17. Перед самолётом

      От Ани приходит сообщение, как только, предположительно моим расчётам, она возвращается домой и разбирает свои вещи.       — Предлагаю встретиться на станции Киото, и оттуда уже ехать.       Она прикладывает мне скриншоты самого раннего отправления. С ним и планирует отправится. В 5.24 она поедет с Такеды, через 8 минут должна прибыть на стацию Киото и оттуда пересесть на линию JR, Limited Express.       — Я так поняла, что на этот экспресс надо будет отдельно купить билеты, но я согласна. Давай я тебе куплю? Не отказывай, плиз, Казухи, — молит она, — позволь мне это сделать! Вот, ну и к 7 мы будем в аэропорту. Может быть, рановато, но если мы будем опаздывать, то так куда хуже, наоборот, помотаемся. Ты готов?       «Я готов!»       Аня отправляем мне смеющийся стикер.       «Правильный ответ, боец!»       — Тогда я досматриваю бейсбольный матч, в котором ничего не понимаю, и буду потихоньку утрамбовывать вещи в чемодан. С виду всё должно спокойно уместиться.       — Это хорошо, удачи тебе.       «Аригато годзаимас       Я несколько раз это писала       То я ошибусь       То телефон исправит       Мы друг друга стоим»       Я смеюсь и даже не знаю, что отправить. Это не переписка с японцем…       Но можно поставить реакцию. Да, они друг друга стоят.       Перед ужином я вместе с мамой иду в комбини. Больше помогаю тащить покупки, чем выбирать. Мама выглядит полной сил и возможностей, я же чувствую себя спокойно и радостно от того, что даже такой мелочью могу пригодиться своей семье.       На ужин у нас сочные стейки. Из всего, что я могу сделать, это нарезать салат, разложить тарелки и налить каждому воды.       — Ты будешь с нами ужинать, Казу-тян? — спрашивает мама.       — Конечно.       Мой ответ её так удивляет, что мне кажется, будто бы безопаснее было ответить, что нет.       Это новая жизнь, другая жизнь, к которой нужно будет привыкнуть не только мне, но и всем близким. Начнётся она завтра. Я обещаю себе это.       Почему не сегодня?       Потому что, если я сделаю это раньше, с Аней здесь, я могу сделать шаг назад. А потом ещё один и ещё один, решив убежать. Я не хочу отворачиваться от своих слов, но это именно то, что я могу сделать, заранее дав обещание.       Потом дам. Вдруг, вернувшись завтра из аэропорта, я вновь потеряю себя, не уберегу росток? Вдруг… всё вернётся к комнате и классу с одним мной?       — Я дома-а! — устало тянет с порога Натсу, кидая сумку в прихожей.       — С возвращением! — кричит ему мама, и ей так рвётся ему помочь, что я только напоминанием о своём присутствии, заставляю её застыть на месте.       — Я ему помогу. — Натсу сидит на полу, снимает туфли. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что он носит строгие официальные костюмы, но взрослая жизнь — она меняет людей. — Привет.       — Привет, Казу. Как день?       — Хорошо. — Я беру его портфель, который он хочет тут же выхватить, но я не даю. — Я завтра провожаю Аню.       — Аню? — удивляется Натсу. — Это твою подругу так зовут? Как в «Семье шпиона»?       — Я не смотрел.       — Я тоже, это коллега фанатеет. Больше от Йор, чем от всего сериала, но что поделать, Аня там тоже есть. Ладно, ушли от темы. И что будет завтра? Привет, мам. — Натсу только заглядывает на кухню, а потом направляется к себе, я его провожаю.       — Ничего. Рано встанем и поедем в аэропорт.       — Понятно. Говорить ничего не будешь?       Об этом я раздумываю. Говорить или нет. Но мне важно не испортить. Если момент будет подходящий, если моё признание — даже получившее отказ — не помешает нашему общению, если всё останется как было, то скажу. А пока ещё не решил. Мне кажется, всё будет ясно на месте. Именно там, перед стойкой регистрации, когда Ане нужно будет идти и получать посадочные талоны.       Я решу, говорить мне с водой или захлебнуться ею.       — Надо подумать.       — Значит, нет. — Натсу открывает дверь, и на нас нападает ветер, который вырывается из-под плотных штор.       Они раздуваются, обретают форму, разрываются и дают взглянуть на опустившиеся киотские сумерки.       — Пока нет, — киваю я и кладу портфель Натсу на кровать.       — Казу?       Я откликаюсь, смотрю на брата. Он выглядит не так как прежде, ещё старше, взрослее, собраннее, чем я его помню.       — Всё хорошо, — я улыбаюсь ему, — наверное, лучше, чем вообще за прошедшие пять лет.       Последние слова напоминают о прошедшем накануне ужине. Как Натсу заступился за меня, как показал, что всё видел, как хотел что-то сделать, но не мог.       И сейчас он тоже хочет заступиться, вижу по его лицу: с нотками сожалений и страха, что всё вернётся обратно.       Я тоже не хочу возвращаться туда. Именно туда, где всё обернулось против меня, и я сам — отвернулся от себя, навалив виной и горечью.       — Да уж, младшие братья — это ужас, — выдыхает тяжело Натсу и ерошит свои волосы, — столько волнений и ответственности, сколько за себя не испытываешь.       — Ты мог бы сделать вид, что меня нет.       — Это как? — полушутливо-полусерьёзно говорит Натсу. — Я же не могу вычеркнуть тебя из свой жизни. Ты — неотъемлемая часть меня, Казу, даже если всё не просто, а я… а я думаю, что никак не могу помочь и всё это вообще беспросветно.       — Ты всегда помогал. Помогал именно тем, что не вычёркивал меня из своей жизни.       — Ну всё, — Натсу закрывает глаза ладонью и опускает плечи, — от этих откровений я буду плакать.       — Поплачь — это нормально.       — Знаю. — Он трёт лицо, а я подхожу и глажу по плечу.       Натсу мне только улыбается.       Ужин проходит спокойно. Папа не говорит ничего вызывающего, ничего не спрашивает у меня про будущее и мои планы, только мама про день, и я говорю, что он прошёл замечательно.       Мне нужно пережить завтрашнее утро — а там и будет ясно, какой станет моя жизнь. Даже мне сложно представить, какой она станет или останется прежней.       Нет, прежней ей уже не быть, ведь встреча с Аней уже состоялась, она уже отдала мне часть себя: оросила своими эмоциями, разделила общие воспоминания, посадила уверенность, что я лучше, чем считал.       Она заглянула в мой колодец и скинула верёвочную лестницу, по которой я должен взобраться. Она прогибается, не держит форму, я должен быть увереннее в себе, чтобы достигнуть выхода, и часть пути я уже преодолел.       Сон не приходит сразу, не заглядывает через час и не считает нужны объявиться после. Я засыпаю, когда намечается рассвет, когда до будильника остаются считанные минуты, но их хватает, чтобы голова освежилась.       Я медленно чищу зубы, привожу волосы в порядок и смотрю на себя в зеркало. Карие глаза, чёрные волосы, загорелая кожа. Я трогаю свои скулы, нос, брови — они мои, настоящие. И я настоящий, и я живу эту жизнь. И жил её, даже когда прятался от неё. Это всё я, даже с неприятными частями своей истории.       В комнате я открываю окно и чувствую стылый утренний воздух. Нужно одеваться теплее.       Я вдыхаю его и насыщаю себя им. Так, как дышит Аня, когда избавляется от давления толпы, когда она чувствует себя свободной, когда жар от раздражения сходит на нет.       Ветер ласкает кожу, играется с волосами и приносит хорошие известия: погода будет славной.       В телефоне меня ожидает целая груда сообщений в нашем с Аней чате: она не могла заснуть и сидела в телефоне, радовалась, что я сплю (хоть это было не так), говорила, как переживает, как крутит живот, как глаза устали и высохли, а потом она вспомнила, что так ни одну фотографию мне не переслала, и выслала все, что были сделаны.       А это не только наши общие фотографии, но и мои. Мои, где из кадра выхвачен один я. Иногда с посторонними людьми, но Ани рядом нет.       Я иду чуть впереди, зависая в собственных нетрезвых мыслях, я оглядываюсь кругом, вижу только сакуру, а Аня ловит этот момент на телефон, я в саду, среди деревьев, цветов, посреди оживлённой улицы, лавок с едой, среди сувениров — Аня сделала столько фотографий, сколько я не замечал телефона в её руках после второго дня. Он будто испарился, исчез из жизни, но всегда присутствовал в ней и тайно делал фотографии.       Я пишу много спасибо, а Аня отсылаем много стикеров с радостными собаками, которые прыгают и виляют хвостами.       На станцию Киото я прибываю к 5.45. Позже, чем Аня. Но она нисколько не злится, наоборот, для неё это повод найти кассу и купить два билета на экспресс.       Из-за этого на платформе Аня стоит полностью удовлетворённая, потягивая горячий кофе из автомата.       — Жаль, что только чёрный кофе без сахара, — говорит она, переминая пальцы на ручке большого лазурного чемодана. — Все латте и капучино ужасно сладкие. — Несмотря на «ужасно», она облизывается.       — Ты ещё не пробовала шируко.       — А что это?       — Сладкий бобовый суп. Очень сладкий.       — Ух! — Аня аж жмётся. — Я думаю, пока что сахара мне хватит.       Платформа постепенно наполняется людьми, которые ожидают экспресса и обычных поездов. Все Анины вещи уместились в чемодан, необходимое она собрала в свой чёрный рюкзак.       Сегодня она надела спортивные штаны и чуть растянутую футболку. Подготовилась к длительному перелёту в другой часовой пояс, который будет нас разъединять, но не так сильно, как можно было себе представить. Например, если бы она жила в Америке, было бы труднее. Разница по времени колоссальная, а шесть часов — это всего ничего: у неё утро, у меня день; у неё день — у меня вечер. Пересечься возможность есть.       Экспресс выглядит как один из скоростных поездов, в нём два ряда по два сиденья, отдел для багажа и спокойные минуты гладкого путешествия до конечной цели. Я уступаю место у окна, а Аня — мне. Мы начинаем улыбками играть знакомую игру: чуть в меньшем комфорте буду я, но проходящие мимо люди нас быстро останавливаются, приходится садиться как есть.       Как хотел я.       — Я победил, — говорю полушёпотом.       — Это стечение обстоятельств, которое, к сожалению, не признать я не могу.       — Я бы отдал тебе эту победу, если бы ты сказала.       — Ну как всегда! Хочешь поступить по правде, а тебе были готовы всё отдать! — притворное возмущение Ани заразительно, мы бурчим вместе, а потом смеёмся, но тише, чем позволяли себе обычно: пространство тут плотно составлено, люди близко друг другу, мы будем слишком мешать и нарушать общественный покой, и на нас найдётся другое справедливое цунами, которое решит накрыть упрёком.       Поэтому мы сами затихли, чтобы не привлекать внимание.       — У меня живот до сих пор крутит! — шепчет настойчиво Аня. — Не знаю, от чего… что долго лететь или вообще.       — А сколько лететь?       — Нормально так, да. Сейчас в Шанхай вылет — полтора часа, потом пересадка три с копейками, потом до какого-то ещё города в Китае три часа, и там капец длинная пересадка до самого утра! Зато до Москвы совсем копейки. Время полёта спонсируется временем ожидания.       — День лететь — это очень много.       — Да. Но какие билеты были дешёвые. Сорок туда-обратно, это тоже копейки. Русские люди любят копейки несмотря на то, что их почти не существует.       — Копейки? — уточняю я.       — Вот есть рубль — это целое, а копейки сотые. Когда-то были типа одна копейка, десять, пятьдесят. Они и сейчас есть, но ими никто не пользуется. То есть в приложении банка они есть, но наличку просить такую никто не будет.       — Понятно…       — Ты удивительно много слов понимаешь, стоит сказать. Я удивлена. Правда, вот вообще, это шок.       — Я не всегда тебя понимаю, — признаюсь я.       — А как тогда?       — По контексту. Я не вспомню слов сейчас, но контекст помогал мне понять смысл.       — В целом, это логично. Но всё равно, чтобы понять контекст, тебе нужно знать другие слова. И это круто, прям очень круто.       — Спасибо. Учёба была очень плодотворной и очень сложной.       — Я представляю, — Аня улыбается, — мне Ива говорила, что азбука у японцев слоговая, а у нас буквенная — это раз, а два — способы прочтения. Не говоря о всей мороке, о которой даже не каждый русский догадывается.       — Склонение — это смерть.       — Да! — Аня говорит слишком громко и хлопает себя по губам, но никто не обращает на неё внимание.       Медленно, но экспресс начинает своё движение.       — В общем, изучение языков — это ужас и страх, если нет мотивации.       Я уже и не помню, какой у меня была мотивация. Кроме присутствия Рё. Мне нравилось изучать что-то новое, мне хотелось понять, почему же я не так произношу, где допускаю ошибки, как мне эти ошибки исправить. Я загорался от того, что мне было столько всего не понятно, и я мог это разрешить, открыв книгу, где были непонятные мне буквы. Да, некоторые походили на английские, некоторые даже читались так же, но это был такой новый, такой неизведанный мир, как коробка со старыми игрушками бабушки и дедушки, которые ты нашёл в их чулане. Это вещи бабушки и дедушки, но тех бабушки и дедушки, о которых ты никогда не знал. А можешь узнать, если прикоснёшься, если спросишь, если возьмёшь потёртую кендату с отбитыми краями и подойдёшь к своим родичам. Ты можешь узнать то, о чём никогда и не предполагал узнать.       Это мир за дверьми, о существовании которых ты никогда не догадывался. А о том, что существует множество других миров, кроме твоего собственного, подавно.       Экспресс стремительно разгоняется и оставляет за собой без промедления станцию за станцией.       Время путешествия подходит к концу, моё время с Аней тоже.       Запас в песочных часах истончается.       Аня сидит тихо, подобрав руки, прижав их к груди, и смотрит в окно, на мелькающий город.       У Ани всё будет хорошо. Я это знаю. Потому что она сильный человек, честный, она не боится себя и своих чувств. На линии жизни она далеко впереди меня несмотря на то, что я как бы старше. Это ни о чём не говорит. Это она для меня семпай. Это она меня учит, а я беру от неё самое лучшее. Это я вместе с ней поднимаюсь наверх.       — Как-то холодновато, — говорит Аня и трёт плечи.       — Кондиционер, наверное. — Я поднимаю голову, пытаюсь ощутить потоки ветра, но их нет. В вагоне воздух обездвижен. — Хочешь перекусить?       — А у тебя есть?       — Взял по пути.       Вместе с Аней на станции мы взяли попить, еду я купил в комбини у дома, поэтому задержался.       — Есть несколько онигири: с курицей, тунцом, лотосом; остывшее караагэ, поки, чипсы, шоколад…       — Ты собрался в поход? — совершенно уверенно спрашивает Аня.       — Я не знал, чего бы ты захотела.       Я не могу посмотреть на Аню, а она не спешит с ответом.       — Тогда… давай с чипсов начнём. Самое вкусное вперёд. А потом, что будет правильнее.       Я тяну улыбку и достаю голубую пачку с луком.       — Они такие малышки, — Аня аккуратно тянет середину и раскрывает упаковку, — у нас прям здоровые есть. Чипсы мы обожаем.       — Есть за что.       — Я смотрела, в Японии, получаются разные вкусы есть — свои, а у нас свои.       — А какие у вас есть?       — Ой, ну вот, например, самая жуть была этой зимой — игристое. То есть шампанское. Чипсы со вкусом шампанского. Тот момент, когда все чипсы с полок смели, эти остались. Зато чёрная икра в миг ушла! Ещё было яблоко в карамели — чрезмерно сладкая жуть.       — Интересно даже попробовать.       — Может, если я ещё где-то отыщу пачку, я куплю и тебе перешлю? Ну так, чтобы ты офигел и никогда в жизни не захотел русской еды. — Мы снова смеёмся и заставляем себя быть тише, чем надо.       Поезд нас подавляет, а мы хотим быть больше, чем есть сейчас — в жестяной коробке. Нам нужно море, небо, бесконечные поля.       — Если ты правда их купишь для меня… это будет нечто. — Я даже подходящее слово найти не могу в памяти, чтобы выразить то, что ощущаю при мысли: «Аня будет со мной и в России».       — Они стоят всего сто пятьдесят. Нет, конечно, были золотые времена по сто, но это уже ушедшая эпоха. Не такие большие деньги, учитывая всё то, что ты сделал для меня.       — Я… — мотаю головой, а в Аниных глазах сопротивление, хоть на лице и улыбка: «Только попробуй. Только попробуй, Казухи». — Для меня ты сделала больше. Не знаю, имею ли право просить.       — Если я сама так хочу, то это значит, что я выписала тебе чек, — Аня качает головой и ерошит свои волосы, приводя их в беспорядок, а потом начиная укладывать пальцами. — Чем ты займёшься, после… ну, после того, как я уеду? Ты каждый день со мной провёл, а до этого у тебя была достаточно тихая жизнь, — хихикает она, — а я её испортила.       — Это хорошо, что ты её испортила. А что я буду делать, я ещё не решил. Решу, когда ты улетишь.       — Боишься? — спокойно, без обвинения, без давления, без попыток наставить меня на путь истинный спрашивает она.       Потому что понимает.       — Да. Боюсь, что всё будет как раньше. Но…       — …как раньше уже не будет, — заканчивает Аня. — В одну реку дважды не войти. Никогда. И никогда мы не будем теми же, какими были год назад. Месяц назад. День назад. Даже час назад. Даже если кажется, что всё статично, внутри нас — нет. Бактерии эти, микроэлементы, гормоны, количество всяких клеток. Организм — это постоянно изменяющаяся машина. И ты тоже меняешься, Казухи.       — Жаль, что как в «Покемонах» мы всё равно не будем эволюционировать.       — Пока что, да, для естественных эволюционных прорывов нам нужны десятки тысяч лет эволюции. Уверена, ни один покемон так долго не живёт.       — Надо будет узнать.       Мы совсем забываем о чипсах. Взяли по нескольку и залипли в окно. Там хорошо, солнечно и спокойно. Тихо доедаем пачку, потом я достаю клубничные и черничные поки. Открываем сразу две пачки и перемешиваем их, наугад вытягивая и предполагая, какая будет. Мне достаются почти все клубничные.       — Этот цвет хорошо сочетается с твоей кожей, — шутит Аня, держа палочку поки как сигарету.       — А тебе идёт черника. — Что тоже правда.       Мы достаём прихваченные из автомата спортивные напитки и заглушаем сладость шоколада сладостью ароматизатора.       — Всё слипнется, — шепчет заупокойно Аня.       — Ты имеешь в виду, что наступило время для онигири?       — А чем чёрт не шутит?       В пакете из комбини собираются одни обёртки, которые мне, скорее всего, придётся везти домой. Не знаю, как чувствовала себя Аня, когда говорила про русские мусорки, но, должно быть, она имела в виду, когда говорила, что ей их очень не хватает: взял и выбросил, и ни о какой сортировке не думает.       На редких остановках заходят редкие люди — очень многие уже сели в Киото. Время между мной и Аней сокращается. Хочется найти ещё одну пустую тему, которую мы разделим между собой, но я останавливаю себя. Не нужно тратить драгоценное время на пустое, пусть оно будет настоящим, но молчаливым.       Аня зевает, потягивается, хмурится и на мгновение её эмоции теряются для меня, растворяются как пена у берега. Потом Аня собирается, и я снова вижу её чёткий образ.       Последним приятным моментом поездки на экспрессе для Ани становится пересечение залива по мосту. Кансай расположен на искусственном острове. То есть это аэропорт на воде. Разве не фантастично? Кажется, одна ошибка пилота, и вместо посадочной полосы все пассажиры оказываются в солёном море.       Аня снимает видео, стальные конструкции, синюю гладь, яркие отблески. А потом оживает, полошится, открывает фронтальную камеру и прижимается ко мне.       — Ты же не против фотографии? — Её палец замирает над кружком, а я застываю муссом в том месте, где меня касается Аня. Я остался без левой руки, до самого плеча. И я вижу, какой у меня испуганный вид на камере.       Ужасно неловкий, разваливающийся по частям, неготовый ни к чему в этом мире.       Только остаётся что надеть улыбку и сказать:       — Я не против.       Мы вместе смотрим в маленький глазик камеры, и она фиксирует этот наш момент в килобайтах на карте памяти.       Машинист говорит, что мы прибываем на станцию. С Аней мы выходим последними, чтобы без спешки достать чемодан. Поскольку я беру его первым, я его и несу.       — Ничего в этой Японии женщине нельзя сделать, — снова бурчит Аня и качает головой.       Кто бы ещё жаловался, что ему не дали тащить его собственную поклажу?       А поклажа не самая лёгкая. Сколько тут? Двадцать килограммов? Двадцать пять? Ощутимый вес даже для меня.       Аня браво идёт на шаг впереди, осматривается, делает последние фотографии, как в первый день нашей встречи.       Сначала мы ищем банк для обмена валюты. Аня меняет йены на доллары. Немного оставляет себе, как сувениры, и если что-то захочется купить уже в зоне вылета. Остальное для Китая.       — Ты очень продуманная…       — Это Ива! — кивает Аня. — Она в каких только ситуациях не была. Говорит, там в Китае обменники прямо в зоне вылета есть, обменял себе, купил поесть, если пересадка долгая и ты не мученик голода и жажды.       — Кажется, Ива должна издать свою книгу о путешествиях.       — Я говорю, напиши курс и продавай его: «Как путешествовать без проблем». Ну маст хэв! Всем пригодится. Может быть, это будет только: «Как путешествовать без проблем по Японии», но тоже надо!       — А если я попрошу, она напишет мне такой курс для путешествия по России?       — А такой и я тебе могу написать. — У Ани горят глаза. Он хочет это сделать.       — Это правда. Зачем мне обращаться к Иве, когда есть ты.       Я улыбаюсь смущённо, а Аню мои слова радуют.       Да, она есть.       Она есть и будет, даже если в России. Даже если очень далеко, в шесть часов разницы. Она будет. Но не всегда всё так просто, да?       Люди любят себе придумывать проблемы.       Как говорил Натсу, надо было купить цветы, и Аня бы всё поняла. Я бы не стал просто так дарить ей цветы, это не по-дружески.       Мы находим себе место около окна, где можно посидеть перед началось чек-ина. Стойки регистрации ещё не обозначены. Остаётся ждать.       Томительно долго ждать, когда Аня встанет на регистрацию, получит талоны и уйдёт.       Мне нужно будет постараться найти выход. Я не уверен, что знаю, где он. Я не уверен, что готов буду уйти, когда уйдёт Аня. Кажется, я вернусь на это место и буду сидеть. Хотелось бы сказать: «До самого закрытия», но аэропорт круглосуточный. Я бы сидел и сидел, пока бы Натсу не заявился в аэропорт и не взял руку, чтобы дотащить до дома.       Я не думал, что расставаться — это так страшно.       Будто вместе с временем, что мы провели, у меня вырывают кусок сердца. Если не всё сердце.       Когда ушёл Рё, всё было иначе: это случилось резко, непреднамеренно и жестоко. Больно было везде, а сейчас время тянется, и операция решила задержаться.       Я прижимаюсь щекой к плечу, смотрю на людей, которые собираются в путешествие или возвращаются домой: кто-то один, кто-то с друзьями, кто-то с любимыми — парнем, девушкой, целой семьёй.       Я натужно сглатываю и слышу, как громко получилось. Громче, чем галдит весь аэропорт. Руки у меня промёрзли до мяса, а ноги шарят по полу. Пройтись что ли? Не могу. Страшно. Плохо. И правда, живот крутит, наматывает.       — Казухи, тебе плохо? — Аня кладёт свою ладонь на моё плечо, и я с тяжестью смотрю на неё.       Знаю, говорить бессмысленно. Мы расстаёмся. И почему? Почему всего неделя? Почему она не переведённая студентка? Или не решила пожить в Японии? Почему всего семь дней, последний из которых заканчивается через пару часов?       И почему так сильно можно привязаться к человеку, если прошло так мало времени?       — Аня… — найти слова я могу, а вот найти для этого подходящее чувство — нет. — Я хочу тебе… сказать кое-что. — Она кивает. Для неё это ничего важного. Мы постоянно что-то говорили. И это точно такое же. — Ты мне нравишься. — Да, без всяких вступлений, прямо в лоб. Я прикладываю ладони к лицу. — Правда, очень нравишься. Не как друг. Для меня ты… для меня ты кто-то, кто неожиданно появился в жизни и изменил её. Всю. Перевернул. Даже если кажется, что это не так. Потому что… я до этого стоял на месте. Внутри, может быть, я менялся, но снаружи всё было одно. А когда появилась ты… ты помогла мне сделать шаг. И ещё один. И третий, и четвёртый. И вот я уже иду, что я думаю, что я пойду даже тогда, когда тебя не будет. Но я боюсь, что ты забудешь обо мне… Я не могу дать тебе того, что ты можешь дать мне. Это кажется, нечестным: пользоваться твоей добротой. Ты такая сильная, добрая, честная, а я только вылез из тени… и… — Я делаю глубокий вдох и смотрю на Аню, а она плачет.       Почему она плачет?       — Аня? Извини. Я знаю, что не должен был этого говорить, надо было молчать… — Но Аня качает головой и злится. И продолжает плакать.       — Я не сильная, Казухи. И никогда ей не была. Не говори так.       — Аня… — Я сам берусь тронуть её за плечо, а Аня стирает слёзы.       — Я не такая, — она улыбается с усилием, — я тоже только… только-только вылезла из тени, Казухи. — Новая слезинка катится на губу, и Аня её слизывает. — Я же такая злая постоянно, как я могу быть доброй? — хмыкает она.       — Ты не злая, ты просто реагируешь на людей.       — И тебе такое нравится?       — Но я ведь всё знаю, — понимаю, что может не стоит, но мягко обхватываю Анино плечо, — какая ты.       — И всё-таки не совсем такая. — Аня бросает взгляд на телевизоры без информации, и мне кажется, что я её теряю, несмотря на то что она рядом здесь и я её держу. — Ты мне тоже нравишься, Казухи.       Я оторопеваю, а Аня вытирает слёзы и шмыгает носом.       — Ты имеешь в виду, как друг?       — Ну ты чего, — ухмыляется она, и я понимаю: зря так сказал, — ты нравишься мне так, как тебе нравлюсь я, вот и всё. — Она кладёт свою горячую руку на мои ледяные пальцы.       Секунда, две, и слёзы снова берут своё — Аня опускает голову, а я хватаю её руку, чтобы не отпустить, чтобы показать, что я рядом, даже если я такой: неидеальный, кривой, изломанный своими прошлыми ошибками, бывшими одноклассниками.       Аня утыкается в моё плечо и рыдает в голос, а я прижимаю её к себе и шепчу японское: «Дайдзёбу», поглаживая по лопаткам через кожаную куртку. Аня посмеивается, говорит, что всё прекрасно понимает. А я сам знаю, что выбрал не лучшее слово, но я так хочу, чтобы у Ани было всё лучшее и плакала она только от пронзительной игры уличного музыканта. Мы так и сидим, пока слёзы её не кончаются. А когда кончаются, Аня немного переворачивается и ложится на меня, а я служу и опорой, и поддержкой, и человеческим креслом.       — Ты не против? — спрашивает Аня, обнимая меня.       — Нет. — Я прижимаюсь щекой к её волосам. — Ты в порядке?       — В целом да, надо было прорыдаться.       — Из-за чего?..       — Наверное, из-за кого.       — Из-за меня? — пугаюсь наперёд — успел же что-то сделать.       — Нет, — хохочет Аня и шмыгает влажным носом, — тут всё так сложно и долго рассказывать, но у нас часа полтора ещё есть, да?       Я достаю телефон и проверяю — да, есть.       — Ты сказал, что я сильная, но… я не всегда была такой. И вообще началось это не так давно. И… — Аня крепче прижимается ко мне. — Сложная фигня. Я говорила про знакомого, помнишь? Женя. Ну, если не помнишь, ладно. В общем, это мой бывший. Мы с ним года два встречались, и более-менее нормально всё было. Нормально, потому что я всё делала нормально. А это бесит, когда ты делаешь нормально, а другие нет. — Я слышу в Анином голосе припрятанную злость. — Я росла ребёнком, который никогда не проявлял агрессию, и защищать себя не научилась. Я считала, что компромисс — это выход из всех ситуаций, а ещё — что я могу уступить, не обломиться. И вот уступала, уступала. И в отношениях с Женей тоже уступала, а потом поняла, что он никогда толком не уступает, и когда сказала ему об этом начал гон: чё я придумываю. Ну да, он же всегда получает, что хочет, а я обламываюсь. — Аня раздражённо и устало говорит мне в ключицу, а её сердце колотится мне в живот. — Я не против уступать, если кто-то потом уступит мне, а не пользуется этим. Ну и началось короче, ссоры постоянные эти, крики, даже посуду побили. А потом у меня как перемкнуло, и я сказала, хватит. Хватит вообще всё. Толкнул меня — следи за собой, мешаешь окружающим — тоже замечание получишь. Агрессия будто из всех щелей попёрла, контролировать её невозможно… Но даже так, всё равно кажется, что так лучше… Потому что так мне не обламывается. Но мне всё равно страшно, что я попаду в конфликт, что меня всё равно будут обвинять, что я стою за себя. Но при этом не стоять я уже не могу. Иначе зачем? Я прошла через слишком многое.       — Поэтому я и говорю, что ты сильная. Ты можешь защитить себя.       — А ты ещё просто не нашёл свой способ. Ты тоже сильный. Ты ведь тоже себя защитил.       — Но своего друга нет.       — Если ты защитишь своего друга, а себя — нет, это не считается. Это глупая и не стоящая того жертва.       — Да, наверное.       Аня поворачивает голову, её нос утыкается мне в шею, но мы всё равно не видим друг друга.       — Ты тёплый, Казухи.       — Ты тоже, Аня.       — Осталась бы так лежать ещё неделю.       — Тебе лететь в Россию целый день…       — Это самое ужасное…       — А что мы будем делать?       — С чем?       — С тем, что мы нравимся друг другу?       — А что ты хочешь?       Если бы я знал, я бы признался раньше.       — А у тебя есть какие-то идеи?       Аня отрывается от меня и берёт моё лицо в свои руки.       — Говорят отношения на расстоянии ужасная вещь, но у меня такой ещё не было.       — У меня… тоже. — Гордости говорить, что отношений у меня не было вообще, нет.       — Тогда попробуем?       — Да. Страшно неудобно, но да.       — Супер. — Аня опускает руки, но я думаю, куда, и сам беру их, возвращаю на место, а потом смотрю в её серые глаза — чистые, проникновенные, спокойные.       Меня так тянет к ним. К ней. И да, я делаю это: смотрю то ей в глаза, то на её губы, и она то же самое, а потом смеётся надо мной, и мы тянемся друг другу. Крошечное расстояние исчезает за секунды и наши губы касаются друг друга. Мои сухие до невозможности, а у Ани влажные и солёные.       Моё сердце заходится непоправимо быстро. И как его остановить? А если вообще не остановится? И вместе с наплывом кислорода я чувствую головокружение.       Я сжимаю Анины руки, пытаюсь не напирать, но напирает Аня, и мы чуть не падаем на пол, я удерживаю нас, распалённых и разгорячённых.       Так и говорят: молодость ударила, а мы были в самом её соку. Живые и счастливые.       До начала чек-ина сидим, взявшись за руки. Аня чистит галерею от повторяющихся снимков, иногда припадает к моему плечу, иногда улыбается без причины, а потом доходит до фотографии и знакомо вздыхает.       Я смотрю, а на фотографии парень в очках, чёрной футболке с уверенной улыбкой.       — Это Женя? — «Ж» никогда не давалась мне просто.       — Ага, он самый. До сих пор сил не хватило удалить.       — А ты хочешь?       — Не то чтобы хочу, но сейчас воспоминания с ним приносят мне больше горя, чем радости, но, — Аня тыкает на значок корзины, и с подтверждением фотография улетает в корзину, — у меня есть другие воспоминания, куда лучше. — Аня быстро находит фотографии сакуры и в ней мы.       — Если ты захочешь, ты всегда можешь вернуть его из корзины.       — Да. Но у меня есть вредная привычка чистить это место, — почти злорадно смеётся она.       — Жене не повезло.       — Сам виноват, — жмёт плечами Аня. — Придётся принять поражение. — Она переминает наши пальцы, а потом просится на колени.       Я вытягиваю ноги, и Аня ложится.       — Вот поэтому мне и не хотелось уезжать, — говорит она. Я смотрю на неё сверху вниз. — Ну я говорила, что не хочу, вот поэтому.       — Из-за Жени?       — Из-за того, что мы расстанемся.       — А… а! — и это звучит чуть не на весь край аэропорта.       И именно это заставляет меня задуматься. Задуматься очень и очень хорошо: если Аня хандрила, потому что расставалась со мной, то все те разы, когда она была близко ко мне, что-то значили? Или нет? Когда это началось?       — Аня? — Я смотрю на неё, а сам дрожу от нетерпения и страха.       — Что такое?       — Когда ты поняла, что я тебе нравлюсь?       — Да без понятия, как-то само собой вышло, — спокойно говорит она.       Это вообще не ответ!       — Аня…       — О, регистрация открылась.       На табло высветилось время чек-ина в Шанхай. Пришлось вставать, собирать раскинутые вещи и идти до окон регистрации.       — И всё-таки…       — Знаешь, Казухи, любовь, она как ветер, приходит незаметно.       Откуда только такая лиричность взялась?       — Я понял тебя. — А Аня от души хохочет.       — Ну через пару деньков! Почти сразу! Не обижайся!       — Я не обижаюсь.       — А чего губы надул?       — Я не дул губ.       — Ну а то. — Аня достаёт телефон и фотографирует. — Вот, смотри.       Я не могу пойти против фактов, губы надуты. Так я себя и Натсу ведём, стоит сказать.       До регистрации мы добираемся быстро, но то, что мы видим, повергает нас в шок: бессовестно длинная очередь, и почти из одних китайцев.       — Ну так и Шанхай… Я так же из Москвы летела — лютая дичь. Китайцы любят путешествовать. Эт конечно здорово. Может, они курсы продают? — задумывается Аня. — Но китайский для меня куда более непонятный язык, чем японский даже. Только «се-се» знаю и «нихао». На этом мои познания заканчиваются. А вот ты, Казухи, как мой парень, научишь меня всему, да?       От «мой парень» даже не по себе становится. Когда я успел им стать? То есть уже? Прямо уже? Сегодня? Больше трёх часов назад ещё ничего не было!       — Казухи? Приём, Земля вызывает. — Она трогает меня за щёку. — Вот это пробки выбило…       — Ты слишком легко говоришь о таких вещах.       — Об обучении языком? Так ты русский знаешь.       — Аня-я, — стенаю я, а она смеётся тихо.       — Ты можешь говорить «моя девушка», что в этом такого?       — Я ещё не примирился с этой мыслью, понимаешь? Я думал, что сегодня всё. Конец. The end, — говорю коряво по-английски. — А ты говоришь, что я тебе нравлюсь так же, как ты мне. Я не был к этому готов!       — Будто я была готова, не перекидывай ответственность.       Что сказать, тут она тоже права. Я решил облегчить груз своих чувств, предполагая отказ.       — Только послушай их, — слышу я со стороны, и мы с Аней оборачиваемся.       Взрослые женщины впереди обсуждают нас. Хихикают и машут руками, Аня машет им тоже, а мне шепчет:       — Вообще-то не их дело, да?       — Да, — полностью соглашаюсь.       — Если тебе неприятно, я не буду говорить ни парень, ни бойфренд, ни какое-там-слово-есть-на-японском.       — Мне просто привыкнуть надо… не сразу. Эт-то… я же говорил, ты можешь, а я нет.       Аня замирает на секунду, а потом быстро хлопает.       — Да, я поняла. Извини. Лечу впереди самолёта. Ты прав. Думаю, когда я прилечу и мы спишемся, будет более всё ясно?       — Да, — включаюсь я. — Мне просто… я… ты поняла.       — Ага, — Аня склоняет голову. — Я немного разошлась от радости, что у нас с тобой всё взаимно, и ну и всё: ловите эту крышу, а то она убежит.       — Скажешь такое, что мне потом разбираться надо.       Аня довольна.       Очередь идёт в темпе. Меньше часа, и Аня получает посадочный талон. Она хочет побыть со мной, но я вовремя показываю ей новую очередь — в пункт досмотра.       — Господи, — стонет она загробным голосом. — Почему она такая огромная?       — Поток большой, а аэропорт маленький.       — Пипец. Давай ты со мной постоишь, а потом выйдешь перед сканом?       — Хорошо.       Несмотря на суровый вид, очередь двигается живо, Аня смотрит на неё, как на разъярённого зверя, в схватку с которым вступать не готова. Постоянно кто-то что-то говорит, работники направляют людей, которые ещё и между собой перебрасываются фразами, а нам совсем не хватает момента. Одного маленького момента, только обнять друг друга и остаётся.       — Я тебе напишу, как буду, и вообще буду писать, пока не взлечу, симка-то работает.       — Отлично.       — В Китае тоже постараюсь. И ещё… блин, уже очередь. А, чёрт!       Мне говорят отойти, а Аня быстро поворачивается и чмокает меня в губы, машет одной рукой, а второй уже прикладывает к скану посадочный талон. Я стою в стороне, кто-то отталкивает, а мне как-то и всё равно.       Слежу за Аней, за её чёрной кожанкой, которую мне никак не потерять из виду, и Ане меня никак не потерять.       Прежде, чем скрыться за дверьми, она отсылает мне воздушный поцелуй, а я делаю вид, что ловлю его.