воде, не оглядываясь на зрителей, а зрители из полутьмы выглядывают, только бы зацепить взглядом хвост, плавник, бочок.       Мы встречаем пингвинов, среди которых затесались императорские, с жёлтыми подкрашенными перьями. Переваливаясь с бока на бок, они обхаживают территорию, а кто-то запрыгивает в воду, и мы видим, как они свободно лавируют в ней.       Аня невольно припадает к стеклу, а потом отнимает руки и наблюдает за тем, как пингвины проворно переворачиваются, курсируют. Её стихия, её родные берега.       За пингвинами мы встречаемся с морским львом, который очень комфортно чувствует себя срази льда. Ему так лучше, чем среди жары. Шоу он показывать не хочет, поэтому лишь блаженно отдыхает, пристроив морду на камне.       Каждый живой экспонат наслаждается своим пребыванием здесь: комфортная среда, безопасность, еда по расписанию. Анины пальцы всё перебирают мою кожу, а сама она незаметно для себя, всё ближе подступает ко мне.       Синий и голубой свет озаряет пространство, мы идём сквозь воду, которая не имеет никакого сопротивления.       В большой аквариум спускается дайвер, он машет посетителям, и мы ему в ответ.       Вокруг него вьются рыбы, он привлекает куда больше внимания водных обитателей, чем для те, которые стоят по ту сторону и дышат не через акваланг. С кем-то он даже танцует.       Танцует, потому что они не против, потому что привыкли к нему, потому что чувствуют доверие.       — Или знают, что их покормят! — врывается в моих размышления Аня. Который раз она уже так делает. А я замечаю, что не просто думаю, я говорю вслух, а она поддерживает и выражает те мысли, которые я, возможно, хотел бы избежать или оставить на самый последний момент.       Аня поднимает наши руки, я только пальцев касаюсь, и вот она уже делает один виток, второй, вместе с дайвером танцует в подводной глубине.       Она вытягивает свободную руку, мягко разрезает ею воздух, чуть ли не оказываясь на плече. Но нет. Не оказывается.       Аня знает границы дружбы. И их нарушать она не собирается, даже если будет увлечена, как говорят, по горло.       Каждый этаж — это представление, погружение в страну чудес, которая развернулась в морском виде: водоросли, камни, покрытые зеленью, кораллы, моллюски и обитатели глубин, которые вьются вокруг каждого рукотворного экспоната. Она услада для глаз, они новшество в воздушной жизни, где над головой пролетают только птицы, которые раскинули свою крылья, где на одном уровне с тобой ходят собаки и кошки. Тут не так. Тут тихие звуки, тут неосязаемое перемещение, тут верх и низ — только слова, придуманные человеком, на деле, от них никакого прока.       Напоследок нас ожидает маленький кусочек тропического леса, который затесался посреди океана. Здесь влажный воздух, который оседает на коже, здесь всё мыслимые оттенки зелени, здесь растительность, о которой я никогда не слышал, а посреди деревьев и лиан скачут звонкие обезьяны.       Переговариваются на своëм языке, передают знаки, изучают каждого из нас. Обсуждают.       Интерес Ани к живым существам не меньше, чем их в ней. Они рады посмотреть друг на друга, изучить повадки, пошевелить губами, оставить подобие воздушного поцелуя.       Я и не смеюсь, но Аня видит, какие изменения во мне вызывает эта сцена:       — На Тарзана похожа?       — Нет! — смеюсь я, отпуская прочь и вскачь накопившиеся чувства. — Ну, похоже, к любому подход найдëшь.       Аня поджимает губы, поднимает глаза, осматривает плотную лиственную завесу.       — Точно нет. Иначе бы жизнь была бы идеальной. — Сказано это без доли драматизма, в меру шуточно, проходная фраза, правда?       Слишком много в жизни таких мелких вещей, которые могут привести жизнь к идеальному состоянию, но на это я обращаю своë обострëнное внимание.       Разве Аня не такая? Ей просто говорить с людьми, она ничего боится, она может заступиться за себя... Да, так не со всеми будешь ладить, но подход найдëшь, найдëшь, как правильно проживать свою жизнь, и это не Аня?       Аня крепче обхватывает мою ладонь своими разгорячëнными и влажными пальцами, тянет по дороге в сумрачный лес.       Я могу продолжить разговор, могу опровергнуть еë слова, но стоит ли? Я бы не хотел вступать с Аней в дебаты. Особенно о том, какой она себя ощущает.       Ведь Казухи, которого она знает, так отличается от того, которого знает брат Натсу, мама и папа, от того, которого знал бывший одноклассник и когда-то бывший друг, которого в жизни больше нет.       То, что вижу я, и то, что есть на самом деле, может не совпадать.       Сильно ли? В Анином случае — не так много.       Нельзя быть лютым экстравертом, а в одиночестве обратиться замкнутым интровертом. Это не так работает.       — Вот бы ещë дождик пошëл, — мечтательно произносит Аня, — типичное лето в тропиках — когда воды больше, чем надо. Тут такое бывает?       — Думаю, здесь что-то орошают.       — Я бы посмотрела!       — И потанцевала? — Что может быть проще, чем представить Аню, которая покоряет свою стихию на суше?       Ничего.       Дождь башенными каплями разбивается о землю, так и говорит, я раскрошу асфальт, пророю землю, но Ане всë ни по чëм: она подставляет своë обычное человеческое тело и — с ним ничего не происходит. Только одежда и волосы мокнут, вбирают в себя влагу, а дождь перед цунами — что он? Он бессилен, он этой воде только сил даст.       Аня исполнит своë представление под шорох бесконечного дождя.       Кто-нибудь увидит еë? Те, кто знает, на что она способна?       Ива, тот знакомый Женя? А я? Я бы это увидел? Позвала бы меня она с собой?       Я знаю, что да. Я вижу, как еë рука тянется ко мне, а серые глаза смотрят на меня. Но я вижу то, что хочу видеть, а не то, что будет на самом деле.       Аня делает глубокий шумный вдох, вбирает в себя всë пространство тропического леса и смотрит на меня. Ждëт. Поглядывает в разные стороны, предлагая куда пойти, а выбор за мной.       Я отдаю свой выбор Ане. Потому что это еë поездка, а не моя.       Наше путешествие по Каюкану заканчивается в сувенирном магазине, где представлено множество плюшевых морских обитателей: пингвины, осьминоги, киты, акулы, выдры, морские львы. Не стоит забывать о съестных сувенирах, которые можно привести своим родственникам, если ты из другого города. Так же есть сборные модельки и подарочные открытки.       Аня останавливается на первом. На пересматривании и прощупывании всех игрушек, которые попадаются ей под руки:       — Это нечестно! — так и говорит. — Зачем столько милоты? Нельзя! Я же всë хочу!       — А сколько из всего ты можешь себе позволить? — решаю рассудить я, а Аня супиться, словно я должен был еë сразу отговорить.       Должен был? Мне кажется, она этого не хочет...       Аня достаёт кошелёк из рюкзака и открывает его. Позволяет мне заглянуть.       Несколько десятитысячных купюр, одна пятитысячная, три или четыре одно тысячных и необъятное количество мелочи.       — Я не беру с собой все деньги, поэтому я не думаю, что могу много позволить. — Вытянув губы трубочкой, Аня смотрит в кошелёк. — Но что-то бы точно хотелось.       Мы оглядываемся на заполненные стеллажи, на детей, которые берут по две-три игрушки, на взрослых, которые говорят, что так много брать нельзя, а дети вступаю в атаку и напором отвечают: «Но ведь они такие милые!»       — Я сейчас так сама с собой... — ухмыляется Аня и машет мне рукой.       Большой выбор приносит множество мук. Но я сам, думаю, нахожу то, что Ане понравится: квадратная пятнистая акула и маленькая, но очень мягкая осьминожка. Саму Аню я встречаю в обнимку с огромным пингвином, у которого жёлтые кустистые брови.       — Вот незадача, — абсолютно спокойно говорит Аня.       — Я их взял, если ты захочешь маленький сувенир.       — А я думаю, хочу ли я большой, — она разворачивает к себе пингвина и смотрит, как суровый начальник, ему в глаза, — абсолютно же не нужен, зато какой прикольный, да? У нас одно лицо. — Аня прижимает к себе пингвина, хмурит брови и вот, она и хохлатый пингвин.       — Ты более доброжелательная...       — Надо прокачивать актëрское мастерство! Ну ладно, надо подумать... А думать я не хочу, вот вообще. Но одну игрушку можно? Или нельзя? Или две? Или даже три?       Надо же, это может затянуться? Обычно на магнитах Аня не останавливалась. Находила себе один и шла дальше, но чтобы разрываться...       Я смотрю на квадратную акулу и осьминога, а потом на Аню с пингвином.       Наверное, я только затруднил выбор, когда хотел только помочь. Не надо было лезть, Аня же сама могла выбрать. Она же может, и без чужой помощи.       — Казухи?       — Я отложу их. Мне кажется, ты своего любимчика уже нашла.       Она тихо смеëтся.       — Давай квадратного, его буду. — Протягивает руку, которую я сегодня так долго держал.       На кассе нам пробивают игрушки, но Аня просит, чтобы их запаковали отдельно. Для пятнистой акулы маленький пакетик, который можно спрятать в рюкзаке, а пингвина уже большой, который никак и ничем не спрятать.       Здесь же мы находим кафе. Ане берëт зелëный чай, который оказывается холодным, а потом давиться им, хотя и говорит, что всë в порядке. На перекусить у нас знакомые порции карри.       Аня ест быстро и с таким аппетитом, будто утром не ела вообще. А я вообще не уверен, что она чувствует вкус.       — Слишком хорошо! Не остановиться!       Жалуется Аня и одновременно наслаждается, потому что еда на тарелке ещë есть.       — И как хорошо, что дают ложку! Невозможно карри есть палочками, как это вообще? Рис растекается. Или это какая-то техника ниндзя? — За разговором Анин темп падает.       — Да, техника ниндзя, — без раздумий соглашаюсь, — каждого японца обучают ей с младенчества, после чего палочками мы может брать атомы.       — О-о-о! — вдохновлëнно выдыхает Аня. — Я так и знала, что японцы особенная нация! Всë дело в техниках ниндзя.       — Да, но теперь ты знаешь наш секрет...       — Не-ет, Казухи, мы же друзья! — шутка переросла в настоящую драму. — Давай я тебя подкуплю! — Аня полезла в свой рюкзак.       — Деньги мне не нужны!.. — было отчитываю роль я, как она достаëт маленький пакетик из Каюкана.       — Это лучше денег! — говорит Аня, будто продаëт яблоки в карамели на ярмарке. — Это подарок. — Она честно мне улыбается. Игра закончилась, и началась правда.       В заклеенном пакете квадратная пятнистая акула.       — Я подумала, что тебе понравилось, и вот.       Аня такая Аня, и лучше еë не описать.       — Как я тебе откажу? — спрашиваю у воздуха и забираю себе пакет. — Спасибо. А я тебе ничего не купил.       — И не надо, это же не я русские секреты рассказываю.       И правда, не она.       Карри кончается, холодный чай испит до дна, теперь нас ждëт колесо обозрения, с которого можно уловить моменты перерождения весенней Осаки.       Идти нам недалеко, белые балки и кабины отражают солнечный свет. Колесо, как огромный фонарь, освещает собой весь порт, и видно его издалека.       Мы покупаем билеты, проходим к кабинке, двери автоматически открываются, и Аня первая запрыгивает. Я за ней.       Для неë это как покорение нового игрового уровня, для меня — дополнение к реальности, от которого я не могу требовать больше.       Подъём долгий, растянутый. Каждый раз делаешь фото панорамы, а потом ты можешь сделать снимок ещë лучше.       Здания нависают друг на другом, стоят плотными рядами. Обращаются серой, где потемнее, а где посветлее, кучей, которую можно зажать в своих руках и прятать в рюкзак.       Аня сидит напротив меня, вытянув ноги и шею. Смотрит за стекло, в город. С другой стороны порт, вода, установки и теплоходы.       Аню ничего не отвлекает: ни залетающий к нам ветер, ни шум моего дыхания, ни лишние мысли. Которые, кажется, она-то оставила у бесконечных тории Фушими Инари.       Я так и не смог. Ни одну не оставил, хоть и просили, ни одну не бросил — потому что они мои, но жизнь была бы проще, если каждый мог так сделать: оставить тревожность, перестать сжигать себя на костре мук и вины, не быть обузой для самого себя. Всë, что было когда-то со мной, пусть и изменилось, стало тоньше, меньше заметным, но оно до сих пор при мне.       И это не только о том, что я предал Рë, перестал быть тем собой, который гордиться за то, что знает русские слова, это о том, что Рë пусть и был, но в прошлом. Даже если я встречу Ито ещë десять раз, каждый раз моя реакция не будет такой сильной, как тогда.       В первом классе старшей школы.       Там же сакура, немного холода, новая школьная форма — гакуран, и мечты, как мы соберëм свой клуб по русскому языку.       Что бы мы там делали? То же, что и в клубах музыки, театра, футбола — учились бы и развивались, а потом, думали даже, что устроим экскурсию в Россию, напишем брошюры, будем знакомить одноклассников и других учеников школы с культурными особенностями страны и, конечно же, самого языка. Почему он другой? Как в нëм стоят слова? Что значат интонации? Можно ли описать себя одной буквой? Значат ли одно и то же слова, которые похожи по написанию и звучанию?       Мы были опьянены поступлением в старшую школу и желанием рассказать остальным то, что знали мы. Поделиться своим опытом и своей любовью. Мы хотели найти единомышленников.       Но проблемы начались раньше, чем мы успели узнать, что нам необходимо для создания собственного клуба.       — Казухи? — Голос Ани оперативно извлекает меня из собственных воспоминаний. Из пышной сакуры, чёрного гакурана, постоянных монотонных звонов.       Я поднимаю опустившуюся самой голову и понимаю, Аня меня не звала, она сидела и, как прежде, смотрела в окно, но и еë радость незаметно для меня испарилась пробивающимся в щели ветром.       В ней была глубокая задумчивость, застеленные пасмурностью облака и невысказанные слова, которые остались в еë душе.       Та её часть, которую японец, появившийся на неделе, не имеет права знать. Нельзя. Рано. Не те отношения, не то расположение.       Я не мешаю Аниным мыслям, не смею разорвать их течение, кидать в него камни своих глупых вопросов, распространять отзвук гладких кругов. Это Анино время, которое она посвящает такому далёкому, такому необъятному городу и самой себе.       Себе, о которой я никогда не знаю.       И в этот момент, будто Аня прочитала мою мысль, вся автоматичность её движений сходит. Она медленно моргает, делает вдох губами и эти же самые губы выводят слова тихой песни:       

Нас в этом городе двое —

Четверо, если считать отражение.

Зеркало в луже плохое

Делает хуже любое движенье.

      Я впервые слышу иностранную песню в живом исполнении, впервые вижу, как человек оттаивает, как в его сердце наступает весна, а следом — один шаг — и лето.       Аня смотрит на меня, допевает легко произнесённое в её устах «движенье» и замолкает.       — Петь я не умею, — говорит она со смущением. — Но вдруг чё-то так захотелось, подумала, вот прям про нас. Правда, мы там не в луже, не в отражении, а в бо-ольшом колесе.       Аня подсаживается к самой стене кабинки, и я тоже — только со своей стороны.       — Вот бы этот день не заканчивался, — произносит она с улыбкой.       День, отпуск. Круг колеса.       Да, иногда даже совсем неплохо застрять. Застрять как в фильме на самой высокой точке и ждать спасения, переживать, потеть, молиться, а потом брать друг друга за руки и признаваться в чувствах.       То есть я должен признаться в чувствах, но колесо не останавливается. Мы начинаем планомерное снижение. Никто не говорит новых слов, никто не поражает собеседника внезапным секретом или гремучим откровением. Нет, ничего. И это в своей мере так же замечательно.       Мы остаёмся там же, откуда пришли.