11. Дон Кихот

      Следующая точка нашего пребывания в Осаке — её набережная, порт.       От Каюкана дойти до неё можно пешком. На нас набрасываются порывы солёного ветра, солнце теряет свою силу, а Аня застёгивает свою куртку, чтобы не продуло. Но несмотря на холод, она подставляет своё лицо и слизывает оставшийся на губах поцелуй моря, который принёс гонец-ветер.       Мы идём к обители Ани. К той её части, с которой она связана у меня настолько крепко и прочно, что не оборвать.       В порту стоят корабли, лодки. Если кому-то повезёт, то он увидит и субмарину. Мы довольствуемся малым и нисколько не обижены.       Через воду мы видим высокий город. Совсем не как Киото. Мы видим город развития и возможностей. Не Токио, но очень и очень близко.       Над нами вьются безобидные чайки, вода переливается, как настроение и радость, мы подходим к поручням, и Аня оседает на них.       — Такое я люблю… — говорит она ленно и блаженно.       — Воду любишь? — В чём я никогда не сомневался, ведь сам это придумал.       — Ага. Хоть мне и говорят, что я такая пылкая особа, — она берёт последние два слова в кавычки, — но мне по душе больше вот такое, — и Анина рука стремиться к тому, до чего не добраться, — текучее, изменчивое, простое и… первородное. Огонь же был потом. А вот вода была всегда. Ну, насколько можно всегда.       — Согласен.       Волны бьются о набережную, раскидывают капли, шум воды затекает уклончиво в уши, а мы, прикрыв глаза, слушаем, что происходит вокруг.       Это ваш вид медитации, в которой никто и ничто нас не потревожит.       — У нас тоже в городе есть набережная… И вообще залив, — говорит Аня с закрытыми глазами, — но мне не нравится, какая вода там грязная. Очень грязная. Нужно загород уезжать, чтобы искупаться, но кто-то из отчаянных прямо в портовой воде… странные, да?       — Да…       — Прям самоубийцы. Или они знают, что выиграли в лотерее, и плохо им не будет.       Я смеюсь, но в своей душе держу кислую эмоцию.       Я-то в лотерее не выиграл. Не в физическом здоровье, а в здоровье ментальном. В том, чтобы суметь быть тем, кто никого не оставить позади.       Я открываю глаза, а Анины устремлены вперёд, на волны от проплывающих судов, на пробегающие мимо волнения, на то, что есть снаружи, а не внутри. Что внутри — её не беспокоит, ведь там всё в порядке.       А мне проще закрыть дверь и показывать весь остальной дом: вот он хорош, а внутри так себе — так что не надо. Я сам поведу, сам расскажу, а Аня мне поверит.       — А там ещё дальше набережная, — указывает она.       Следующая станция метро, которая проходит над заливом.       — Хочешь туда?       — Не знаю. Там, наверное, то же самое. А так меня всё устраивает, даже не знаю, хочу ли я куда-то двигаться или нет.       — Устала?       — Не-е, просто… просто хорошо, и замираешь в момент, и всё тип-топ. — Она потягивается и делает глубокий вдох, а следом облизывает губы. — Солёные немного. Значит, море настоящее.       Да, настоящее, как и сама Аня.       Она зевает, показывает мне телефон, карту и место, куда мы отправимся.       — У тебя есть Токийская башня из Киото, теперь должна быть Токийская башня из Осаки.       — Мне нравится ход твоих мыслей, Казухи! — Аня хлопает меня по плечу и первой направляется к станции метро.       И почему для одних людей прикосновения ничего не значат, а другие отдают им столько внимания, что переключить его практически невозможно?       Наверное, я должен быть рад, что Аня ничего такого не думает. Я могу безнаказанно пользоваться её желанием тактильности.       Чего хотят люди к двадцати одному? Хороших оценок, денег, диплома, уважения, а мне, пожалуйста, незаметного для Ани прикосновения.       От Осакако мы едем Эбисучо с одной пересадкой. Аня, поджав губы, смотрит на название станции, где мы ходим. Чёрные стены, золотая каллиграфия и английское «Ebisucho». Она прижимает ладони к лицу, сжимает их вместе, а потом серьёзно смотрит на меня:       — Наверное, это в генах всех русских, шутить ниже пояса, если мы видим такое сочетание букв.       — Какое? — спрашиваю я и подхожу к Ане. Вижу то же самое, что и она, но абсолютно не понимаю посыла.       — Обсценное, — хмуриться она и делает фотографию. — Напишу Иве, где была, а то она не поверит.       — Ты объяснишь мне?       — Не буду, — сразу закрывается Аня, направляясь к ближайшему выходу. — Ты будешь ужасного обо мне мнения! Но и я не без морального урода!       Я только догонять её успеваю.       Нужно будет узнать, что такое в Эбисучо, обсценных буквах и русском языке, раз даже Аня может быть моральным уродом.       Аня и урод?       Нет, тут русский язык точно выходит для меня за грани понимания. Это какой-то экстра-сложный уровень.       Мы поднимаемся по лестнице, и Цутэнкаку вырастает перед нами. Я смотрю на неё, а Аня на магазин аниме-фигурок.       — Я совсем забыла, что Иве надо будет купить её краша… — Она закрывает лицо ладонью, а потом поглядывает на меня.       — Мы можем зайти, Токийская башня с места не сдвинется.       — Точно? — сомневается она.       Я достаю телефон, проверяю время на несуществующих наручных часах, проверяю расположением солнца и облаков.       — Ближайшие полчаса точно.       — Вау! Ну точно успеем!       Магазин представляет собой небольшое помещение, на фоне играет музыка из аниме-опенингов, а по рядам стоят коробки с разными персонажами. Самая знаменитая — Мику Хатсунэ, даже Аня говорит: «Я видела её, отвечаю, ну прям знаю! Ей миллион лет!»       Дальше по популярности идут вайфу нынешнего и прошлого куров. Аня спрашивает, знаю ли я кого-нибудь. Я никого не знаю, и она искренне этому поражена.       — Ива знает и её, и её, и этих близняшек, она, по-моему, все аниме этого мира посмотрела. И не этого тоже.       Мы ходим между узкими стеллажами. Аня боится резко обернуться и скинуть коробки.       Тут есть известные аниме-сериалы, которые только что закончили показ и которые остались давным-давно в сердцах людей — но их не так много: они же не на слуху.       — Я бы даже себе что-нибудь купила, — с азартом говорит Аня, присматриваясь к персонажам девочкам. — Тут есть прям для взрослых. И смотри, даже трусики видно. О боже, — она хохочет, — я как старый извращенец выгляжу, да? Я просто думаю, ну какая же проработка! Не, если бы я хотела, я бы взяла вон ту, за семьдесят косарей!       Она указывает на одну из самых больших коробок в магазине с женским персонажем из «Моей геройской академии». На ней даже листовка: «Не снимайте сами, позовите сотрудника».       — Кого бы, кого бы… Казухи, тебе правда никто не нравится?       — Ты мне уже подарила пятнистую акулу, — напоминаю я ей, и она будто вспоминает о своём хохлатом пингвине, который висел на запястье.       — Чёрт, с пакетами тоже таскаться не хочется! Но кто же его знает, когда я сюда попаду, да?       Одна из ничего не значащих фраз, которые Аня произносит в быстром темпе, эмоционально, в таком ярком запале, что можно обжечься, а меня только холодом из морозилки обдаёт.       Аня-то, наверное, сюда больше никогда не попадёт. Даже если попадёт в Японию, зачем в Киото, если в нём она уже была и всё посмотрела?       Я отвожу взгляд к ряду коробок, который расположен у самого пола, и ощущаю себя рядом с ними. На самом дне.       Ани не будет, её жизнь не изменится без меня, а я что? Я вернусь в свою комнату и больше никуда не выйду, ни с кем не заговорю, кроме своей семьи? Но… я так не хочу. Я… я не знаю, чего именно хочу, если Ани не будет, но я не хочу больше так, как было раньше: когда я один, сам с собой, с виной, тоской, с ощущением, что никому не нужен, потому что я всегда нахожусь в себе и никого, кроме себя, не вижу.       — Кого ты нашёл? — приближается ко мне Аня лицом, чтобы взглянуть с моего ракурса.       Я даже отступит не успеваю, как она опускается на колени и подхватывает коробку.       — Милашка! Смотри. — Она показывает мне белокурую девушку в чёрном платье, которая сидит на розовой подушке. — Думаю, я выбрала.       — Тебе она нравится?       — А что? Есть какой-то подвох? — Аня тут же принялась осматривать коробку. — Это мальчик? Ну… Ива меня уже приучила к этим шуткам…       — Нет, это девушка… Я просто, э-э… — Даже сказать нечего. Аня бросилась словно для того, чтобы меня из мыслей вывести. — Если тебе она нравится, то возьми.       — А возьму. Всего три тысячи йен! Это так дёшево. Ива говорит, что у нас всё куда дороже. Ну оно и понятно, — мы с Аней идём на кассу, — там перевозка по морю, перевод денег, ну и надо чтобы магазин что-то получил, вот тебе и громадная наценка.       Звучит чёткой «аригато годзаимас-с», и мы покидаем магазин, переходим дорогу, и Аня шарахается. Я даже не понимаю от чего, а она смотрит внимательно на асфальт, а там один из разукрашенных люксов.       До этого нам попадались достаточно простые: с Осакским замком и сакурой в цвету — всё олицетворение города, но ближе к Цутэнкаку на люках появляется красно-синий маскот ЭКСПО 2025.       — Это что за пучеглазик? Я даже не понимаю, что это такое. — Аня крутит головой, но никак не может поймать очертаний.       — Это Мяку-мяку. — Я показываю ей синего «человечка» с красным глазастым донатом на голове.       — О боже, я помню! — вскликивает она. — Но это было миллион лет назад!       — Да, после анонса много времени прошло. Осака ЭКСПО начинается с тринадцатого апреля.       — Тринадцатого? — моргает, как автомат, Аня. — Я же уезжаю буквально за неделю до. Очень удачно.       — Если ЭКСПО тебя не интересует, то ты ничего не теряешь…       — Честно, я даже не знаю, о чём это! — смеётся она, и мы идём к одной из дорог к Осакской башне. — Но круто, что ради такого мероприятия даже люки сделали. Я даже не знаю, кто бы ещё так сделал!       — Я тоже.       Тянет улыбнуться. Тянет постоянно улыбаться вместе с Аней. Даже если она говорит откровенную глупость — для самой себя, я знаю, что она так считает — для меня это всё так забавно и смешно, потому что она говорит от души. Потому что ей самой смешно, и она заражает этими многочисленными смешинками меня. И пусть потом всё оборачивается оценкой: «Блин, что я сказала», до этого всё прекрасно. Всё честно. Её слова светятся для меня как звёзды.       Они ведут, они указывают, она рассказывают.       Первым делом мы попадаем на одну из торговых улиц, где есть и еда, и сувениры, несколько пустых гача-автоматов, которые ещё не заправили. Аня смотрит на них с досадой, но я показываю ей один из лучших сувенирных магазинов.       Лучших, потому что она находится не рядом с Цутэнкаку и людей с нём намного меньше. Они есть, но не битком. Магазинчик пусть и небольшой, но в нём собрано всё необходимое: магниты, брелки, наклейки, игрушки, маскоты, дзюбаны для малышей, традиционные сумочки ручной работы за символическую цену, носки, омияге в красивейших упаковках вместе с образцами еды, которые находятся внутри.       Аня даже находит Мяку-мяку, тихо хихикает и говорит:       — Я, конечно, не мисс Вселенная, но и он не мистер Космос.       При этом наклейку с ним она берёт.       — Так, Казухи, суперважный вопрос, — мы останавливаемся перед стеной стикеров, — это кринж или всё-таки на грани очень тонко? — Она оказывает на голого мужчину с добродушным лицом.       — Что такое «кринж»? — с трудом выговариваю я слово.       — Страшный-страшный испанский стыд.       — Почему испанский?       — Это устойчивое русское выражение.       — В общем, стыдно или нет?       Мы вместе смотрит на лежащего мужичка, который никаких сомнений в себе не вызывает.       — А что зависит от моего ответа?       — Куплю я его или нет.       Это звучит так глупо, что я даже не могу ответить по-другому. И мы начинаем смеяться.       — Бери, Аня! Наклеишь на телефон!       — И все будут думать обо мне плохо!       — Все будут думать о тебе ещё лучше!       Знаю, что должно стать неловко, что так не положено, что я не должен смеяться и мешать другим, но по-другому никак не получается.       И не потому, что я хочу ворваться в чью-то жизнь, нарушить чей-то покой. Нет. Просто потому, что моя жизнь наконец-то обрела хоть какой-то цвет, и этот цвет сейчас выливался гордостью за голос, который я ещё не потерял.       Конечно, никто нас не ругает, никто нас из магазина не выставляет, консультант даже не подходит и не говорит себя вести тише, мы сами затихаем, как мыши, от которых слышен только скреб когтей по полу.       Аня не удерживается и покупает к наклейке брелок с красно-синим Мяку-мяку.       Нас благодарят за покупки, а мы благодарим за обслуживание.       По прямой, выложенной улице направляемся к Цутэнкаку, около которого уже вьётся очередь. Рядом с башней пересечение дорог, радужные стены магазина и лифт для спуска в ещё один магазин. Аня обращает внимание на большие пачки Pringles со вкусом такояки, а я хочу показать ей вещь немного больше, немного красивее. Хотя, как чипсы, её не съесть.       Я смелею настолько, что позволяю себе дотронуться до Аниной руки, я не думаю её хватать, присваивать себе, нет, я просто хочу сказать: «Аня, пошли туда, я хочу тебе показать…» Но для Ани это уже знакомый жест, и она ловит мою ладонь, а меня прошибает пот.       Я совсем к этому не готов. Застываю, как ростовая игрушка, которая осталась без сердца, без внутреннего двигателя. А двигаться надо, чтобы Аня ничего не подумала.       Мы заходим под башню, а на её днище рисунок павлинов, хризантем, пионов. Аня стоит, вздёрнув голову, и не может её опустить. Она идёт и тянет меня за собой. Я слежу, чтобы мы ни на кого не наткнулись, и Ане не нужно было открываться от созерцания.       Вечернее солнце ещё позволяет рассмотреть всю картину, прочитать иероглифы на балках. Я ступаю вправо, и Аня тянется за мной — мы обходим пожилую пару, которая даже не думает поднимать головы.       Может быть, они уже насмотрелись.       Мы идём по кругу, пока не завершаем осмотр.       Аня останавливается ровно там, откуда мы начали.       — Супер! — говорит она своё любимое слово. — А как это сфотать так, чтобы было видно?       — Я не знаю…       — Риторический вопрос. Фотографируем глазами. — Аня делает вид, будто в её руках находится фотоаппарат, и именно он запоминает всё, что необходимо ей. — Я бы никогда не подумала, что башню снизу можно украсить. Не помню, чтобы у нас такое видела… Но не то чтобы я видела так много башен… Башень? Как правильно-то? — смеётся она. — Быть обладателем языка, не значит, разговаривать на нём правильно.       Аня шуршит пакетами и поправляет волосы.       На лице одно удовольствие, которое мне хочется впитать.       — Тут есть ещё одна красивая улица.       — Да не может быть!       За Цутэнкаку располагаются рестораны, каждый из которых украшен согласно основному блюду или ингредиенту.       Всё начинается с привычных ярких вывесок: тут и Lawson, и MacDonald's, а напротив жёлтой буквы «M» расположен ресторан, у которого из баннера выходит половина лодки с удочками, на которых повисли тунцы. На другом здании приклеен огромный поднос с шестью порциями суши, на углу Будда и его приятели, которые прячутся за деревом. Ане нравятся деревяные черепаха и журавль, они аккуратно вырезаны и тщательно проработаны, особенно перья и тонкие лапы журавля.       Золотые Будды, расписанные лица, рыбы, манэки-нэко, карточки с сумоистами, волны, тигры, судно, которое несётся на тебя, и даже маленькое святилище с красными тории и бронзовым Буддой — всё это расстилается перед Цутэнкаку.       На самой башне мелькают слова: Добро пожаловать в Осаку! Osaka EXPO 2025!       За самой улицей остаётся пустота и серость, но стоит оглянуться, и вот она: красная, синяя, жёлтая, с вывесками, надписями, шумом и рекламой. Аня довольно смотрит, а потом указывает вперёд. Огромное здание и лестница, которая ведёт к нему, а раз есть лестница, то можно будет посмотреть на Цутэнкаку с высоты.       Мы медленно поднимаемся, до сих пор держась за руки. Я ощущаю постоянную влагу между нашими ладонями, и сейчас я более чем уверен, что это всё моё волнение. Но Аня не отпускает. Думает, наверное, что это она. Её горячая ладонь. А это моё разыгравшееся сердце.       С высоты и улица пропадает, и башня кажется совсем маленькой, но красота никуда не уходит. С этим согласны и пришедшие сюда фотографы с огромными объективами.       Иногда может сложиться впечатление, что в Японию прилетают только ради того, что сделать хорошие кадры. Но если тебя это устраивает, то проблемы никакой нет. Можно сделать миллион прекрасных кадров, а потом наслаждаться ими.       Конечно, лучше всего, когда ты видишь эти кадры вживую.       Вечер наступает. Холодает. Снова подбирается голод. Аня даже вздрагивает от порыва ветра, и я предлагаю спрятаться в одном из лучших магазинов. И сувенирных, и для жизни мирской.       Мы проходим под зданием и выходим на парковку, через неё к эскалаторам, которые ведут нам к Дон Кихоту. Синий пингвин приветствует нас на входе — ещё один маскот. А за ним бесконечные стеллажи бесконечных товаров.       — Даже не знаю, откуда начать, — осматривается Аня во все три стороны.       — Продолжение будет туда, — я указываю направо, — так что можно начать с товаров для быта, если тебе интересно.       — Это самое интересное! — Она взмахивает по привычке рукой, и наше прикосновение обрывается.       Дон Кихот — это всё и для всего. Не говоря о сувенирной части, тут есть одежда, товары повседневного обихода, аниме-товары, но слепо перечислять можно бесконечно, лучше просто увидеть. И Аня увидела то, что проще всего бросается в глаза.       — Трусы с покемонами! — говорит она на весь отдел. — Боже, будь я парнем, я бы обязательно себе купила! Что это вообще такое? Кошка? Ну вот Пикачу, да. А это кто? Я даже не понимаю, — она хохочет и осматривает стенд. — А ты себе, Казухи, такие не хочешь?       — Н-нет… — Не сказать, что я не смутился, значит соврать.       — Извини, — Аня тут же встала рядом, — я прикалываюсь! То есть, нет, я бы себе такие купила, но тебя бы заставлять не стала!       — Я понял…       Она с ноткой извинения продолжает смеяться, а потом тянет меня в другой отдел: футболки, носки, штаны, батарейки, лопаты, костюмы — Аня быстро понимает, что нам не сюда, а вот там, где находятся плюшевые игрушки в виде собачек и кошечек, точно её.       Здесь нет того, чего бы мы не видели, но ассортимент совершенно другой. Так мы блуждаем среди узких полок, рассматриваем все брелки, трогаем все игрушки, знакомимся с ценниками, а потом попадаем отдел с едой — и всё, Аня пропадает. Я слышу, как урчит её живот, и вижу, как у неё блестят глаза.       Рядом с нами как раз стоят корзинки для людей, которые во время путешествия по магазину, решили, что им необходимы лишние руки. Аня уже смиряется с мыслью, что из Осаки она вернётся с полными руками. Даже моими.       Мы застреваем буквально сразу в отделе лапши: и из-за разнообразия, и из-за людей. Ане хочется скинуть в корзину всё, но её кошелёк говорит одуматься.       Я перевожу ей названия, что и с чем, отсюда и пляшем по каждой полке.       Затем сладости: шоколад, моти, конфеты, за ними снеки и готовая продукция.       Наши желудки требуют угощения в унисон, и мы долго стоим над выбором. Не потому что выбирать нечего, а потому что всего слишком много. Но есть то, что Аню накаляет, вижу это по её лицу: музыка, которая орёт над нами. Динамики расположись прямо здесь.       — Я знаю, что громкая музыка сделана для того, чтобы люди быстрее уходили… но мне же как-то выбрать надо. — Она закрывает уши ладонями и сощурившись смотрит на мясо.       Кивает мне, а я, как рука автомата, выбираю подходящее. Своеобразная игра с дистанционным управлением.       Когда кажется, что всё выбрано, Аня хочет ещё раз пройтись. Корзина ломится от еды, Аня сурово смотрит на неё, на свои пакеты, а я говорю, что помогу, что ей не стоит себя ограничивать. У неё же отпуск. Она отдыхает. Всё здесь для неё.       По tax free ей оформляют большинство покупок, а то, что мы выбрали перекупить, как раз в эту категорию не входит. К двум пакетам ещё один пакет, который я беру на себя, чтобы Аня не ругалась. На себя, конечно же.       Меня она и не тронет. Будет думать, что взяла лишнего. А это ничего не лишнего, особенно если очень хочется.       — А как отказаться? — спрашивает она, смотря на мою руку. — Тебе точно не тяжело? Я не хрупкая, могу понести!       — Всё в порядке, Аня, — повторяю уже в третий раз, а мы только вышли на парковку.       — Я волнуюсь, что свалила на тебя свои покупки…       — Две твоих покупки у тебя в руках, — поминаю я. — А это даже не тяжело. Что здесь? Лапша и чипсы?       — Я бы взяла больше! — смеётся она. — Ты видел, сколько там вкусов? У нас только нет! Нет, у нас не столько марок! Раз-два и обчёлся, а тут, наверное, всё разное. Не отказываться же? — Мы заходим под огромное здание, которое ведёт обратно к Осакской башне и длинной лестнице.       — Не отказываться, — поддакиваю я ей с наслаждением.       — Казухи, вот ты с виду как ангел на правом плече, а вдруг ты соблазнитель-змий на левом? — щурится она и смеётся про себя. — Я там ещё столько сладостей накупила. На год вперёд хватит.       — Если хватит, это же отлично!       — Точно змий! — Она хохочет и её заразительный, весенний смех отражается от стен, которые нас окружают.       Мы подходим к лестнице, и Аня предлагает перекусить. Усаживаемся прямо там, только с краю, поближе к стене, чтобы никому не мешать. Не то чтобы было. Ощущение, что об этом месте немногие знают, хоть оно и на виду, зато оно наше.       Аня достаёт конвертик с куриной котлетой и с аппетитом откусывает её. Она мычит от счастья, топает ногами, так и представляю, как свежий вкус разливается по рту.       — Это то, чего там не хватает! — чуть ли не пищит она. — Вот будь у нас в «Пятёрочке» такое, или в «Магните», пользовалось бы популярностью. Будешь?       Аня почти сразу передаёт мне конверт, а я почти сразу беру. Хочу сказать, что у нас ещё три штуки лежит в пакете, зачем делить еду, будто её не хватает? Но я молчу. Молчу намеренно, чтобы разделить с Аней одну еду, пока она ни о чём не догадалась.       У меня мысли точно как у извращенца…       Или это нормально в России? В этом нет ничего предосудительного? Можно делить еду с теми, с кем ты близок? Даже если это четыре дня?       Я делаю совсем маленький укус, а Аня даже не смотрит в мою сторону, смотрит на мигающую Цутэнкаку, темнеющее небо, на переливающиеся вывески под нами.       Секунда, и Цутэнкаку сияет голубым светом, а я делаю второй укус.       Мы создаём точку сохранения на этом месте, на этой лестнице, с башней, едой, кучей пакетов и двумя языками, на которых говорим.       Аня закрывает глаза и кладёт голову на свои колени. Вслушивается в город, впитывает его скоротечные импульсы, разнообразную палитру цветов и голосов, движений и бездействий, запахов и звуков.       Мне это всё напоминает турецкий базар. Таким его показывали в сети. Говорящий, несмолкающий, мерцающий.       — Будешь? — спрашиваю у Ани, догадываясь о её ответе.       — Не, доедай. Я потом буду. Пока посижу. Порелацирую.       Аня не говорит быстро, но и пауз среди её предложений нет.       Устала, наверное. Весь день ходили, ещё и в Осаку поехали. Непривычно такое.       Для меня уж точно. Выбраться не просто куда-то, а за пределы Киото, и не с кем-то из родных, а с незнакомкой…       Прекрасной незнакомкой, с который бы я отправился и на край света.       От таких сентиментальных мыслей самому порелацировать хочется.