12. Отель для взрослых

      Ане нужно десять минут. Она зевает и потягивается, заспанно смотрит на меня. Осознаёт, кого именно видит.       — Я надолго заснула?       — Нет, даже замёрзнуть не успел.       — Извини, я будто отключилась. Слишком насыщенные дни. Мозг не успевает переваривать. В отличие от живота, — она смеётся и аккуратно поднимается, колени знакомо хрустят, — смазать бы все суставы.       Её руки тянутся к небу и тело наклоняется к земле.       — Совсем потемнело. А ещё возвращаться нужно…       — Не хочешь?       — Не хочу, но отель будет дорого стоить, потому что дешёвые уже все разобрали. — Аня подхватывает пакеты. Мне оставляет один с фигуркой. — Ты поносил, теперь и я поношу. Моя же поклажа.       — Убедила. — Знаю, с Аней нет смысла спорить. Никому это радости не принесёт.       Мы проходим улицу с ресторанами, под Цутэнкаку и направляемся к метро. Садимся на уже любимой Аниной станции и отправляемся обратно в Киото. Нам требуется куда больше времени, но Аня даже часов не считает: что минуты, что секунды — это всё идёт на её отдых.       — Казухи, — зовёт она меня, — а вот у тебя есть какие-нибудь мечты? Или цели?       — Нет, пока что нет.       Аня удивлённо смотрит на меня.       — А я думала что-то есть… Ты кажешься таким серьёзным и задумчивым. Сама придумала, значит.       — Когда… — Я смотрю в тёмное окно, мелькающие белым светом высотки. — Когда в жизни нет ориентира, не знаешь, куда двигаться.       — И, выходит, сейчас ориентира нет?       Я только киваю. Не то чтобы я не хотел говорить… я не уверен, что хочу говорить.       — Давно нет. — От таких ответов хочется спрятаться. В вопросах нет ничего зловредного, я бы мог и соврать, а вот ответы — они честные, они настоящие, они говорят обо мне. Я тру свои ладони и туплю взгляд.       — Я тоже пока без ориентира, — спокойно говорит Аня. — Как-то потеряла его и плаваю сейчас на поверхности моря. Куда принесёт, там и буду.       — И тебя принесло в Японию? — Я смотрю в её серые глаза и понимаю, что в таком море я не против утонуть. Зачем лежать на поверхности, если меня всё равно никуда не выкинет?       — Сейчас — да. — Она тянет поручень, чуть повисает на нём, потом встаёт обратно. — Надо же где-то оказаться сначала, чтобы начать пусть, да? Ты встаёшь на землю, а потом идёшь. Пока ты на воде, идти не выйдет.       Простая, но не столь очевидная мысль.       Плавал ли я все эти пять лет? Вставал ли на сушу? Или я обратно уходил в воду, потому что не желал брать ответственность? Потому что не хотел встречаться со своими демонами? В воде уже привычно, в воде уже приятно. Она прогрелась, ощущается, как продолжение собственного тела. Меня так же много, как её, и так же одновременно меня в ней мало.       Меня в ней не найдёшь. Я стремлюсь раствориться? Я стремлюсь исчезнуть? Я хочу, чтобы меня никто не нашёл в моей комнате, которую я закрываю на ключ от своих родных?       Эта мысль очень близко ложиться к сердцу и так же больно делает мне, который ещё верил, что может выйти. Может найти себя в воде и достать наружу. Но что там, в этой «наруже»?       Воспоминания, страх, гора сомнений.       Я молчу так долго, что Аня касается моего плеча — нужно пересаживаться.       Я следую за ней, за своим ориентиром в чёрной кожанке. Но что будет, когда она уедет?       Верно: всё вернётся к тому, с чего началось, ведь затихшего цунами рядом не будет.       — Какой-то неудачный вопрос получился, — на полпути говорит Аня, а я отмираю.       — Нет! Это я… я задумался. Хорошо задумался.       — Я так и поняла, — без обвинений кивает она. — Вот бывает непреднамеренно как ковырнёшь, и всё, пиши пропало.       Точно пиши.       — Хочешь, о другом поговорим? — Аня очень хочет поговорить, а я ушёл в себя. Не стоило этого делать.       Нужно хранить то время, что нам отведено, а не разбрасывать его.       — О чём ты хочешь? — спрашиваю я.       — Это уже сложнее… Ну, например, в Японии мне определённо не хватает одной вещи.       — Какой?       — Мусорок. Вот этих уродских мусорок, где всё поперемешано: что можно перерабатывать, что нельзя, что разлагаемый мусор. Так с мусором до отеля и ходишь: потому что там никто не смотрит, как ты разделяешь мусор. Я надеюсь. А то думают про меня горничные, что я приехала из этой своей России и мусор не сортирую.       — Разделение мусора — это сложно. — Не думаю, что это та тема, которой бы Аня хотела посвятить время. — Определённый мусор вывозят по определённым дням, поэтому пакеты хранить нужно до определённого дня.       — Ужас! — шипит она. — Вот я и говорю, нужна уродская мусорка, куда всё можно свалить. Ну хотя бы раз в километр.       — У вендинговых автоматов есть мусорки…       — …и у супермаркетов. Классная тема, конечно, сортировка мусора в Японии. Для докторской сойдёт.       Мы смеёмся тихо, чтобы никому не помешать.       — Просто, — Аня прижимает затылок к стеклу, — мне кажется… ой, даже не знаю, как сказать. Вдруг обижу? Да и вообще, может, мне опять всё кажется?       — Что… ты хочешь сказать?       Не могу себе такого представить, чтобы Аня и обидела.       — Я сама, знаешь, такой человек, — она прижимает к себе рюкзак, а пакеты зажимает ногами, — как сказать-то? О чувствах сложно говорить, — ухмыляется она, — в общем, я такой, достаточно чувствительный человек. Только я такой человек, который ещё и наружу всё выворачивает. Ты это, наверное, уже понял.       Я усмехаюсь от этого «наверное», и Аня понимает.       — И мне кажется, что ты тоже. Чувствительный, только ты весь спрятан внутрь. Не весь! Это неправильно и критично, то есть большая часть тебя сидит там, и я иногда думаю, вот бы я спросила, но ща как получится, что на больное наступила. Этого бы не хотелось, я же потом себя виноватой буду чувствовать, к тому же тебе будет больно. Такое никому не нравится.       Невольно я поджимаю губы.       Такой вот я со стороны: чувствительный, но спрятавший себя. Даже Аня это видит. Даже она это понимает, хоть и не знает меня столько, сколько Натсу, мама, папа… даже Ито, который мелькнул молнией на чистом небе.       — Ты права, — отвечаю я и поднимаю брови, — другого я сказать не могу. Но я не верю, что ты будешь неосторожна. Ты много думаешь о других. Может быть, даже слишком много.       — О себе всё равно думаю больше. И было бы круто, если бы ты тоже думал о себе больше.       Странные совет: разве я не думаю о себе слишком много? Разве я не думаю только о себе? Ане кажется иначе. Вот и разница во взглядах.       Она зевает, чешет лоб и закрывает глаза.       Ехать ещё много, и я подталкиваю её своим плечом, чтобы уложила голову. Моё молчаливое предложение ей нравится, и она тут же прижимается ко мне щекой, а я позволяю себе маленькую шалость — и тоже головой прижимаюсь к ней.       Так мы и едем под тряску поезда до самой Такеды.       Выходим вместе с немногочисленными пассажирами, и я веду Аню до турникетов.       — А тебе далеко отсюда? — спрашиваю прежде, чем отпустить.       — Минут двадцать. Хорошо, что в магаз заходить не надо, всё уже купила. — Она довольна показывает мне пакет из Дон Кихота.       — Но уже темно…       — Ну там фонари, — смешивается Аня, — правда, они не всегда горят… В первый раз я даже подумала, что вообще не горят. Зато звёзды видно! Романтика!       — Я тебя провожу, — говорю серьёзно, а Аня шутливо отмахивается:       — Не, ты чё, тут же идти всего ничего.       — Я провожу…       Больше мы не спорим.       Даже странно называть это спором, когда один пытается сделать лучше для другого, и мы с Аней оба это понимаем.       — Хорошо, что тебе нравится.       — Спасибо, Казухи, — благодарит она, не ругается, не заявляет, что я подумал о себе много. — Но тут так тихо, что не думаешь, что что-то может произойти. Тихо, темно… А ещё тут есть грядки! Там лук растёт, и луком прям пахнет. Вроде бы у дороги, но такое — такое настоящее, как в деревне.       Аня уверенно ведёт меня под мостом и говорит поворачивать направо.       Тут она не первый раз и знает всё лучше меня. Сам я в этом районе не бывал, только проезжал его на поезде.       Аня становится тише, будто с уходом солнца она перешла на режим энергосбережения. А ещё она чаще стала растирать себя руками.       Было около четырёх градусов. Не сравниться с тем, что происходит днём, когда нас оберегает своими лучами солнце.       Каждый дом на улице выполнен в традиционном стиле, все одноэтажные, а за ними яркий свет и множество вывесок.       Любовные отели.       Я оторопеваю, оглядываюсь на Аню, а она спокойно продолжает идти, даже не замечая моей заминки. Везде услуги: СПА, массаж, ночь за маленькие деньги, и словно из неоткуда журчание воды.       Аня останавливается у одного и оборачивается ко мне:       — Я дома.       — Ты… сняла тут… номер?       Сначала Аня и не понимает, что со мной, чего я засмущался, закрылся, куда она меня привела, а потом ахает:       — Точно, мне Ива рассказывала. Ну да, это типа отели для взрослых, но тут можно просто снимать номер и жить и в нём. Номер как номер, верно?       Наверное…       — Да ты бы видел какие там хоромы! Пыльно, правда. Туда же не за сервисом приходят, ха-ха! Ну ничего, сама могу прибраться, а так хорошо, места много, всё работает. Даже кулер в номере!       — Я понял… — Я даже выдыхаю.       Мне не приходило в голову, что любовный отель можно снять как обычный. А ведь в первую очередь это отель. Только ты не знаешь, чем могли заниматься на твоей кровати. Но… будет лучше, если Аня об этом не будет думать. Лучше будет, если я не буду об этом думать.       — Спасибо, что проводил, Казухи, — немного устало улыбается мне Аня, но улыбается. Отдаёт последние частички себя, даже если силы тащатся по дну. — Но, мне теперь кажется, что я должна обратно тебя проводить, потому что так далеко… и так темно. — Смех её уже не такой заразительный, немного обязательный, медленный. Но всё равно он — её.       — Я постараюсь быть сильным и, в случае чего, лук меня защитит.       — Точно! — Аня улыбается ярче. — Хорошо, что в Киото так поздно метро работает.       Становится в одно мгновение холоднее, и я достаю телефон.       Так поздно метро в Киото уже не ходит.       Когда время перевалило за одиннадцать часов? Как мы вообще успели доехать? Я даже не смотрел…       — Казухи?       — Надо придумать, как вернуться домой.       — Да ну! — Она заглядывает в мой телефон, будто там может быть ответ. — Это же из-за меня. Я должна заплатить за такси? Да? Должна? Но я не уверена, что мой кошелёк потянет знаменитое японское такси…       — Н-нет, не надо, — мельтешу руками и одновременно думаю, как быть.       А никак… пешком можно попробовать, но идея пропащая. Такси слишком дорогое.       Аня тоже думает и думает, и идея её озаряет раньше.       — Переночуй у меня в номере! — как ни в чём не бывало говорит она. — Там кровать здоровенная. Если не на двоих, то на троих или троих с половиной! Места уйму! А вообще я на диван лягу или в кокон! Там много места! Ты же из-за меня опоздал, что я потерплю немного неудобств. Да и вообще, это не неудобства, кокон классный, я теперь тоже себе такой хочу!       — Ты… уверена?       — Ну конечно! Там столько места для меня одной, а тебя на улице я не оставлю! Тем более еда у нас есть, — она показывает запечатанный пакет из Дон Кихота, — в номере есть чай, кофе, микроволновка. Тут недалеко магазин, — Аня махает рукой наугад, — правда, не знаю, круглосуточный он или нет, но, если что, можно в номер заказать! А ещё там джакузи! И манга есть! — Аня загорается, начинает продавать мне номер, а я еле поднимаю глаза на горячие лапочки и безобидные предложения, которые ожидают внутри европейских на вид домов. — Как там, Ива говорила… М, Ван пис. Охотник-Охотник. Ещё какая-то люто знаменитая манга про баскетбол, ну, короче, ты там вообще разойдёшься, так что пошли!       Как после такой рекламы сказать «нет»?       Не оказываться же? Это будет глупо. Только напишу Натсу, что остаюсь ночевать у друга. Пусть это сообщение родителям и покажет, и сам меня как-нибудь защитить. Не хочу ему звонить и объяснять. Будет только хуже. Особенно при Ане.       Даже если я буду говорить на японском.       Я же буду говорить на японском, откуда она узнает? Но не хочу говорить ничего вслух. Натсу тут же начнёт: «У друга? У той девушки, про которую ты только утром говорил?»       Я умру со стыда.       Аня ведёт меня на парковку, а оттуда к стеклянным дверям и лифту, увешанному рекламой. Самое привлекательное — это сакура-парфе.       Я предполагал, что мы незаметно прошмыгнём в номер, но Аня направляется на ресепшен, объясняя:       — Нужно обновить ключ от номера и выбрать, чем завтракать.       Она звонит по стационарному телефону, и к ней выходит администратор, которая вежливо улыбается и ломано говорит на английском.       На японском английском просто идеально, но не всем, кто знает английский, этот его вид доступен. Аня же к нему приноровилась, и спокойно выбирает себе на завтрак удон, чай и просит его к девяти утрам.       Анин английский безупречен.       Тем, кто облагает японским английским он может быть непонятен.       На меня никто внимания не обращает, и я думаю, всё, сэйф, но буквально за углом мы сталкиваемся с молодой парой, которая держится за руки. Ничего, просто наткнулись друг на друга, извинились, разошлись, а у меня сердце забилось, как тайко, по которому по всей силы лупят, чтобы каждый на фестивале и его окраине услышал: у Казухи сердце сейчас выпрыгнет!       — Я, конечно, знаю, что тут просто живут, — заговорщиски подмигивает Аня, — но иногда думаю: «Ага, вот парочка, чем же она занималась?» — и начинает тихо смеяться, чтобы никому не помешать, а я только надеюсь, что она не видит, как моё лицо покраснело.       Оно горячее самой магмы в ядре земли.       Аня открывает дверь 222 номера, впускает вперёд меня и карточкой запускает свет.       Гэкан маленький, за ним стоят две пары кожзамовых бордовых тапочек.       — Они ужасны, — Аня заглядывает мне за плечо, — возьми вон те. — Она указывает вправо: там стоит её дезодорант для обуви и запечатанные пары одноразовых тапочек.       Первая дверь сразу ведёт в комнату. И Аня ничуть не врала, когда говорила, что она огромная: в ней огромное пространство, огромная кровать, огромная телевизор.       — А сегодня цветочки положили. — Она первой проходит босиком, все пакеты кидает на чуть стёртый диван и подхватывает с покрывала маленький фиолетовый цветочек, название которого я не знаю. — Милота, да? — Она тут же нюхает его, и я думаю, что надо проверить, можно ли его есть, если Аня надумает. — Если хочешь, прими ванную. Или в туалет сходи, если надо. Следующие двери. В ванной есть два комплекта одежды от отеля, спать будешь чистый-чистый. И полотенца там есть. И одноразовые щётки, и бритвы. Всё, короче, есть. Там даже что-то для мужчин. Каждый день меняют и добавляют. Или если хочешь чай-кофе, или лапши. Вот. — Презентация заканчивается. — Или если хочешь спать, то пожалуйста. — Она кивает на кровать, а сама снимает куртку и вешает её в шкаф, а я так и стою на пороге комнаты, не знаю, что делать.       Не знаю, хоть Аня дала мне целый набор действий.       — Тогда я… а ничего, что я буду спать в твоей кровать? Может быть, я лучше на диване?       — Да как бы второго одеяла нет… — задумчиво тянет Аня. — А если ты о… теле беспокоишься, то бельё тут каждый день тоже меняют. Можешь даже не мыться.       — Тогда ты без одеяла будешь?       Резонный вопрос всплывает сам собой, и ответ на него уже есть, но Аня задумывается.       — Тогда… — Я это вообще без пошлых мыслей, правда. Я просто не хочу, чтобы из-за меня Аня чувствовала себя неловко и уже тем более мёрзла. Кровать правда большая, я буду на самом её краю. — Ты не против, если мы будем… в одной кровати? Она большая… и…       — Не, не против, — выдыхает она с облегчением, — я думала, вдруг тебе не нравится, когда кто-то ногами пинается, но, может так случиться, что я до тебя даже не дотянусь!       Её выдох дарит облегчение и мне.       — Тогда я приму душ.       — Хорошо! А чай будешь? — Я киваю. — Чёрный, зелёный?       — Зелёный.       — А есть будешь что-нибудь?       — Что-нибудь из того, что ты взяла и что скоро испортиться.       — Заказ принят!       Аня тут же начинает разбирать вещи, а я быстрее вылетаю в коридор и за угол. Нахожу просторный туалет, а затем и ванную. Два комплекта душевых полотенец, полотенец для лица и, как Аня говорила, одежда для посетителей.       Джакузи и душ в отдельной комнате, выложенной тёмной плиткой. Фиолетовые цветочки положили и тут. Словно знали, что мы придём вместе и пытались воздать какую-никакую романтическую атмосферу, но была проблема: между нами даже не было намёков на эту атмосферу.       Моюсь я побыстрее, чтобы Ане не ждать и самой помыться. Волосы наскоро сушу и одеваюсь в светло-коричневую одёжку. На манер традиционной, но без лишних перевязок.       К моему возвращению в комнате уже нет пакетов, зато есть разложенная еда, расставленные кружки и Аня, которая сидит в телефоне.       — С лёгким паром! — говорит она, не отрываясь от экрана.       — Куда я могу повесить вещи?       — В шкаф! — Она указывает она него и продолжает: — Там есть вешалки, и можно снизу в корзину что-нибудь положить.       Рядом со шкафом обещанная манга. Не один-два тома, а полноценных шесть полок, по двадцать-тридцать томов. Что-то более старое, что-то более новое.       Когда я присаживаюсь к Ане, она убирает телефон.       — День сумасшедший, да?       — Очень насыщенный.       Я беру обжаренное мясо, а Аня белую кружку. И мы сами собой погружаемся в тишину.       Тишину прошедшего дня, усталых ног, пропущенного поезда метро.       Когда мы выкидывает все контейнеры, Аня говорит, что пойдёт умываться, а я могу ложиться спать.       Телефон я оставляю на столе. Как сообщение отправил, так его и не трогал. Даже не думал проверять, ответил мне Натсу или нет, потому что он точно ответил. И ответил в знакомом обеспокоенном братском тоне: «Где ты?!» А я не хочу портить этот вечер.       Я забираюсь под одеяло, к самому краю, со стороны окна, от которого бесконечным потоком идёт звук падающей воды. Я понимал, что это не дождь, и только Аня объяснила, что под нам находится фонтан.       Одеяло ещё больше кровати и ещё тяжелее, чем можно было себе представить. Я не могу заснуть и жду Аню. Слышу только, когда она включает фен и сушит волосы. Знает, что на ночь надо волосы сушить, чтобы не простыть.       — Ты чего свет не выключил? — заглядывает она в комнату, а на ней та же одежда, что и на мне.       — Тебе тоже надо было дойти…       — Тут часы от кулера так фигачат, что дошла бы.       Аня закрывает дверь и выключает свет. Слишком резко я оказываюсь во тьме, но Аня права, от кулера идёт слишком яркий свет, и я вижу, как она медленно идёт к кровати, чтобы не зацепиться за кофейный столик, за свой чемодан, а потом уже чувствую, как соседний край кровати прогибается под её телом, она чуть тянет на себя одеяло, а потом оказывается под ним.       Вот и всё. Можно спать. Можно закрыть глаза и очнуться в следующем дне, но я понимаю, что не могу.       Как? Когда Аня так близко, когда она так рядом.       Я прячу руки под одеяло и отворачиваюсь от неё, чтобы быть ещё дальше, чтобы никак вообще не смочь коснуться, но я знаю, если Аня захочет, она до меня дотянется. Словом, вздохом, сердцем.       — Хорошо, что ты сушишь волосы, — говорю я против себя.       Против рациональной угрозы молчать.       — А мне Ива говорила, что с мокрой головой в Японии лучше не спать. В плане зимой и весной. Потому что холодно. И реально, тут холодно. Не знаю, как люди вообще живут без центрального отопления, это же такая вещь. Вот как обогреваться?       — Котатсу и кондиционеры.       — А сколько электричества уйдёт… хотя и на отопление тоже деньги уходят.       Снова пространная тема для обсуждения. Как и разделение мусора. Она нам не нужна сама по себе, она нужна для того, чтобы мы не молчали.       Я слышу чётко, как она усердно дышит, как она сглатывает, будто её мучает жажда, хотя я уверен, что она выпила на кружку чая больше, чем я. Вот она возит ногами, вот она поворачивается, но я не знаю, в какую сторону, ко мне или от меня.       Хочу, чтобы ко мне. Чтобы она посмотрела на меня, даже если в этой темноте ничего не увидит.       — Казухи…       — Да?       По привычку хочется обернуться.       — Слушай, ты можешь не отвечать, но, — она обернулась ко мне, она смотрела на меня, — я просто… кто такой Рё? Это важный человек, да?       Я сжимаю пододеяльник и пытаюсь вспомнить, когда Ане говорил про Рё, и вспоминаю: когда встретился с Ито. Но мы говорили на японском, разве Аня понимает?       Я поджимаю колени к груди.       — Это… друг, с которым мы учили русский язык.       — А, вот как его зовут, — спокойно продолжает она.       — А как ты поняла, что его зовут Рё?       — Когда ты с тем парнем говорил. Мне кажется, я будто поняла, что это было имя. То есть не просто слово среди кучи слов, которые я не понимаю, а именно что-то значимое, к тому же… тебя это ранило?       Ранило ли? Точно ранило. Растерзало.       Я вжимаюсь щекой в подушку, а в носу начинает остро щипать, как от васаби.       — Я знаю, что ты не хотел о нём говорить и вообще тогда не хотел говорить… просто я подумала, может, ты захочешь поделиться. Чтобы стало легче. Иногда так бывает.       Говорить Ане о Рё? Этого я хотел меньше всего, но глупо отрицать, что она именно тот человек, который может понять. Который войдёт в положение. И не потому, что так принято в обществе, не потому что она вежливая японка, а потому что она волнуется и сопереживает от всего сердца.       — Это плохая история.       — Истории разные бывают. — Аня снова шуршит одеялом.       — И я тоже там плохой.       — И люди бывают разными. — Она всегда так говорит: она просто хочет услышать и понять, как ей нужно будет относиться ко мне.       — Я… не хочу, чтобы ты разочаровалась во мне.       — А это возможно?       Её рука касается моей спины. Я закономерно вздрагиваю от тонких ветвей её пальцев, но не отодвигаюсь, даю только ладони прижаться к тому месту, за которым прячется сердце, которые начинает сходить с ума.       — Не знаю, но вдруг.       — Я не разочаруюсь. Ты слишком хороший, ты слишком стараешься для других людей.       — Нет, — чуть ли не перебиваю её, а на глазах уже слёзы.       Я хочу, чтобы она откинула свою руку, сказала: «Я так и знала, всё это не по-настоящему? Ты притворяешься?»       Я притворяюсь. И нет. Я не знаю. Всё это само собой происходит.       — Я не стараюсь. Наоборот… — Подушка всё впитает, на следующий день наволочку поменяют, а меня не поменять. — Я… я и Рё были с самого детства вместе. Вместе играли, гуляли, вместе проводили время, вместе начали учить русский язык. Мы были вместе всегда.       Я помню его совсем маленьким: ученик первого класса младшей школы, а себя нет, потому что со стороны я видел его. Он всегда улыбался зубами, а ему говорили, так не положено, не нужно показывать так много чувств. Он не боялся пойти первым, но ему нужна была моя поддержка, нужно было моё одобрение, которое бы показало, что он принял верное решение.       Он всегда пытался вырваться вперёд, но не всегда это получалось. Общество было против: нужно быть таким, нельзя идти против течения. Он негодовал по этому поводу, а я тихо принимал. Мне было несложно. Я мог. Я мог быть ведомым и послушным. Что может быть проще этого? Сложно идти всегда и всем наперекор.       — А потом… потом мы пошли в старшую школу. Это был первый класс. Всё было нормально. Сначала. — Я делаю глубокие и рваные вздохи, а Аня гладит меня по спине. — Но что-то одноклассникам в Рё не понравилось. — Не во мне, я же был тихим, податливым, мне сказали уйти в сторону, и я уходил, а Рё — нет, у него всегда был вопрос: «А обойти не можешь?» — И они начали его задирать. — Мне казалось, вот сейчас Аня уже всё поймёт, уберёт руку и выгонит меня на улицу с вещами в руках, но нет, она только продолжает успокаивать меня. — Сначала пенал найти не мог, тетрадь, учебник, а потом находил вещи испорченными в мусорке. Сначала мы не знали кто, но потом узнали, когда они сказали, как Рё нужно себя вести. — Простое требование: опустись на колени и попроси прощение. — Но Рё не стал, и тогда их… действия стали хуже. Могли форму испортить, могли грязную воду вылить. Рё пытался бороться сам, а потом пошёл к учителям. Одноклассники всё отрицали, и… — Это кульминация истории. — Другие одноклассники не хотели проблем. Я должен был помочь, ведь я был его другом, но я… я не помог. Я тоже испугался. — Я уже весь трясся и безудержно плакал, прижав лицо к подушке. — Я боялся, что со мной будет то же самое. Я его не поддержал. Я отвернулся. Я бросил его. Он…       Аня пододвинулась ко мне, и обняла со спины.       — Я не хороший. Я предал своего лучшего друга.       Конечно, я не мог рассказать всю правду, не мог сказать, как они избивали Рё, а я видел только синяки, как ставили на парту белые хризантемы, как подкладывали кнопки в обувь и множество угроз в ящик со сменкой. А я только смотрел. Смотрел и боялся, что со мной будет то же самое. Ведь мне намекали. Намекали и говорили, что я следующий.       Буду им, если заступлюсь за Рё.       Я никогда не забуду, как Рё кричал и просил меня о помощи:       — Казухи! Скажи! — А я молчал и не мог, прятал стыдливые глаза и пытался не столкнуться с глазами Рё, который знал, что я променял его на собственную безопасность.       С того самого дня я больше с ним не говорил, а потом и не видел. Он перевёлся в другую школу. Мне ничего не написал, даже то, что я хуже всех его обидчиков. Нет, он промолчал. И это было правильно. Ведь я тоже ничего не сказал.       — Он страдал, а я смотрел.       — Но ты тоже страдаешь, — произносит Аня мне в шею. — Не каждый может пойти против толпы, особенно если толпа угрожает расправой.       — Но если бы это была ты? Если бы не защитили тебя? Ты бы простила такого человека? Я — нет.       — Но разве, кроме тебя, не было других людей? — Я замираю на секунду. — Ты сам сказал, что остальные молчали. Но они знали, и они тоже молчали. А могли помочь. Почему ты делаешь себя одним виноватым?       — Потому что Рё был моим другом… А я…       — Понимаешь, Казухи, это ловушка. В этой ситуации виноватый — не ты, а те одноклассники, которые начали травлю. Не ты должен защищать, а они не должны унижать своих одноклассников. Люди не всесильны. Мы не можем быть горой за всех.       — Но Рё был… он помогал мне. И… я уверен, он помог бы мне, если это случилось со мной.       — Но ты не знаешь, Казухи. Может быть, он бы тоже испугался. И тогда бы, если он тебя не защитил, ты бы простил его?       Если бы это изначально был я, а Рё не пришёл ко мне на помощь? Такого бы никогда не было. Нет. Он бы не испугался, он был сразу пришёл на помощь, и тогда бы… всё могло стать ещё хуже…       — Аня, это нечестно. Нечестно, потому что я знаю, что виноват.       — А я считаю, что во всём виноваты только эти одноклассники. Так не должно быть. — Она прижимается лбом к моему плечу, а я отрываю схваченные судорогой пальцы и кладу их на Анины.       — Только ты так считаешь.       — Пусть тогда буду только я.       — Я… хочу извиниться перед ним. Я хочу увидеть и сказать, сказать о том, что было… но я знаю, что ему это не нужно. Ведь он пострадал.       — А я знаю, что это нужно тебе. Если сможешь, свяжись с ним. Даже если он тебе ничего не ответит, ты поможешь себе. Поможешь тому себе, который остался один в старшей школе.       Думал ли я так когда-нибудь? Что я могу помочь самому себе? Что мне нужна помощь? Нет. Помощь нужна была только Рё, а я-то что? Я только промолчал, но теперь я вижу, что тоже остался один, один в огромной школе, в пустом классе, где до тебя никому не было дела, где каждый пёкся о своей шкуре, и даже после ухода Рё я боялся, что переключатся на меня. Ведь обещали. Ведь грозились. Им необязательно исполнять своё обещание, они могут напасть, ведь они звери, а я буду дальше молчать.       Молчать и плакать в подушку ночи напролёт, потому что не сказал: «Да, это были они».       Пара слов, но на них меня не хватило, и я застрял там. В прошлом, в школе, перед партой с белыми хризантемами, ведь теперь они предназначены мне.       Передо мной никого не было все эти пять лет, а теперь появилась Аня, которая взяла вазу с траурными цветами и выкинула их. Ваза разбила окно и вместе со стеклом вылетела наружу, а Аня посмотрела мне в глаза и протянула руку.       Протянула руку тому шестнадцатилетнему мне, который не знал, что делать, а ответ был так прост.       Он всегда был прост, но я никогда бы не смог простить себя, никогда бы не сказал себе жить дальше или написать Рё. У меня нет права, я лишил себя его, а Аня мне его вернула.       — Спасибо, Аня. — Слёзы всё равно не останавливаются.       — Домо, Казухи.       Я не смею убрать руку с её пальцев, только зажмуриваю глаза и крепко сжимаю губы, прося у Рё очередной прощение. Но в этот раз оно другое, в этот раз я ещё хочу ему сказать, почему же я так испугался.       Почему тот мальчик так трясся, когда его лучший друг почти со злостью смотрел на него и просил одного слова, а сказать его мальчик не смог.