13. Удон на завтрак

      От сна остаётся только ощущение: тревожное, нехорошее. Липкое, склизкое.       Открываю глаза я тяжело, потому что ресницы слиплись от слёз. Подушка под виском влажная, на спине почему-то влажно тоже. А ещё я чувствую тяжесть. Тяжесть человеческого тела и жара. Эту тяжесть зовут Аня.       Она так и уснула рядом со мной, почти на мне.       Надо выбираться. Я не привык спать с кем-то, и уж тем более не привык, что кто-то спит на мне, но вылезать из-под Ани совесть не позволяет — она же проснётся. И что мне делать, я даже не представляю.       Пытаюсь обернуться, выкрутиться, но никак, ничего не вижу, только чувствую. Край кровати близко, и я тянусь к нему. Анина голова падает на подушку, и её тело тут же реагирует, она вскакивает, словно по взрыву пушки. Моя рука соскальзывает, и я падаю на пол.       — А! — кричит она. — Ты в порядке? Ох, блин…       Часть моего тела всё же осталась на кровати, но это неутешительно. Я опускаю ноги и сажусь на коврик, подтирая подборок.       — Всё в порядке, я не хотел тебя будить.       — А я тебя ещё обслюнявила, прости…       Значит, не показалось.       — Всё в порядке, — повторяю я, поднимаясь на ноги. — Издержки.       — Ага, — смеётся она и взлохмачивает волосы. — Ты пойдёшь умываться или дальше будешь спать? Я не буду лежать на тебе.       — Я проснулся.       — Тогда я тоже. Может, тебе мой верх от одежды отдать, а то ходить со слюнявым пятном будешь…       Точно нет.       — Я переоденусь.       — Ну хорошо.       Я обхожу кровать, а Аня только знакомо потягивается, растопыривая пальцы. Она ничего не говорит. Ведёт себя как раньше, и её взгляд — он не поменялся после моего ночного откровения. Будто его не случилось.       Или мне всё это приснилось? Но слёзы были, и Аня меня обнимала.       Или всё-таки я придумал, а плакал во сне?       Раньше так часто случилось: мокрые подушки, бессонные ночи, ночи, которые казались чем-то совершенно другим, неизвестным, непонятным и страшным. Не описать, потому что всё одинаково, что при свете дня, что луны, но внутри оно другое. Дёргающее за нервы, вырывающее органы, твердящее, что я никто и навсегда никем останусь.       Аня дожидается, когда я поменяю рубаху на свою футболку, и мы вместе идём в ванную. Она пользуется своей щёткой и своей пастой, я использую одноразовую, которую предлагает отель. Аня чистит зубы с почти закрытыми глазами, а я подглядываю за ней в зеркало.       Жду, что, когда она проснётся, оживут и её — наши — ночные воспоминания, забурлят её воды и она опрокинет на меня цунами негодования. Но ничего не происходит, когда она открывает глаза, когда улыбается и у неё течёт паста через край рта, когда она смеётся и чистит язык. Ничего — абсолютно ничего — не поменялось. Словно и не было. Но почему?       Разве она не думает, что я ужасен? Что я поступил паршиво? Что я отдал своего друга за свою безопасность?       И прежде, чем я что-то скажу вслух, я слышу электронный звонок, а за ним и следующую ночную картинку: я, ещё старшеклассни в гакуране, стою посреди пустого класса, через разбитое окно заглядывает тёплый ветер, а передо мной на парте на сидит Аня в своей чёрной кожанке и поправляет волосы, а в ушах у её блестят красные гвоздики-серёжки.       — Ты не виноват, — говорит мне Аня из сна, а Аня из реальности передаёт полотенце для лица, — виноваты те, кто изначально набросился на Рё. У тебя было право испугаться, было право защитить себя, ты мог и должен был это сделать.       Я из сна не согласен ни с одним её словом, потому что друга я всё равно предал, оставил его в самый важный момент нашего общего существования. Я показал, что он не дороже моей собственной жизни. Я — для себя на первом месте.       — Так и должно быть, — продолжает Аня из сна, а Аня в реальности ведёт меня в коридор: из кухонного лифта, которого я не увидел вечером, она достаёт поднос с горячим удоном и холодным чаем. Ставит его на кофейный столик и приглашает меня к столу. — Ты — единственный у себя человек, другого не будет. Неправильно, когда тебя заставляют выбирать между своей безопасностью и безопасностью своего друга. Это выбор без выбора. Ты будешь в любом случае жалеть.       — Казухи, я надеюсь, ты не против, — Анин яркий смех полностью перебивает её ночной, тихий, шелестящий, — я взяла что-то максимально японское, так что садись ешь.       — А ты?..       — Я себе что-нибудь из вчерашнего возьму. Там была какая-то классная лапша. И небольшая. А тебе порция побольше.       К дивану я даже не двигаюсь.       Не уверен, что это правильное решение. Не уверен, что я настолько голоден. Не уверен, что хочу забирать порцию Ани. Но Аня занята своим: перебирает пакет, ищет подходящую лапшу, чипсы с сожалением откладывает, а шоколадки оставляет.       — Ты чего стоишь? — без сомнения, без страха, без ночи.       — Спасибо, Аня.       — Не за что. Это за счёт отеля! Завтрак включён. Я же говорила, хоромы. А стоят копейки!       — Я про… вчера. И про сегодня. Спасибо, что приняла меня.       Её лицо расправляется, теряет знакомые мне искромётные эмоции, но чистая улыбка на нём как падающая комета на чёрном небе — самая удивительная.       — Я бы и не стала отказываться. — Аня берёт стаканчик — мне кажется, даже не смотрит, что на нём, и подходит ко мне. Обнимает одной рукой, прижимает к своему тёплому телу, а я позволяю себе обнять её в ответ. — Ты молодец.       — Нет… — вырывается само собой.       — Молодец, что до сих пор можешь открыться людям.       Это не я, это Аня открывает людей.       — Как чувствуешь себя? — спрашивает она, когда отпускает меня.       — Нормально. — Я часто киваю. Могло быть и хуже.       — Садись есть.       Садиться я сажусь, но без Ани не начинаю. Жду, когда вскипятится чайник, когда она запьёт лапшу, когда подсядет ко мне, а потом вспомнит про кофе.       Утренний стол готов.       — Наверное, сегодня в парк не получится?       — Почему? — удивляюсь я.       — Тебя, наверное, дома все хватились? Показаться надо будет?       Про телефон я забыл. Напрочь. Что там написал Натсу, звонила ли мама… не знаю. Возможно, нужно будет показаться дома, но и время с Аней я терять не хочу.       Телефон нужно будет проверить после завтрака. Пока не трогать, а то весь настрой собьёт.       Тарелка возвращается в лифт, а Аня заваривает мне ещё чая. Пока она разбирает свои сообщения, я с телефон ухожу в коридор.       Сообщений от Натсу хватает:       «Хорошо.       Напиши маме, Казу.       Казу?       Отзвонись утром».       От мамы только одно сообщения: «Хорошей ночёвки!» Будто мы в младших классах, впервые остались вместе наедине со своим давним другом. От папы, конечно, ничего нет.       Первым я звоню Натсу. По времени он уже должен был уйти на работу, но вдруг у него будет возможность ответить? Лучше бы не было.       — Казу, не пропадай, — вместо приветствия говорит он.       — Доброе утро, Натсу.       — Где ты сейчас?       — У друга, я говорил.       — У того самого друга?       «У того самого» заставляет испытать ещё один прилив жара, который пытается сжечь весь стыд.       — Да. В отеле. Я не успел на метро.       — Ладно, о подробностях спрашивать не буду, — смеётся.       — Ничего не было! Мы просто…       — Казу, позвони маме, она больше моего волнуется.       — А что-нибудь говорила?       — Ничего, что могло бы рассказать о том, как на самом деле она волнуется. Ты знаешь её.       Знаю. Она не скажет другому, как ей страшно. Она будет вести себя как раньше: улыбаться, обниматься, целовать, и всё без грамма фальши.       — Сейчас позвоню.       — Ты только хоть сегодня домой вернись.       — Вернусь… — Так и хочется показать телефону язык, но Натсу ничего не увидит, так что без толку.       Разговор короткий, судя по его тону и шуткам, ничего действительно страшного не произошло. Волнения были, но не ужасные.       Звоню маме. В отличие от Натсу, который с собой постоянно носит телефон, она может оставить его в соседней комнате и не видеть целый день. Пока не услышит знакомую мелодию или ей не покажется, что дом сотрясает в сотый раз вибрация.       — Мам… — Гудки закончились, и я тут же хватаюсь за возможность объявить о себе. — Привет.       — Казу-тян! — Никакого переживания в голосе считать нельзя. — Где ты был? Мы так испугали! Натсу-тян сказал, что ты у друга, но предупреждай заранее!       — Да, извини, — я прижимаюсь спиной к стене, — мы потеряли счёт времени, а когда я оглянулся, уже было поздно.       — С тобой всё хорошо?       — Да, всё хорошо, — я смотрю на стёртый пол, на кожзамовые бордовые тапочки, — я сам… немного потерялся.       — А сейчас как? Нашёлся?       — Не уверен…       — Ничего. Главное помни, что ты всегда-всегда рядом, а не где-то далеко.       — Да, ты права.       — Казу-тян.       — Да, мам?       Вместо привычного быстрого ответа, я слышу её знакомое прерывистое дыхание. Когда я заперся в комнате и мог днями не выходить к родным, тогда я слышал её рядом со своей комнатой. Дышала мама точно так же. Как зверь, который потерял лапу.       — Мам?       — Что ты хочешь на ужин? Приготовлю сегодня что-нибудь особенное.       — А, ты об этом, — знаю, не об этом, но я должен её поддержать, — выбери то, что хочешь. Я всё с радостью съем.       — Казу-тян! Самое сложное поручаешь маме!       — Извини! Я всю твою еду люблю, всё особенное.       — А это правильный ответ. — Я вижу, как она подмигивает. — Тогда спрошу у Натсу. Он точно придумает.       — Точно, — киваю я. — Я сегодня обязательно приду на ужин, так что не беспокойся, мам, хорошо?       — А кто беспокоился? — делает вид, что не она.       Не она всегда первой летит ко мне в комнату, если слышит кашель, не она приходит ночью, если слышит, как я плачу, не она заботится о каждом из нас, который думает, что справится один. А если не справится, то никто ему не поможет.       — Не знаю, может быть, Натсу?       — Ну конечно! Очень ответственный старший братик! Тогда сегодня ждём тебя к ужину. Только приходи обязательно, Казу-тян, а то лишняя еда останется.       — Приду, мам.       Я чувствую, как она целует меня в лоб, как обнимает и прижимает к своему сердцу, и это помогает успокоится. Я могу спокойно гулять, могу спокойно быть где угодно, и никто не будет докладывать в полицию, что нелюбимый сын потерялся.       Он не потерялся, он впервые за долго лет попытался выйти в мир.       Аня, вытянув ноги, лежала на диване, а над лицом держала телефон. Быстро печатала и отсылала сообщения.       — Всё хорошо?       — Да, всё в порядке. Поедем сегодня в парк аттракционов.       — Да? — Аня убирает телефон и переворачивается на живот. — Вообще супер-новость! Тебя не потеряли?       — Потеряли, но нашли.       — Самое главное! Когда поедем? Тут далеко? Я же ничего не знаю!       Аня возвращается, её внутренний моторчик заводится.       — Недалеко. Не так далеко, как Осака.       — Уже неплохо!       — От тебя быстро доедем, как раз по пути.       — Значит, не так плохо, раз у меня остановились? — подмигивает она. — Ладно, я бы переоделась. Ты посиди тут, а я в ванную схожу.       Аня делает раньше, чем я успеваю что-то сказать: берёт вещи из шкафа и выбегает с ними в коридор. Я тоже переодеваюсь, проверяю, не оставил ли чего, и через несколько минут мы готовы.       Погода радует солнечностью, а дорога цветущей сакурой.       Вчерашние ночные пейзажи обретают форму под светом. Здания любовных отелей никак не выделяются, только за стенами журчат фонтаны.       Мы идём по дороге, в автомате берём несколько бутылок воды, а затем — долгий путь на поезде, но Ане нравится. Для неё это не препятствие, а часть путешествия.       Как и она для меня, часть длинной извилистой дороги, тропы в лесу, с которой я никак не могу сойти, и вот появилась русская девочка, которая нашла меня в темноте и показала, что рядом есть другие тропы. На них ступать ещё страшно, ведь я не знаю, что там, но я знаю, что русская девочка уже все их обошла, она им доверяет, а я — доверяю ей, а это значит, что я могу довериться её тропам, её пути.       Я ведь хотел бы быть на неё похож: уметь вовремя говорить, не держать в себе, не бояться, улыбаться от души, когда весело, и плакать от красоты, которую вижу. Но мне это недоступно: я чувствителен, но закрыт. Никто не должен знать, что там внутри. Или хотя бы никто не должен увидеть, что происходит снаружи — мне обязательно нужно спрятаться. Не как черепахе или броненосцу, а как человеку. Человеку, у которого есть только своя комната.       Комната недостаточно маленькая, чтобы спрятаться, а вот кровать — да. И только остаётся прятаться.       Моим размышлениям Аня не мешает, она не просит разговоров. Как вчера она смотрит в окна, запоминает дорогу, будто вчера мы ехали не по ней.       Выходим на Хираката-Коэн, а оттуда садимся на автобус, который привезёт нас к главному вдоху парку. И всё бы ничего, но на повороте водитель резко мотнул, от чего начал слёзно и искренне просить прощения:       — Извините, извините! Все в порядке? О боже, извините!       Он говорил это так, словно с его губ слетала мантра за упокой, а пассажиры засмеялись, и Аня в том числе. Пара этих слов ей была понятна.       — Правда, извините, я не хотел! Теперь я буду вести аккуратно!       Аня шепчет мне на ухо:       — Если бы мы были в России, и ты влетел в лобовое стекло, тебе бы ещё сказали, что ты сам виноват.       Она смеётся, а у меня ухо горит от её влажного голоса, который остался обволакивающей оболочкой на коже.       — У вас такие жестокие водители? — Я, стараясь как можно незаметнее, глажу ухо, чтобы заменить ощущение Аниных губ.       — У нас они вообще отбитые.       Путь занимает меньше трёх минут. Прямая дорога, удачные светофоры и вот мы стоим перед главным входом парка Хираката.       Несмотря на то, что парк развлечений заполнен рукотворными строениями, от детищ природы не избавились: вокруг цветущие цветы, зелёные деревья и подоспевшая розовая сакура. Создатели парка подумали о том, как сложить первое и второе, чтобы не потерять баланс.       Огромные американские горки, которые Аня видела из окна поезда, петляли вокруг деревьев, возвышались на десятки этажей и внушали ужас. Но для Ани настоящим ужасом была непробиваемая толпа людей, которая редеть не собиралась.       Это ещё не полная её сила, это только начало, но Ане уже не нравится, во что ей придётся окунуться. Особенно очереди. Знаменитые японские очереди.       — Она большая, но двигается быстро, — успокаиваю я Аню       — А по виду стоять в ней три часа… Так всё время аттракционов на них уйдёт.       — Нет! — смеюсь я. — Японцы любят очередь, — говорю не без иронии, — если можно занять и встать, это будет сделано. Куда ты хочешь?       Мы разворачиваем бумажную карту и рассматриваем, какие аттракционы есть в нашем доступе. Я читаю Ане, что есть, а Аня выбирает лучшее. Только есть одна проблема: названия ей почти ни о чём не говорят, а описать все аттракционы я не могу, поэтому мы делаем самое простое — идём туда, где громче визжат люди, где больше шума, где одним своим видом аттракцион привлекает прокатиться.       Водные горки? Обязательно!       — А мы не намокнем?       — Не должны.       Обещать я ничего не могу. Мы покупаем билеты, поднимаемся к кондуктору, и он усаживает нас. Она заметно дрожит. То ли от ветра, то ли от предвкушения.       И я понимаю, я тоже так хочу чувствовать. Чтобы глубоко и до основания.       — Крути! — Аня хватается за руль посередине, когда мы начинаем своё падение.       Мало того, что быстро, так ещё и крутимся. Аня задорно кричит, а я держу рот закрытым. Сильнее хочу показаться. Только зачем?       Аня и так всё знает.       Её голос выходит на визг, холодные капли подают на глаза и одежду, нас трясёт и мы подпрыгиваем.       — Ксо-о! — вырывается у меня само собой, а Аня смеётся и повторяет за мной:       — Ксо!       — Это не хорошее слово!       — А другого не подобрать!       Мы хохочем и неожиданно дорога заканчивается. Она длилась и долго, и остановилась внезапно. Аня поправляет свои волосы, стряхивает воду с кожанки, а я помогаю ей выбраться, не даю предложить руку кондуктору. Успеваю сделать это быстрее.       — Просто супер! Надо будет вернуться!       — А денег хватит? — не без иронии спрашиваю я.       — Нет, но мысленно мне никто не запретит!       Дальше мы идём на первые американские горки, которые пусть и не так раскинуты по парку, как вторые, но их масштаб поражает не меньше.       — Вот у меня в городе есть парк аттракционов, но он супер-маленький! Там три типа таких горки, но они все меньше минуты. И они такие низкие! Ты между деревьев лавируешь и думаешь, как бы не врезаться! А по сути, ты никак на это повлиять не может.       — И там не интересно?       — Интересно, но мало! Хочется вот так! — Она показывает на огромную дорогу, которая рассекает небо. — Казухи, а ты с Рё ходил в такие парки?       Упоминание о Рё не делает больно, нет, я удивляюсь, почему он вдруг появляется в нашем диалоге. Я думал он остался там: в моём прошлом и в номере Ани, где часы от кулера освещали всю комнату.       Я вижу по Ане, что она не хочешь сделать мне больно, даже не мыслит давить на больное, нет. Она зовёт мои хорошие воспоминания. Она спрашивает: «Они ведь были?»       Были. Конечно были. Но я позволил себе о них забыть, решил, что отказаться от них будет лучше. Лучше для того, чтобы я мог продолжать винить себя и не искать прощения.       — Ходил, — отвечаю я почти спокойно, вспоминая нас в средней школе, после очередного буднего дня, который проходил от звонка до звонка. — Мы ходили, — поправляю я себя. Незначительная мелочь, но Аню она трогает. — После уроков. Чтобы развеяться. Копили деньги и выезжали. Нам было интересно на всё посмотреть… интересно всё попробовать.       — В этом парке были?       — В этом и в «Юниверсал Студиос», — я мимолётно смущаюсь своего японскому английскому, но Аня только кивает, — там классное оформление. «Марио», «Гарри Поттер», «Jurassic Park» и много всего другого.       — Почему мы там не были, напомни?       — Потому что он в Осаке и мы вернулись так поздно, что мне пришлось ночевать у тебя.       — Зачёт, поняла. Надо будет ещё раз приехать и сходить туда. Там есть аттракционы?       — Да. Там я впервые и прокатился на американских горках. Рё говорил… — Это было лето, жаркое, знойное, мне просто было страшно, что я буду визжать, как все, что меня может вырвать, а Рё просто взял за руку и потащил. Выбора особого не было, но я этого и хотел, чтобы меня подтолкнули, поняли без слов, что меня нужно немного дотащить. — Что ничего страшного нет. Что это просто горки. Просто большие.       — И правда.       Мы говорим, пока отстаиваем в очереди, и я вспоминаю каждое лето, каждую осень, а за ними тянутся зима и весна, которые я провёл с Рё.       Ведь это было лучшее моё время. Когда со мной был друг, который понимал без слов, что мне нужно. И я понимал без слов, что нужно Рё, как его поддержать, как к нему подойти, если заводится и злится. Наверное, я единственный, кто мог к нему подойти и спокойно заговорить, словно ничего не случилось.       — Рё любил всякое делать, — роняю я, и случайно, и специально. Я хочу говорить, я не хочу, чтобы лучшая часть моего прошлого сгнила из-за того, что я решил спрятаться под камнем от травли и ненависти.       — В общем, он был за любой движ? — Аня подталкивает меня. Аня тоже за любой движ.       — Да. И он любил этот «движ» создавать.       — Вот бы с ним познакомиться! Наверное, чумовой парень. Ещё и русский знает, да? Мне даже японский учить не надо.       — Ты придумала хитро, — смеюсь я, и вот нас уже приглашают к вагончику.       Вещи нужно оставить в шкафчиках, чтобы ничего не улетело, ничего не мешало, ничего не потерялось.       И я понимаю, сейчас я себя не потеряю. И не хочу терять. Я… хочу найти пусть и не прежнего себя, а того, кем являюсь сейчас, и Аня мне в этом активно помогает, хоть и не подозревает.       Изменения в людях так и происходят, да? Незаметно, случайно. Один взгляд, одна фраза, один вздох, одно объятие, слёзы на подушке — и вот ты уже немного другой, не такой как раньше, не такой как был вчера утром, когда пытался убежать из дома, чтобы поехать в Осаку.       Мы садимся и фиксаторы зажимают нас. Аня медленно выдыхает воздух через рот и сжимает руки до белых костяшек, а я позволяю себе дотронуться до неё.       — Да я не боюсь, — говорит она с улыбкой, — просто думаю, как заорать сильнее.       Я не могу не рассмеяться.       — Это всё, о чём ты думаешь?       — Ну типа того. Только руку не убирай, вдруг это поможет мне не вывалиться, ладно?       — Хорошо.       Движение начинается медленно. Врёт о том, что будет потом, а Аня начинает стучать ногами по полу, и тут начинается. Мы падаем. Резко и свирепо точно с самого неба. Я кричу вместе с Аней, а её рука словно становится горячее. Глаза она не закрывает, смотрит вперёд, всё улыбается и, правда, пытается закричать громче всех.       Зачем?       Чтобы выплеснуть все чувства, и я повторяю за ней.       Чтобы ни капли не осталось на сердце: ни от боли, ни от сожалений, ни от страха.       Чтобы я сошёл с этого пути и нашёл нового себя.       Аня хватает меня за руку и крепко сжимает, чтобы не потерять. Чтобы точно не вылететь. Я тоже этого не хочу. Кого-кого, а Аню терять непозволительно, осталось ведь так мало. Я не могу себе этого позволить.       Когда мы останавливаемся, волосы у обоих как гнёзда для лысух. Ноги еле держат. Аня достаёт наши вещи и трясясь отдаёт мне кросс-боди.       — Супер, надо повторить.       — Это будет относиться к каждому аттракциону?       — Да, — хрипит её голос. — Надо выпить. Тут есть выпить?       — Где-то точно есть.       Аня качается и расслабленно размахивает руками. Лицо у неё благостное и мягкое, будто она массаж сходила.       Это и значит выплеснуть из себя то, что копилось. Но разве у Ани что-то копится? Какой у неё есть секрет? Наверняка же есть? Как у меня. Только свой. Свой «Рё», о котором никому так просто не рассказать.       Мы находим лавку с молочными коктейлями. Аня не отказывается от матчи, а я беру себе ванильный. Мы останавливаемся под очередной, облюбованной камерами сакуры, а сами потягиваем напитки.       — Я так понимаю, о Рё ты не против поговорить? — уточняет Аня.       Очень вовремя.       Если бы она сделала это перед своим первым вопросом, я бы сказал, что против. Что не готов. Что мне страшно.       — Не против, если ты не против о нём послушать.       — Так я же спрашивать буду! Буду как интервьюер твоей школьной жизни, да? — Она подносит молочный коктейль к моему рту. — Что вы скажете о Рё? Какое у него было самое бесячее качество?       — Почему бесячее? — удивляюсь я. Думал, что будем говорить о чём-то очень хорошем.       — Не бывает же идеальных людей, вот и скажи мне, в чём он был неидеален.       — Эт-то… — Я отпиваю и задумываюсь. Какие негативные качества были у Рё, да такие, чтобы ещё и бесили. — Не знаю. Не уверен, что они были.       — Точно были, — Аня угрожает трубочкой, — точно были. Вот… вот как-то я тебе сказала про знакомого Женю, да? Вот знакомый, казалось бы, да? А чёрт бесящий! Всегда считает, что прав. Типа: есть моё мнение и неправое. Вообще ужас. Бесячая черта. Раз такой правый, иди и будь президентом, сделаешь страну лучше, может быть. — Аня хмурится и дуется.       С этим Женей контакт у неё точно налажен не так гладко, как со мной. Но и я не конфликтный человек: мне как скажешь, я так и сделаю. Навряд ли буду так рьяно отстаивать своё «правое» мнение.       — Я не думаю, что когда-нибудь так думал о Рё. Всё-таки мы были друзьями…       — Это неважно, даже друзья могут бесить, и это нормально! — не унимается Аня. — Может, он легко заводился?       — Да, но я легко его остужал.       Ане приходиться отступить на шаг, а я делаю шаг вперёд, чтобы доказать, что Рё был хорошим другом.       Эдакое маленькое соревнование.       — Может, он так сильно на чём-то залипал, что не замечал твоих чувств?       — Но я никогда не был против. Я всегда был рад присоединиться.       Ещё один шаг. Аня понимает, что проигрыш близок, а я не знаю, как подарить ей победу, но… честно, мне тоже хочется победить.       — Хм… может, он был неаккуратен? Или оставлял за собой срач и тебе приходилось за него отвечать?       — Наоборот… — вспоминаю я школьные годы и желание Рё всё держать в своеобразном порядке.       Аня упирается в стену, а я стою напротив. Победа за мной.       — Ты слишком хороший, Казухи, об этом я и говорила. — Надув губки, она отпивает коктейль. — Или это я такая злая? Блин… то есть это я постоянно чем-то недовольна?       Игра вышла из-под контроля, и Аня уходит за стену. Нужно ломать преграду и доставать её.       — Нет, что ты! — Я поднимаю кувалду и бью о стену. — Это значит, что ты понимаешь, что тебе нравится. Я думаю, это так. Ты знаешь, ты видишь, ты чувствуешь. — И каждый удар помогает мне достигнуть цели. — Нельзя быть злой просто так, ты на что-то реагируешь. Как с твоим знакомым. Если он всегда прав, а у тебя другое мнение — что делать? Слушать только его?       — Нет, — слабо выдыхает Аня, а улыбка её дрожит. — Конечно, нет. — Она мотает головой и поправляет спутанные ветром волосы. — Точно нет. Поэтому мы с ним и разошлись. Я не хотела быть постоянно неправой.       — А… понятно.       — Да, так получилось. Иногда разойтись это правильно, да? — Аня смотрит на меня своими серыми глазами, а в них проблески надежды и беспокойства. — Я не про тебя и Рё, я про себя и Женю. Когда наши взгляды не сходятся, когда они мешают жить. Зачем так? Ты прав. Мне так не надо. И я буду реагировать. Буду злиться. Но иногда кажется, что злюсь я слишком часто. Вот даже эти очереди немного выводят. — Аня показывает на людей, которые постоянно находятся в движении, как клетки в нашем организме.       — Ты хорошо справляешься.       — А я думаю, как я не хочу справляться! Ну его! Как бы всё послала, у-у-ух! Сказала бы, какие все уроды. — Она скалит зубы в улыбке, но её это нисколько не смущает. — Хотя сама я не лучше, тоже своими криками буду кому-то мешать. Типа тем, кто вёл себя нормально.       — Обоюдоострый клинок.       — Точно! Сложно ужиться в этом мире, когда вокруг столько людей, а ты не живёшь на изолированном острове.       — Но на изолированном острове не будет развлечений. Люди всё равно нужны.       — Ага, я думала об этом. Вот как люди в храмах. Их так много, они даже мешают, портят первозданную красоту, но и храму на что-то жить надо, людям на что-то жить надо. Раз люди есть, значит, есть деньги, значит, храм будет жить. Это же хорошо? Конечно хорошо. Просто мера немного поменялась. Наверное, раньше не было столько людей?       — Не знаю, мне кажется, их всегда много.       — Япония… страна маленькой площади и большой плотности.       Я смеюсь, пока пью коктейль, и он чуть не идёт носом.       — Извини! — тут же хватается Аня. — Ты в порядке?       — В порядке, — я тру нос и проверяю, что ничего не льётся, — не успело дойти. Я ещё не пробовал вальный коктейль носом.       — Я тоже. Такой себе опыт, думаю, в носу нет вкусовых рецепторов.       — Но запах же чувствует.       Сначала Аня задумывается, а потом кривит лицо.       — Фу, конечно.       — Не будем об этом.       — Не будем, надо выбрать дальше куда. Что там есть?       — Есть много чего, — я достаю карту, — а есть огромная горка.       — Ну до горки ещё коктейль переварить надо.       — Верно. Есть разные карусели, хочешь?       — Конечно. Я сюда, что ли, отказывать пришла? — подмигивает Аня и ловит трубочку языком.       Это выглядит даже… зазывающе.       Быстро отвожу взгляд и радуюсь, что из-за цвета кожи не сразу видно, как я краснею.       Перед самыми огромными горками в парке Хираката, мы пробуем несколько кружащихся каруселей, после которых останавливаем головокружение. Аня говорит, что мозжечок ушёл покурить, а я представляю, как мозжечок отпочковывается от основного мозга, покупает себе сигареты за шестьсот йен в автомате и курит сигарету за сигаретой. Говорит он, бубня: «Нет, так не пойдёт».       Аня хохочет от души.       — Это должно быть нарисовано! Такой нуарный мозжечок, которого всё достало.       У самых горок находится бассейн. В первые секунды Аня жалеет, что не взяла купальник, но потом вспоминает о том, что сейчас не лето, а только начало апреля. Температура не позволяет с удовольствием купаться на улице.       Рисковать не стоит и заболевать тоже, особенно когда осталось несколько дней до вылета.       Мысли свои я не озвучиваю. Что будет, если Аня поймёт, что я считаю каждый с ней день?       Она, конечно, может подумать, что я очень расчётливый, постоянно строю планы, поэтому мне важно знать, что и когда будет. Но так же она может подумать, что у меня навязчивые мысли: я обязан знать, сколько дней она ещё здесь будет. Подумает, что я сталкер. Это самое худшее.       Нет, безусловно, учитывая наши встречи я не могу быть сталкером, но один факт, что кто-то столько думает о тебе, может быть ужасно неприятным.       У меня самого от таких мыслей мурашки по коже. И это не от того, что это дико романтично и оригинально.       Горки по истине захватывают. Аня даже делает глубокий вдох и сглатывает, как герой аниме — то есть очень видно. И даже слышно. Она будто не готова, но точно пойдёт. Я лишь интереса ради предлагаю ей руку, а она берётся. Это уже стало нашим обрядом успокоения.       — Это последние испытание, — чрезмерно пафосно говорит она, а я проглатываю смех.       — После него родимся новые мы, — вторю ей, понижая голос.       — Надеюсь, Казухи, ты меня узнаешь.       — А ты — меня, Аня.       Скоростная дорога кажется бесконечной. Ты просишь, чтобы она оборвалась, но нет. Рано, ещё рано, нет-нет, это только твоё воображение. Нужно ещё, больше, быстрее, петли, повороты. А вот тут рядом дерево! И бассейн! Кажется, что можно упасть прямо туда, но нет, мы цепко прикреплены к сиденьям. Анины страхи безосновательны.       В конце только голова кругом и волосы в ещё более ужасном состоянии, чем раньше.       — Казухи, это ты? — спрашивает Аня с тем же пафосным акцентом.       — Да… — Так и норовит сказать «любовь моя», я уверен, что слышал это в каком-то фильме, но у меня нет права на такое обращение. — Тебя ведь зовут Аня?.. Или… я не помню…       — Всё ты помнишь, друг мой, — откашливается она. — Надо вставать, а то на нас уже криво смотрят.       Или на то, что мы держимся за руки и вообще говорим на другом языке. Особенно я, тот, кто выглядит как японец, но из моего рта звучат совсем не японские слова.       — У меня даже расчёски нет. — Аня безуспешно приглаживает волосы.       — Ты прекрасна и так.       — Это безусловно, — кивает она, — но хотелось бы заменить гнездо на голове чем-то менее выдающимся, типа взрывом на макаронной фабрике.       — Сколько в русском языке идиом?       — Бесконечное множество, и каждый день рождается ещё сто.       Мы снова оказываемся на крепкой земле, людей меньше не становится, они всё заполоняют и заполоняют парк, словно должны стать его содержимым, а Аня уже и не знает, чего хочет, куда идти, что ещё попробовать. Самое интересное в наше меню уже попало.       — Сад с сакурой? — предлагаю я.       — О, ну раз я в Японии. А то не видела!       Сад находится у самого выхода. Там много крупных деревьев, которые радуют посетителей своими скромными цветами. До них Аня дотянуться не может и смотрит, как строгий родитель, который вышел из учительского кабинета.       — Ты можешь трогать их глазами, — напоминаю я.       — Да, я как раз этим очень внимательно занимаюсь. — Она нисколько не злая, это всё притворство.       Мне нравится, что Аня такая разная, что она может позволить себе такой быть. И пусть она говорит, что чересчур много злиться, для меня этих моментов было почти нисколько. Я даже не могу сказать, что она злилась. Раздражалась, да, но не без причины же. У неё есть свои желания, свои предпочтения. Люди их нарушают, и она закономерно реагирует. Почему она не думает о том, как много отдаёт миру своих красивых, замечательных эмоций: своей радости, своего удовольствия? Ведь немногие такие открытые. Особенно здесь, на этой земле восходящего солнца. Тут не всё так просто с эмоциями и тем, как их можно показывать, как их разрешено показывать.       Сейчас это меняется. Всё поколение меняется. Япония уже не та, что была пятьдесят лет назад, но менталитет ещё сохранен, его не искоренить одним или двумя поколениями. Нужно больше времени.       Аня из другой страны. Её не смущают чувства, ей не страшно быть собой. Она не боится быть громкой или неудобной — это то, что не все японцы умеют. Я не говорю о тех, кто мешает другим, я говорю о тех, кто не может защитить себя и ставит себя ниже других. Ниже социума.       Социум — это всё, а мы его составляющие. Мы должны быть бережными, тихими, мы должны относиться ко всем с уважением, говорить пустые слова. Мы должны быть хорошими роботами, но с кем мы можем быть самими собой?       Аня обнимает меня за плечо и кладёт свою голову ко мне.       — Аня?       — Вот так хорошо, да? Или это слишком?       Слишком для чего?       Мне даже не разобрать.       — Нет, в самый раз.       Я тоже приобнимаю её, и мы вместе смотрим на сакуру.