14. Семейный ужин

      Я не знаю, сколько мы так стоим, но мне и неважно. Плечо не ноет от того, что на нём Анина голова, глаза не устают от одного и того же вида: этот вид никогда не надоест, сам я не устаю, когда я нахожусь с Аней. Она дарит мне массу новой энергии, о существовании в себе которой я не подозревал.       — Каваии! — слышу со стороны, и даже не обращаю внимание, а потом понимаю, что это о нас.       Кто-то увидел, поддержал сложенным из пальцем сердечком, а Аня даже не услышала. Зато она точно услышала другое: мимо проходящих русских людей.       — И вот это очень больно — кровотечение в кишке.       Аня отлипает от моего плеча и оглядывается.       — Классная тема, чтобы её в парке обсуждать.       — Они думают, что их никто не понимает.       — А их не только иностранка понимает, но и японец! Ты можешь представить себе такое совпадение?       — Только что представил.       Комичность ситуации зашкаливает.       — Я ни раз, кстати, русских тут слышала, и я думаю, вот богатые люди, тоже знают, куда надо ездить отдыхать!       — А я слышу ещё много других иностранцев.       — Я тоже, но не всегда знаю, какая это страна. Актуальный вопрос: тут есть поесть?       — Есть терраса с барбекю. — Я отчётливо помню её на карте.       — А если поподробнее?       — Мы покупаем продукты, нам дают место, и мы готовим себе.       — Идеально.       Приходиться отстоять ещё одну очередь, к которой у Ани не возникает никакого негатива, а затем нам выделяют место на террасе. Деревянный столик, стулья, гриль и заказанные на общие деньги овощи и мясо.       — Только я этим не занималась, боюсь испортить. А ты как, Казухи?       — Я занимался.       Этими словами я подписал себе роль повара в сегодняшнем дне.       — Тогда я нарежу. Или не надо перец нарезать?       Аню ходит туда-сюда, смотрит на гриль, на нашу сырую тарелку, беспомощно смотрит на меня, а я впервые чувствую, что держу ситуацию в своих руках.       — Я всё сделаю!       И это не потому, что я что-то должен. Потому что я чувствую себя обязанным ей. Нет. Я хочу сделать ей приятно.       — Располагайтесь, Аня-сама, себя я вас обслуживаю.       — Ничего себе! Тогда я себе отказывать не буду!       Аня тут же запрыгивает на стул, поправляет невидимые очки и складывает руки на животе.       — Скажи, милый, когда всё будет готово.       От этого «милый» я даже подперхиваюсь.       Аня имеет в виду что-то другое, а я принимаю за чистую монету.       — Казухи, ты в порядке?       — Да, всё в порядке. — Я показываю большой палец, а сам представляю, как успокаиваю своё сердце, словно оно маленький воробушек — не готовы мы к таким поворотам.       Овощи я быстро нарезаю, мясо солю по вкусу, перчу. Гриль быстро разогревается, и меньше десяти минут проходит, как насыщенный запах разносится между нами.       — У тебя, Казухи, руки золотые.       — Это меня мама научила.       — Вы часто так собираетесь?       Мясо позолотилось, приятно блестело, овощи зарумянились.       — Сейчас нет.       Аня оперативно раскладывает тарелки, а я выкладываю ваш обед.       — Просто… мне сложно быть в компании.       — Даже в компании семьи?       Я убираю решётку и все приборы.       — Да. Я… я уже говорил тебе? — Сам присаживаюсь с противоположной стороны. — Что я много сижу дома. Мне сложно выбраться… сложно быть с кем-то.       — Но со мной тебе, кажется, несложно.       — Потому что это ты, — говорю я не без смущённой улыбки.       — А что я? — спокойно спрашивает она. И не понимает, что в ней такого.       Человек как человек. Как все вокруг. Не японка только, да и всё. Что в Ане ещё такого?       А много.       — Ты не похожа на меня.       — У нас больше общего, чем кажется, просто ты хватаешься за то, что тебе кажется другим! — по-философски заводит она и цепляет свой кусок говядины. — И ты, и я — люди, да? — Это сложно отрицать… — Мы с тобой вместе на одной земле, дышим одним воздухом, едим одну еду, — Аня показывает вилку, — но так же мы вместе. Сейчас в этом моменте. Знаешь, это вообще… ну шок-контент, что мы вместе. Японец и русская, — она говорит шепотом и с долей зловещности, словно рекламирует не повседневность, а триллер, которым наша история обратиться в последние тридцать минут, — что может свести их вместе? Кто бы мог подумать? Русский язык!       Я прыскаю и начинаю хохотать. Только Аня могла такое придумать!       — Не судьба?       — Зачем мучить бедную тётку? Пусть язык отмазывается!       Тут совсем не до еды. Общего у нас правда больше, чем у меня и случайного японца на улице. Не каждый из них знает русский язык.       — А вот был бы в нашей компании твой Рё, людей бы неожиданно увеличилось, — закономерно говорит Аня, но мой смех это не отпугивает.       Да, если бы Рё был тут, он бы тоже с нами говорил? Или он забросил изучение? Как я, помнит только то, что изучал в школе? Или он продолжает? Может быть, он учиться на гида? Чем он сейчас занимается? Или русский язык он выкинул вместе с воспоминаниями обо мне? Но русский язык был тем, чего он хотел вне зависимости от меня.       — Это была очень странная картина, — говорю я, утирая глаза. Слёзы почти набежали.       — Зато какая весёлая, мне нравится. — И она делает первый укус. — Ешь, Казухи, а то я накинусь и тебе ничего не оставлю!       Аня и ничего не оставит? Очень плохая угроза, но я делаю вид, что ведусь.       Мы сидим под навесом и наблюдаем за проплывающими облаками: вот крокодил в шляпе, а это собака с крыльями, которая преобразуется в ангела, тут есть черепаха с хомяками на спине и много-много маленьких ползущих младенцев, которых ветер подгоняет бежать быстрее.       Аня прикрывает глаза и слушает, что происходит вокруг: крики толки, визги, смех, переговоры с соседней террасы, шкворчание мяса, а я чувствую насыщенный запах запекающейся крови и сладость откуда-то со стороны. То ли молочные коктейли, то ли сладкая вата и попкорн.       Долго место мы не занимаем, благодарим за обслуживание и уходим. Возвращаемся в парк аттракционов, но никто не хочет на полный желудок кататься — особенно на отложенные американские горки. Особенно на похудевший кошелёк.       — Наверное, надо закругляться? — говорит Аня, когда смотрит, сколько тысяч у неё осталось.       — Наверное.       — Куда поедем?       — Я… я бы, наверное, поехал домой, если ты не против. Всё-таки домашние переживают и…       — Конечно, — быстро соглашается Аня. — Я думала, что ты ещё утром уедешь, а ты уделил мне целый день. Так что да, надо бы домой.       — А ты?       — А я подумаю. Может, я съезжу в тот парк, где мы гуляли? Где то ядовитое дерево было. Ты не подумай, есть не буду! Просто погуляю. Или домой. Тоже отдохнуть надо. Завтра же последний день.       — Последний? — звучит набатом устрашающее слово.       — Последний день, который я могу провести так, как хочу, а послезавтра у меня уже самолёт. То есть свободный день у меня один, а так два — да. — Она кривит лицо. — Совсем уезжать не хочу.       — Да, понимаю.       Я тоже не хочу, чтобы Аня уезжала, но и отпуск не может длиться вечность.       Вечность, которой желаю я.       — А тебя провожать не надо? — спрашивает Аня, легонько подкалывая. — Меня ты же провожал, а теперь, думаю, и мне надо.       — Нет, не нужно, — удивительно легко отказываюсь я. — Мне ехать дальше, чем тебе. Для тебя это лишний крюк.       — Ну а я что, против? Но я не буду тебя заставлять, приму джакузи, посмотрю, что там по телеку крутят, посижу в коконе. Может быть, я наконец-то мороженое закажу, рекламка которого висит в лифте. Оно меня так и тянет!       — Закажи.       — С тобой так и спиться можно, Казухи!       — Нет!       Парк мы покидаем со спокойной душой, больше половины дня за спиной, а я и не почувствовал течения времени. Возвращаемся снова на автобусе, и Аня даже жалеет, что водитесь случайно снова не мотнул и не начал извиняться.       Ей нужно посмотреть цуккоми. Точно понравится.       В этот раз виды из окна её не привлекают, она поёт что-то про себя, качает волосы и смотрит вперёд, а мне хочется узнать, что же там такое, и она достаёт наушники. Будто слышит меня и мои мысли.       Один наушник она протирает влажной салфеткой из комбини и передаёт мне, а потом включает музыку, которая начинается с гитарного перебора:       

Время пролетело быстро

      

Тень осталась от меня

      

Белоснежный призрак

      

Ни дня горевать не буду

      

Только забери меня

      

Далеко отсюда

      Аня подпевает одними губами, а я представляю, что эти слова произнесла она. Так же медленно, аккуратно. Как она умеет, не раскрывая всех тех чувств, которые прячутся.       Будто она тоже переживает, что остался всего один день нашего совместного путешествия.       День — и она вернётся обратно в Россию, день — и я… куда вернусь я? К себе в комнату? К тому себе, который полностью забыл этот мир? Или я решу не возвращаться, а найти себе новое место?       Это уже решит не Аня, это предстоит решить мне.       Аня ложится на моё плечо и продолжает беззвучно петь, а я, закрыв глаза, всё продолжаю воображать, что это всё её слова — тонкие, трепетные, готовые разорваться.       Расходимся мы на Такеде. Аня чуть ли не до последнего сидит, смотрит на меня, поджав нижнюю губу, а потом выскакивает. Прямо перед тем, как двери закрываются, а потом машет и машет мне.       Я не успеваю поднять руку. Она тяжёлая как камень.       Остался один день. И о том, что в мою жизнь заглянуло русское цунами можно забыть.       Я даже не смею двинуться, пока еду до пересадки, не смею моргнуть, не смею вздохнуть, пока организм не требует: «Сделай уже вдох!» И я делаю.       Голова идём кругом, мысли в приземистом урагане собирают мусор с земли, а я не могу поднять голову. Могу только слушать оповещения, и на своей станции выйти.       Это даётся нелегко, будто вода прибила. Наконец-то на меня она обвалилась и прижала ко дну, говоря, что у меня нет права уходить. Она заполнит меня собой, и я утону.       Перед тем, как вернуться домой, звоню маме, спрашиваю, нужно ли чего купить. Как правило, ей ничего не надо, и сейчас тоже. Она рада, что я уже здесь, что мне нужно пройти триста метров, и я хлопну дверью, скажу: «Тадаима».       Около дома на заборе приветствует табличка «Миямото» — наше семейное имя, а внутри запах панированных овощей и мяса.       — Казу-тян? — кричит из кухни мама.       — Да! Привет!       — Привет! Я сейчас!       — Не надо!       Я снимаю обувь, ставлю ровно её рядом с мамиными туфлями и прохожу на кухню.       Мама как волшебница, передвигается переставными шагами, взмахивает руками и блюдо уже готово.       — Ну где же ты был? — Она оборачивается ко мне, делает несколько шагов и целует в висок.       Я обнимаю её и чувствую её неспокойное сердце.       — Просто гулял.       — Ну и загулялся же ты! Только Натсу-тян сказал, что тебя не будет, у друга переночуешь, так выдохнуть смогла, а до этого — нет-нет.       — Извини…       — Ничего. Просто ты почаще о нас думай… хотя бы немного чаще. — Она складывает брови домиком и гладит меня по щеке. — Пойдёшь переодеваться? Скоро Натсу с папой вернуться, поужинаем. Будешь ужинать или ты уже?       — Буду. Я бы… я бы хотел кое-что сказать. — Мама удивлённо хлопает глазами, а у меня щёки горят, будто я собрался в любви Ане признаться. — Это не очень важно, просто, думаю, что надо.       — Хорошо… — провожает меня шелестом травы, а я бегу к себе в комнату.       Скидываю старую одежду, беру новую и в душ. Хочу быть как можно лучше, как можно чище, как можно обновлённее.       Но если ничего не получится? Если всё останется как раньше?       Если капли воды не покажут нового меня, если в отражении зеркала я увижу того, кого видел постоянно?       Аня бы сказала, что ничего страшного. Что всё нормально. Изменения постепенны, за один день они не происходят.       Я уверен, она бы так и сказала. Точно.       — Всё нормально, — говорю себе на русском и представляю Аню: вот она сидит на террасе с закрытыми глазами, вот она держит меня за руку на горках, вот мы в сакуре около императорского замка, вот она выбирает себе гачча-автомат, а потом держит в руках зелёную лягушку, вот она в метро встаёт и идёт к иностранцам, чтобы накричать на них на английском. — Изменения постепенны. За один день ничего не происходит. Всё постепенно. Всё не сразу…       Вода забирает непрошенные мысли и убегает с ними в водосток.       Я сушу волосы, и тёплый воздух из фена тоже выталкивает всё то, что мне не нужно.       Новая одежда дарует ощущение чистоты.       Я сижу в комнате до тех пор, пока не приходят папа и Натсу, пока Натсу не стучится ко мне в комнату и не говорит, что ужин готов.       — Мама сказала, что ты с нами.       — Ага. — Я опускаю низко голову и следую за старшим братом.       На его фоне я всегда был мельче, ниже, тоньше, будто всю массу себе забрал он.       Мама уже разложила еду, папа с серьёзными видом сидит в планшете, я сажусь рядом с Натсу.       Мама мне улыбается, папа лишь кидает быстрый взгляд: сканирует, что со мной ничего не произошло, что я цел и не вредим, а потом выдыхает. Выдыхает с облегчением, как я и Натсу, и Аня.       Мы благодарим за еду и принимаемся есть. Мама оживляет ужин своим искренним интересом о том, как прошли рабочие дни. Папа отвечает сухо и блекло, Натсу — быстро и устало, он любит жаловаться, но знает, что это мало кому нравится, хотя я говорил, что мне он может всё рассказать. А потом мама с лёгкой тревогой смотрит на меня, спрашивает глазами разрешения: «Можно узнать, где ты был? Где ты сейчас проводишь время? Как ты сейчас?» И я, проглотив жаренную курицу, киваю.       Она улыбается скромно, будто никогда со мной не общалась, и ищет своеобразный ключ:       — А ты, Казу-тян, расскажешь, как прошёл твой день?       Или мои дни. Вся моя неделя, когда меня не видать дома и беспокоиться обо мне можно больше, чем раньше.       — Сегодня я тоже гулял со своим другом. И вчера тоже. Мы… ходим по разным местам, и… — Я поднимаю глаза и вижу: каждый слушает, никто не ест, все сконцентрированы на мне. — Я рассказываю о чём-то, о чём знаю. Это скоро закончится, потому что… друг уедет. Он не местный. — Совсем не местный. — Мне бы… много чего хотелось ему сказать, но… я понимаю, что не могу этого сделать. Не сейчас. Не знаю… — Я опускаю палочки и прячу руки, прячу взгляд, желаю всем существом спрятать себя. — Мне кажется, я давно не был с самим собой. Будто я потерял себя и только сейчас смог найти. Я хочу много чего сделать, когда друг уедет. Я думаю, что хочу сделать. И я надеюсь, что, когда его не будет, мои мысли останутся теми же. Но мне страшно, что я снова спрячусь.       — Казу-тян… — Мама с сожалением смотрит на меня, а я не могу уверенно ей сказать, что всё будет как раньше: до старшей школы.       — Что ты хочешь делать дальше? — спрашивает отец. Он как скала, непробиваемый, твёрдый, но внимательный.       — Наверное, продолжить учёбу. Или найти новую. Я знаю, чего хочу. Но всё равно… — Я невольно смотрю на Натсу, а он кивает мне, поддерживает, внушает не бояться, двигаться дальше. — Я устроюсь на подработку. Хочу попробовать. Но… люди меня пугают.       — Чем? — продолжает отец.       А я поднимаю плечи.       — Дорогой, — смотрит на него укоризненно мама.       — Не знаю, — продолжаю отвечать расплывчато я, — тем, что я не знаю, что у них в головах.       — Они тоже не знают, что у тебя. Тебе нужно встать на ноги, Казухи.       — Па-ап, — нудит Натсу, перетягивая на себя внимание, — Казу знает это. Просто ему надо сделать первый шаг, и сейчас он говорит, что вот-вот готов его сделать. Я его поддержу.       Натсу обнимает меня за плечо, прижимает к себе, и я чувствую его тёплый братский запах, который был со мной всю мою жизнь. Но я не смог довериться Натсу, когда Рё начали травить. Я испугался за всех. Что все будут втянуты и всем достанется.       — Казухи говорит, что готов это сделать, но мечты и желания так и могут ими остаться.       Суровые, но правдивые слова. Я сам это понимаю и сам этого боюсь.       — Пап, суть в том, чтобы его поддержать, — продолжает гнуть Натсу, и я уже начинаю бояться, что спокойного семейного ужина не будет. — А не в том, чтобы говорить, что получиться может по-разному. По-твоему, Казу этого не знает? Он всё знает лучше тебя, потому что это его жизнь, которую он проживал эти чёртовы пять лет.       За столом становится совсем тихо. Нас поместили в вакуум, где понятие звука отсутствует, только тепло брата, который всё знает. Который всё помнит. И моя семья, которая знает, когда всё началось, а я считал, будто хорошо притворялся всё это время.       Пять лет. Они все знают про пять лет, про старшую школу.       Папа в ответное противостояние не идёт, мычит что-то про себя и продолжает есть, а Натсу треплет меня по плечу, говорит есть, что нужно набраться сил, а все мои силы после его защиты испарились.       Шарик проткнули, и он начал планомерно сдуваться.       Я начал сдуваться.       — Казу, зайдёшь ко мне? — после ужина Натсу меня не отпускает, хочет договорить — это читается его в глазах.       Я быстро оглядываюсь на родителей. Те вместе моют посуду, мне подключиться некуда, и я следую за братом.       В комнате в Натсу полный беспорядок. Закрытые шторы колышет холодный ветер, одеяло на кровати оставлено скомканным с утра, пижама валяется там же, на полу какие-то вещи, сумки, на столе груда тетрадей, будто он составляет план по захвату мира.       — Надо было к тебе, — задумывается Натсу, но я первым берусь за дело. Пижаму с кровати откладываю и сам заправляю её. — Какой у меня расторопный младший брат.       — Хочется же куда-то присесть.       Натсу присаживается рядом со мной, а потом резко обнимает и падает со мной на одеяло.       — Мы не в младшей школе, — повторяю я его слова, но не сопротивляюсь.       — Знаю, но ты всё равно будешь моим младшим братом, даже когда мы будем стариками. — Натсу привычно взлохмачивает мои волосы, а потом приводит их в порядок. — Когда она уезжает?       — Послезавтра.       — Оу…       — Ага. Я… — Нос снова колет и глаза наливаются влагой. — Я знаю, что это не любовь, мне просто нравится, что на меня обратили внимание. Что вот такой я — такой я, как сейчас, могу кому-то нравится, и…       — С чего ты взял, что это не любовь? — Натсу тут же усомнился.       — А ты считаешь наоборот? Я знаю её меньше недели.       — И что? Можно полюбить и за один день! Она же классная, да? Тебя из комнаты никто не мог достать, а она смогла! И это типа не по-настоящему? Не верю.       Я только и могу, что промолчать, прижавшись к его груди.       — Эй, Казу. Ты боишься?       — Я всего боюсь.       — Боишься, что она скажешь «нет»?       — Боюсь, что я её больше не увижу.       — То есть отказа не боишься?       Я мотаю головой.       — Она слишком хорошая. Даже быть друзьями с ней — это сокровище.       — Признайся. Скажи, ты мне офигеть как нравится. Ты лучшая. Ты вообще, не знаю, Луна, Юпитер, Сатурн.       — Она — цунами.       — Ну хорошо, цунами! И почему цунами?       — Потому что она такая же. — Натсу крепче обнимает меня. — И что мне ей сказать?       — Так и скажи: ты мне нравишься, даже если я тебе нет.       — Вторая часть мне не нравится.       — Тогда не говори. Скажи, что ты её проводишь. Проводишь послезавтра, купишь цветы, встанешь на колено!..       — Я же не предложение делаю…       — Я знаю, но романтично же?       — Наверное. Я не признавался в любви.       — Нет, признавался. Я за тебя письмо писал, чтобы ты его в шкафчик подложил.       Как вспомню, так стыд испытываю. Такое правда было. Только у Натсу почерк был ещё хуже, чем у меня.       — Завтра с ней встречаетесь?       — Да. Последний день, чтобы… чтобы что? Чтобы показать, что я не так уж и плох.       — А она так считает?       — Это я так считаю.       — Вот и все твои проблемы, да? — Натсу тычет мне пальцем в голову. — Может, она тоже в тебя влюбилась?       — Не придумывай. Мы не в фэнтези.       — Какой же ты колкий, Казу! — Натсу хватает меня за бока и начинает щекотать.       Я пытаюсь вырваться, но он не даёт, и я хохочу во весь голос.       — Предатель! — Я пытаюсь достать его, но на него это вообще не действует. — Хватит, Натсу!       — Ну нет!       — Ха-ха! Всё!       Я снова оказываюсь на краю кровати и не удерживаю равновесие. Но всё хуже, чем у Ани в отеле, Натсу пытается меня поймать и падает вместе со мной.       — Я тебе ничего не сломал? — спрашивает он.       — Вроде бы нет… Я ничего не чувствую, ты как Годзилла весишь.       — Спасибо.       Мы вместе усаживаемся на пол, и я тру бока.       — Что делать будешь? — спрашивает закономерно Натсу.       — Не знаю, — повторяю я в который раз и жму плечами. — Проведу с ней ещё один день. Если она разрешит, то я провожу её. — Это весь мой план, и я искоса смотрю на Натсу. — Не будешь заставлять меня играть романтика?       — А зачем, если ты будешь делать так, как удобно тебе? Это бы я так сделал, а Казу будет делать так, как может Казу, верно?       — Да. Но цветы — это хорошая идея. Я просто не хочу, чтобы они ей по пути мешали. Я не знаю, как она будет лететь.       — А ты прав, — впервые задумался Натсу. — Вот видишь, ты думаешь о ней!       — Это просто… Но что там будет. — я выдыхаю. — Спасибо, Натсу, — и вкладываю в улыбку столько нежности и тепла, сколько могу.       — Ну мы же семья.       — И за это тоже спасибо.       — Если что, пиши. Постараюсь ответить побыстрее.       Он снова трогает мои волосы, а я сам припадаю к его руке.       В детстве, конечно, у меня был не только лучший друг, но и лучший брат, который всегда приходил на помощь и мог защитить. Когда Натсу был в средней школе, он ушёл в спорт и пробы первых отношений, а я — в дружбу с Рё и русский язык. Мы жили своими жизнями, но никогда не были обособленны. Натсу не забывал обо мне даже в день матча, а потом случилось то, что случилось.       Натсу всегда смотрел на меня, это я не смог ему довериться.       Я не доверился никому и отвернулся ото всех.       Зачем я это сделал?       Я считал, что так будет лучше, но по итогу это превратилось в пять лет волнений. Для мамы и Натсу — в первую очередь. Что ощущал папа — мне сложно сказать. Свои чувства он редко показывает, он много рационализирует и говорит, что надо делать. Делать, несмотря на чувства, а я, Натсу и мама чувствам легко отдаёмся.       Никто не смог в полной мере стать скалой.       Я же вообще обернулся желе, которому навредить проще простого. Это была плохая стратегия, я знаю. Просто иногда получается так, что результат виден только спустя несколько лет, и вот теперь я в полной мере осознал, что же со мной произошло.       Сколько всего я упустил. Насколько я потерял себя. И вот теперь я уже близок к тому, чтобы снова вернуться к себе.       — Эй, Казу, не засыпай.       — Ты же отнесёшь меня?       — Нет, ты уже здоровый как лошадь.       — Тогда положи на свою кровать.       — А я где спать буду?       — На моей.       — Ну уж нет.       Я улыбаюсь. Мне давно не хватало этих шутливых препираний, мне давно не хватало посиделок за столом, где я могу говорить о своих чувствах, мне давно не хватало встреч с самим собой.