Глава 15

— Алиса… Я не успела ничего сделать, как его голос вновь прозвучал, но теперь он был другим — властным, беспощадным и устрашающим. Он произнес мое имя не просто как обычное слово, а как приговор. «Алиса», — его голос прошел по коже, словно ледяной нож. Он не спрашивал, не вел диалог, он просто знал. И в этом было что-то страшное — полное контроля, полной уверенности в том, что я не смогу сбежать. Сердце колотилось как ошалелое, дыхание предательски сбилось. Я не могла пошевелиться, не могла понять, что происходит. Все тело застыло, и я ощутила, как его холодный взгляд проникал в меня, заставляя замереть в страхе. Вадик с позывным Гоголь пересек рубеж сорока лет. Он обладал плотным телосложением, которое выдавало силу и уверенность в каждом движении. Рост был средний, но, несмотря на это, он создавал ощущение, что занимал все пространство вокруг. Казалось, он мог одним движением растоптать все сомнения и страхи, не напрягаясь. Лицо было тяжелым, как маска, не выказывающее ни радости, ни сожалений. Взгляд... Тот взгляд был омерзительным и устрашающим одновременно, как будто он смотрел сквозь меня, видя все, что скрыто, все слабости и самые темные уголки. Глаза холодные и безжалостные, казались бескрайними пустынями с зыбучими песками, куда не хотелось заглядывать. Его волосы, чуть длиннее средней длины, были аккуратно зализаны назад, что придавало его облику еще больше жесткости. Они были черные, как смола, гладкие и густые, почти липкие. Блестели на свету и создавали ощущение неотвратимости и скрытой угрозы. Все в нем было выверено и подчеркнуто — каждое движение, холодный и безжалостный взгляд, как сталь твердый и невыразительный. В таком его взгляде не было эмоций, лишь отчужденность и контроль. Взгляд его производил впечатление, будто перед тобой стоял не человек, а бессердечная машина, способная на все ради своей цели.  Я все еще не могла поверить, что передо мной стоял Вадик — правая рука мафиозной группировки «Братья Химера». От одного упоминания которой меня начинало не на шутку потряхивать. Позади него на подхвате стоял салага лет двадцати, уверенно удерживающий внушительную винтовку, перекинутую через плечо.  Гоголь был одет в одежду, напоминавшую современную военную полевую форму, но с некоторыми изменениями. На нем сидели крепкие, слегка обтягивающие брюки цвета хаки, с карманами, расположенными по бокам, как у военной формы, но их застежки были скрытыми, что придавало более чистый, аккуратный вид. На нем была простая черная футболка, а обувь — прочные, но не громоздкие ботинки, которые напоминали милитари, но с гладкой кожаной отделкой и без лишних металлических элементов. Но главное, что привлекало внимание, — это небольшая черная нашивка, прикрепленная к футболке на уровне сердца. На ней было изображено огнедышащее чудовище, чья голова и шея напоминали льва — грозные, с раскрытой пастью, готовой извергнуть пламя. Туловище было похожим на тело козы, с мускулистыми, изогнутыми линиями, а хвост превращался в змею, извивающуюся в воздухе, создавая ощущение движения и угрозы. Все эти элементы, выполненные в устрашающем черном цвете, контрастировали с белоснежной окантовкой нашивки, подчеркивая символику и агрессивность. — Давно не виделись. Надо же, птичка сама залетела в клетку, — многозначительно произнес Вадик, и его правая ладонь плавно легла на кожаную кобуру с пистолетом.  Его хриплый надтреснутый голос звучал так, будто каждый его звук проходил через горло, заполненное песком и шершавым холодом. Он был низким, с еле сдерживаемым кашлем, будто он только что проснулся после долгой болезни. Каждый его слог отдавался неприятным шорохом, будто голос не мог полностью раскрыться, словно его что-то сдерживало. В нем было что-то жесткое и негладкое, как старое дерево, потрескавшееся от беспощадного времени. Он не был ровным, иногда дрожал, словно скрип металла или скрежет костей. Голос был тяжелым и вязким, в нем ощущалась скрытая угроза, словно за ним стоял кто-то, готовый вот-вот вырваться наружу. Когда он говорил, казалось, что каждое слово, каждое его произнесенное «да» или «нет» тянулось в воздухе, как тяжелое свинцовое облако.  Гнетущее молчание висело в воздухе, словно туман, в котором было трудно дышать. Ребята стояли, почти не двигаясь, с напряженными лицами, будто каждый из них ощущал, как холодная волна страха накатывала с каждой секундой. Воздух был наполнен невидимой тревогой, словно что-то должно было произойти, но никто не знал, что именно. Нервозность ощущалась в каждом взгляде, в каждом движении, даже в том, как Амир неосознанно постукивал пальцами по руке и пытался вымолвить что-то, но слова не приходили. Настойчивая и удушающая тишина, она беспощадно сжимала пространство вокруг. Каждый был сам по себе, но все равно ощущал, как общий страх тянул за собой. Время тянулось медленно, а внутри разгоралось чувство беспомощности, как будто нельзя было двигаться или говорить — все замерло. Стас напряженно сжал кулаки, а Богдан недоуменно наклонил голову, будто пытаясь отогнать невыносимое напряжение. Макса все еще не было с нами, что пугало еще больше. Но гнетущее молчание продолжалось, с каждым мгновением становясь все более тяжелым и вязким, как невидимая пелена. И в том молчании скрывалась не только тревога, но и ощущение неизбежности, которое заставляло сердце болезненно сжиматься от страха. Когда молчать стало невыносимо, я распахнула губы и облизала их. Но слова слетели далеко не сразу.  — Не трогай их. Они ни в чем не виноваты.  Мой голос вышел хриплым и сдавленным, но в нем прозвучала непривычная для меня решимость. Ребята столкнулись с Химера по моей вине, и только я была за них в ответе. Едва могла дышать, каждый вдох отдавался болью. Но, несмотря на это, смогла проговорить твердо, стараясь, чтобы слова не предали меня. Я заставила себя говорить, даже когда в груди все сжималось от страха. На лице Вадика заиграла недоуменная улыбка, а затем напряжение вокруг разрезал его театральный искусственный смех. Он был сухим, как треснувшая кора, без малейшего тепла. Его смех не звучал искренне, скорее напоминал пустой, наигранный звук. Каждое «ха-ха» было сдержанным и почти механическим. — Почему ты представляешь меня перед своими друзьями не в лучшем свете? — снова ледяное «ха-ха». — Я что, зверь какой? Да, ты самый настоящий зверь, садист, больной ублюдок, — хотела прокричать я, но вместо этого крепко сжала челюсть, чтобы не нарваться на еще бóльшие проблемы.  — Ребенок не со мной, — коротко отчеканила я, не ходя вокруг да около.  — Неужели ты думаешь, что меня интересует только ребенок? — тошнотворно усмехнулся Гоголь. Медленным шагом он пересек ручей, его ботинки раздражающе громко хлюпали по воде. И спустя мгновение оказался всего в трех шагах от меня. Меня начало не на шутку потряхивать. — Может, мне интересно, как у тебя дела? Как вы тут обосновались? Кстати, классные платья на вас… Не против выпить чашечку кофе? Обкашляем пару вопросов… Он мерзко и неестественно улыбнулся, и нелицеприятный шрам на его лице сморщился, еще больше изуродовав улыбку. Рваный шрам на щеке Вадика был несимметричным и неровным, пересекал мягкую линию лица, оставив за собой тонкую, но заметную полоску, немного потемневшую от времени. Грубые края рубца были слегка приподняты, и кожа вокруг потеряла свою мягкость, став тусклой и сдержанной. Этот отвратительный след на коже далеко не украшал его лицо. В отличие от мелких и едва заметных шрамов на мужских лицах, которые в зависимости от различных преломлений  света могут казаться почти невидимыми.   Взгляд упал на его прилизанные черные как смоль волосы. Вблизи они казались еще более блестящими и сальными, на веки вечные пропахшие тяжелым крепким табаком. Не могла понять от чего меня мутило больше: от панического страха, ведь я знала, на что был способен этот человек, или же от его отталкивающего вида.  — Я пойду при условии… что ты не тронешь их, — проговорила быстро и четко, стараясь скрыть дрожь в голосе.  — Тебе повезло, Лисенок. Сегодня мои планы совпадают с твоим условием, — с притворной веселостью ответил Гоголь, многозначительно подняв указательный палец, под ногтем которого скопилась внушительная грязь. А меня передернуло от того, как он назвал меня.  — Но в следующий раз так не повезет.  — Блонди, ты серьезно пойдешь с этим типом?! — недоуменно отозвался Стас, осторожно подойдя ко мне.  — Не переживай, красавчик, я ее и пальцем не трону, — отозвался мафиози, с неподдельным интересом оглядев Воскресенского.  А после взглянул на меня оценивающим омерзительным взглядом и неожиданно схватил за подбородок. Его шершавые как наждачка пальцы скользнули по коже, а в нос ударил неприятный запах пороха. От неожиданности я громко втянула воздух, испуганно распахнула глаза и нервно дернулась.  — У меня приказ доставить эту милую мордашку в место назначения, — хриплым басом сообщил Вадик, и его половинчатая улыбка снова изуродовала шрам.  Я знала, что братья Химера имеют власть в определенных кругах и структурах. Но даже и не подозревала, что они смогут обойти пограничников и пробиться через закрытые границы в военное время. — Убери от нее руки! — громко возмутился Стас, шагнув вперед. — Полегче, брат, — произнес мафиози, всплеснув руками. — А ты времени зря не теряешь, Лисенок… Игнат будет в бешенстве, когда узнает, что ты себе тут хахаля успела завести.  — Мне плевать, что он подумает, — грубо бросила я, просверлив его взглядом.  — Ассаламу алейкум, уважаемый, — вмешался Амир, но по-прежнему остался стоять возле сидячей на земле Амины. — А что здесь происходит? Почему вы хотите забрать Алису? Гоголь коротко усмехнулся, почесав едва выпиравшую темную щетину.  — Че за Шапито у вас тут собралось…  — Что за Шапито еще? Ты имеешь что-то против моей нации? — возмутился узбек, шагнув в нашу сторону. — А ты… ты сам кто такой будешь? — Амир, не надо, — предупредила я, предвкушая проблемы.  Я испуганно покосилась на Вадика. Он натянуто и нервно улыбнулся, но спустя мгновение, словно настоящий психопат, крепко сжал челюсть и схватился за пистолет в поясной кобуре. За считанные секунды он снял оружие с предохранителя и подлетел к узбеку со скоростью птеродактиля, приставив дуло пистолета к нижней части его подбородка. Тот приподнял голову, нервно сглотнул и согнул руки в локтях.  — Слышь, ты, обезьяна. Я таких как ты, черножопых, терпеть не могу. Поэтому еще хоть слово вякнешь, я от тебя живого места не оставлю. Усек? — сквозь зубы угрожающе процедил мафиози.  Амир активно закивал, испуганно поджав губы.  — То-то же… — удовлетворенно произнес Вадик и убрал оружие так же молниеносно, как и достал. — А кто это у нас тут прячется? Голос мужчины вдруг стал на тон выше, словно он обращался к слепому беззащитному котенку. Взгляд его упал в сторону испуганной Амины, которая пряталась за спиной ошарашенного Богдана. Гоголь подошел к ней медленно и осторожно, с нездоровым и жадным интересом разглядывая милое личико молодой девушки. Она смущенно, но в большей степени испуганно, опустила большие карие глаза, и поджала тонкие бледные губы, а ее темные брови тревожно сошлись на переносице. В какой-то момент показалось, что она дрожит.  — Зачем прятаться такой красоте? — повторил мафиози все тем же наигранно-приторным голосом, ему не свойственным. — Гюльчатай, открой личико… Ну же, подними глазки… Я напряглась, сжав челюсть, и в этот момент мафиози легонько прикоснулся к кончику подбородка Амины, слегка приподняв его. Та задрожала от страха, но все же взглянула в темно-карие, почти черные глаза убийцы. По ее щекам скатились первые слезы, и я не выдержала, подбежав к ним быстрым шагом.  — Не нужно… не трогай ее… пожалуйста, — пискнула я. — Пожалуйста, Вадик! Мой голос дрогнул, в нем не было прежней уверенности. Стас в тот момент подошел ко мне, и наши плечи соприкоснулись. Мы переглянулись обеспокоенно: его глаза были как хмурое море в безбрежной дали, тихо меняющее цвет в зависимости от настроения. Он выглядел напряженным, но из-за всех сил старался не выдавать беспокойство. Его теплая шероховатая ладонь молча отыскала мою и крепко сжала в качестве немой поддержки. — Не мешай, Алиса. Вечно ты все портишь, — отмахнулся Гоголь, даже не взглянув на меня. Он продолжал удерживать подбородок Амины, но не так грубо, как мой. Словно прикоснулся к хрупкой вазе и боялся разбить ее одним лишь прикосновением. — Зачем тебе этот ужасный платок? Он не идет тебе. Не стоит прятать такую красоту.  Едва мужчина притронулся к платку на голове девушки, Амир испуганно выкрикнул: — Не смей, шайтан! Да покарает тебя Аллах! Вадик даже не обернулся на проклятия узбека, полностью увлеченный завернутым платком вокруг головы Амины. Спустя минуту ему все же удалось освободить волосы девушки, обнажив их всему миру. Амина стояла испуганно, не смея шелохнуться. Лишь мельком потрогала темные густые волосы, собранные в низкий пучок, словно ощутила себя обнаженной. В ее больших карих глазах застыли слезы страха, а тонкие губы с подбородком неистово дрожали.  — Теперь я обязан жениться на тебе. Так по-вашему? — с гордой усмешкой спросил Гоголь, зажав в кулаке белоснежный платок с красными языческими узорами. — А впрочем, мне плевать. Ты все равно останешься со мной.  — Так нельзя! Что ты творишь? Побойся Аллаха! — нервно воскликнул Амир, подбежав к сестре своей жены. — Амина сосватана в другую семью!  — Заткнись! — прорычал Вадик, грубо бросив в узбека платок девушки, тот сразу же аккуратно подхватил его, словно то был платок его родной дочери. — Забыл, как я тебе пушку к глотке подставил? Я вырвала руку из ладони Стаса и закрыла беззащитную Амину своей спиной. Бедняжка тряслась от ужаса, словно ее лихорадило.  — Я не пойду с тобой, если ты возьмешь Амину, — смело заявила я, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе.  — Не слишком ли много на себя берешь? — раздраженно процедил мафиози, грозно нахмурившись. — Вы начинаете меня бесить. А ты знаешь, что будет, если вывести меня из себя… Он был прав. Я знала об этом не понаслышке. Последний раз у меня на глазах он зарезал двоих ни в чем неповинных прохожих мужчин. Одного мне удалось спасти, а вот второго… — Я знаю, что ваш босс хочет предложить мне. Знаю, для чего нужна вам, и ты не ослушаешься его приказа, — заявила я уже решительнее.  — Ты права, — притворно согласился он, наседая на меня. Мне пришлось пятиться назад, не глядя на препятствия на пути в виде камней и веток. — Но я могу с силой заставить тебя идти со мной. Забыла на что я способен? От чего ты бежала? Думала в другой стране мы не достанем тебя? — Я не…  Прикрыла глаза на мгновение, нервно сглотнув накопившуюся слюну. Руки задрожали пуще прежнего и заледенели даже в такой знойный день. Спиной натолкнулась на очередной ствол дерева и крепко вжалась, наблюдая, как Вадик угрожающе навис надо мною. Я стояла перед ним, как в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от его лица. Его глаза — черные, словно бездонные пропасти, в которых не было ни жалости, ни милосердия. Они жгли меня, проникая в самую душу, вытягивая последние остатки смелости. Каждое его движение, каждый взгляд вызывал холодный, неистовый страх. Его лицо было изрезано морщинами, словно карта, ведущая в неизведанное, полное угроз и боли.  Я ощущала его ярость, как пламя, которое вот-вот поглотит меня. Это не было просто гневом — это было нечто большее, что исходило от него, как волна, готовая смести все на своем пути. Страх сковал меня, заставив каждую клеточку тела заледенеть, а воздух стал тяжелым и нечеловеческим. От него пахло потом, тяжелым, горьким, будто этот запах впитался в саму его кожу. Он был первобытным, и одновременно зловещим, как тяжелый дождь, что идет после долгой засухи. Но вместе с этим, от него тянуло крепкими сигаретами — едким, угрюмым дымом, словно его дыхание было пропитано злом, что исходило от огня. Пахло табаком, но не сладким, а насыщенно горьким, старым, оставившим на коже запах, который не выветривается, даже если об этом забыть. В какой-то момент его мясистая потная ладонь с древними мозолями обвила рукоять ножа, словно дикая лоза. Холодное беспощадное лезвие вдруг оказалось в сантиметре от моей скулы. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться, но дрожь во всем теле предательски выдавала меня. Изогнутый блестящий клинок был гладким, острым и безжалостно точным. Вадик со злорадной сардонической ухмылкой провел бесцветную линию кончиком лезвия от моей брови до подбородка. Прикосновение холодного оружия было едва ощутимым, почти щекотливым. Но от страха казалось, что он вот-вот проткнет мне кожу и оставит на лице точно такой же уродливый и рваный шрам, как когда-то оставили ему.  — Ты всегда была такой… — медленно прохрипел он мне в лицо. В нос ударил неприятный запах изо рта, который невозможно описать словами — галитоз. — До жути боишься, но ни разу не пискнешь, не заплачешь, не начнешь молить о пощаде… Раздался одиночный выстрел.  Я вздрогнула от неожиданности, а Кира и Амина испуганно вскрикнули, прячась за спинами мужчин. А после уловила, как салага, сопровождающий мафиози, вдруг дернулся и мгновенно упал на землю. Ему выстрелили в голову, но крови было меньше обычного. В тот же самый момент Стас со спины набросился на Вадика, едва тот успел оглянуться на выстрел. Мафиози яростно зарычал, пытаясь снять со спины Воскресенского, и одновременно размахивая ножом в разные стороны, как ошалелый.  Из-за кустов вышел Макс, наставляя пневматический пистолет в сторону Гоголя. Стало понятно, что это он выстрелил в того бедолагу. Пройдя мимо обезвреженного парнишки лет двадцати, Янковский хладнокровно забрал снайперскую винтовку. А я гадала смог ли он убить его с того расстояния. Но, судя по тому, что Макс стрелял в прямо голову, его это не особо волновало… Янковский сделал все так быстро, словно проделывал это тысячу раз. Но в тот момент вряд ли кто-то задумался об этом. Всем хотелось поскорее убежать, пока на звуки выстрелов не прибежали остальные. Янковский сделал все так быстро, словно проделывал это тысячу раз.  Мой взгляд задержался на нем, и я ощутила, как холодная волна тревоги захлестнула меня. Его глаза были полны решимости, в них не было ни капли сострадания — только твердость и ясность. Я замерла, не в силах отвести взгляд, впервые видя его таким. Внутри переполняли противоречивые чувства: не знала, переживать ли за его жизнь, или за те последствия, к которым могли привести его действия.  — Сука! — вскрикнул Стас и зашипел, а я уловила на его предплечье глубокий кровавый порез.  Макс не медлил. Снял винтовку с предохранителя и на счет три выстрелил Вадику в икроножную мышцу. Я удивилась, как ему так быстро удалось прицелиться. К тому же, мафиози не стоял на месте и всеми силами пытался снять со спины Воскресенского. Они оба тут же с грохотом и стонами свалились на землю. Вадик прорычал что-то с матом, а Стас схватился за предплечье левой руки, на которую еще и упал. Я уже мысленно представила, как буду очищать его рану от грязи.  Нож мафиози выскользнул у него из рук при падении. Несмотря на чудовищную боль, Вадик облокотился спиной об дерево, успел вытащить серебряный пистолет из-за пояса и наставить в сторону Макса.  Я затаила дыхание.  Янковский продолжил удерживать винтовку перед собой. Раздался выстрел. Макс успел выстрелить первым, хладнокровно и расчетливо, а Вадик замешкался, когда снимал оружие с предохранителя. Стас, воспользовавшись моментом, выхватил из рук мафиози пистолет. Мужчина прорычал что-то нечленораздельное и по инерции схватился за левое ребро. Сквозь его пальцы просочилась алая кровь. Гоголь взглянул на свою рану ошарашенно, но как только мафиози поднял взгляд на Макса, в нем отражались откровенная злоба и ненависть. В какой-то момент мне показалось, что Вадик, несмотря на два огнестрельных ранения, встанет на ноги и бездумно перестреляет всех.   Я молилась, чтобы Макс попал ему в сердце. Но, судя по тому, что этот ублюдок все еще двигался, Янковский промахнулся.  — Мудаки! Вы че думаете, мы одни? — рявкнул Вадик, тяжело дыша. — Наивные, блять! Мы везде, за каждым кустом этого чертового леса! Запомните этот день! С этого момента я открыл на вас охоту. Ходите и оглядывайтесь! — Удачи, — хладно отозвался Макс, пряча пистолет Вадика за поясом, который ему тут же вручил Стас. — Если не истечешь кровью и выживешь.  — Ты кто такой, а? — прокричал Гоголь, болезненно сжав челюсть. — Я тебя найду, слышишь? Ты попал!  Я подбежала к девчонкам, которые пугливо прижались к Богдану, мы молча обнялись и продолжили трястись, как маленькие собачонки, боящиеся любого звука. Богдан стоял в полном оцепенении и шоке, неотрывно и не моргая глядя на оружие в руках Макса. Амир и Стас быстро сняли пояс со штанов салаги, который все еще валялся без сознания или возможно погиб, и привязали к дереву Вадика. У него уже не было сил сопротивляться, вероятно, он опасался кровопотери. Но долго сыпал угрозами, пока Макс и Амир удерживали его, а Стас с силой привязывал его ремнем руками назад. Наконец, Вадик потерял сознание, и наступила мертвая тишина. Она не была обычной. Это была тяжелая, загробная тишина, как будто сама земля затаила дыхание, не в силах понять, что только что случилось. В ушах еще звучали звуки битвы — крики, выстрелы, грохот падений. Но теперь… Теперь все было по-настоящему тихо.  Я стояла в центре тишины, и сердце мое ухало и стучало так громко, что казалось, оно разорвет грудь на куски. Почему оно так билось? Неужели тахикардия? Я сжала руки в кулаки и ощутила, как ладони стали липкими от пота. Внутри находилось нечто холодное, тяжелое, будто страх засел где-то глубоко и не мог выйти, не переставая давить. И что-то внутри меня дрожало. Я не могла объяснить, что это. Не страх. Страх был где-то за пределами. Это было нечто большее — что-то, что разрывалось между тем, что я знала, и тем, что только что пережила. Каждое воспоминание о том, что только что случилось, крутилось в голове как вихрь. Пыталась отогнать его, но не могла. Руки мои дрожали, а по ногам бегали мелкие судороги. Я боялась, что не смогу устоять. Боялась, что ноги откажут мне, как и мой разум. Я не чувствовала победы. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, сковавшей меня. Где-то там, за горизонтом, жизнь продолжала двигаться, но здесь, в этом месте, все замерло. Я стала частью этой тишины, и это чувство беспощадно разъедало. Не помню, как ушли оттуда. Почти все время пути молчали. Никто не смел проронить и слова, боясь вновь нарваться на тех ублюдков. Шли относительно быстрее, чем обычно, несмотря на ушиб голеностопа Амины. Мужчины соорудили ей что-то наподобие посоха, на который она без труда опиралась при ходьбе. А я примерно раз в полчаса обливала ей временную повязку родниковой водой для охлаждающего эффекта. Стасу наспех обработала руку, удалив частицы земли и пыли, оставив полноценную обработку на потом. Мы боялись терять время, которое могли потратить на путь, ведь на пятки угрожающе наступала очередная ночь, и никто не хотел провести ее в диком лесу с волками и братьями Химера.  Первым молчание нарушил Стас. Я была удивлена, что он смог так долго молчать.  — А теперь расскажите, че блять это было?! Че это за тип и какого хера ты их замочил?! В юридическом учат пользоваться оружием? — Астагфируллах, мы стали свидетелями убийства, — пробормотал Амир.  Макс шел впереди, обвешанный оружием, как всегда, уверенный и молчаливый. Стас следовал за ним, а я... я как-то осталась позади, поглощенная тяжелыми мыслями. Воздух вокруг стал вязким, и я чувствовала, как с каждым шагом в груди росла тяжесть, которую не могла сбросить. Напряженная тишина, которая обвивала нас, казалась непереносимой. Каждое молчание эхом отзывалось в голове. Я до сих пор не могла поверить в то, что Макс сделал. Человек, который был рядом, готовый поддержать, выслушать, помочь. И вдруг, этот хладнокровный поступок, два холодных выстрела. Улыбчивый, добрый Макс, готовый всегда протянуть руку помощи, вдруг взял в руки оружие и хладнокровно, даже не моргнув, застрелил двух человек. Мозг отказывался воспринимать это как реальность. С того момента я уже не могла смотреть на него так, как раньше. Я пыталась найти в его движениях и словах хотя бы намек на прежнего Макса, но ничего не выходило. Он стал чужим. Тряхнула головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, но они снова возвращались. Кем же был на самом деле, Макс Янковский? Тот, кого я считала другом, на кого можно было положиться, или кто-то совершенно другой, скрывающий свою сущность за маской доброты?  — Ты так и будешь игнорировать вопросы? — настойчиво спросил Воскресенский, и в его голосе прозвучало раздражение. Макс резко остановился, и мы едва не столкнулись друг с другом. Стас замер вслед за Янковским, а потом и я чуть не уткнулась лбом в его спину. В одно мгновение мир вокруг словно застыл. Макс обернулся, и как только он обвел нас всех глазами, я ощутила, как его холодный взгляд обжег меня, будто он вдруг оказался на расстоянии тысячи миль. Мы все замерли, и этот паузный момент, когда мы ожидали его реакции, казался невероятно долгим. Молчание вновь охватило нас, и я еще больше погрузилась в тревожные мысли, пытаясь понять, кем на самом деле был этот человек. — Нужно было дождаться, когда они вас перестреляют? Или заберут Алису и Амину? — пауза и снова напряженная тишина. — Вы не поняли какие они? Тут либо они нас, либо мы их. Третьего не дано.  Голос Макса изменился. Он стал холодным, словно обрубленным, без той теплоты, которая прежде всегда сопровождала его слова. Когда он заговорил, в его тоне ощущалась едва заметная раздраженность — он устал от всего происходящего. Это был не тот мягкий, уверенный голос, который успокаивал и придавал уверенности, а что-то более резкое, напряженное. Словно каждый его звук вырывался с усилием, без прежней легкости, без той ненавязчивой улыбки, которая всегда играла в его интонациях. Теперь в нем было лишь острие, словно он уже давно не знал, что такое легкость, и не хотел ее искать. — Ты так… просто застрелил их, — раздался мой растерянный голос. — Будто тебе это ничего не стоило. И как ты… так быстро разобрался как управлять оружием? Его холодный взгляд тут же пронзил меня, и я прикусила губу. Макс не моргал, и перед ответом его кадык дернулся — он нервно сглотнул. Было видно, как эти вопросы напрягали его, но еще больше нас напрягало его поведение. Но от слов, которые он произнес после, меня обдало ледяной волной.  — После первого раза — страх уходит.  Короткая, хлесткая фраза, точно пощечина, прозвенела в ушах.  Каждое слово было как ледяной нож, который острием впивался в сердце, и я невольно сжала руки в кулаки, пытаясь сдержать панику. Его лицо было совершенно невозмутимым, и в этом безэмоциональном выражении я не могла найти ничего знакомого. Взгляд был прямым и холодным, будто он смотрел через меня. В тот момент ощутила, как земля уходила из-под ног. Я гадала: куда же подевался прежний Макс? Или его никогда и не было? — Астагфируллах… — раздался тихий голос Амира. — Аллах, Аллах, что творится с этим миром… Янковский как ни в чем не бывало развернулся и продолжил идти вперед, убирая перед лицом ветви деревьев. Остальные помедлили, но все же пошли вслед за ним. Я же осталась стоять как вкопанная и жадно хватать ртом воздух. Оказалось, все то время не дышала. В горле пересохло, и я попыталась сглотнуть. — Пошли, — окликнул меня Стас. Он отстал от остальных, чтобы подбежать ко мне. — Нам надо идти, блонди. Я нехотя кивнула и спустя пару минут мы догнали ребят. Но в тишине искать лагерь нам долго не пришлось. Любопытство Воскресенского все же взяло вверх. Он обратился ко мне, но его вопрос услышали все остальные.  — Даже не расскажешь, как ты связана с этими ублюдками? Меня просто распирает от любопытства. Хочется узнать хотя бы из-за чего нас чуть не кокнули.  — Мой бывший связан с этой группировкой, — призналась я нехотя. — Да и вряд ли уже отделается от Химера. Он задолжал им крупную сумму денег, и они вышли на меня, как на единственного близкого человека. Хотя на тот момент мы уже не были вместе, но у него больше никого не осталось. И я… решилась помочь ему расквитаться с долгом.  — Боюсь спросить каким образом, — вдруг вмешалась Кира.  — А ты не бойся… я пока не готова говорить об этом, — ответила я, нервно сглотнув. — Слишком болезненная тема для меня.  — То есть, ты хочешь сказать, что целая мафия или как там их… группировка устроила твои поиски? — ошарашенно произнес Стас. — Блонди, ты у них наркоту украла что ли? Чего им от тебя надо?  — Им нужен Ярослав. Как вы знаете… он не мой сын, — начала рассказ, но в горле снова пересохло от напряжения.  В тот момент осознала, что все же не решусь сказать правду. Но от неловкого молчания меня спас Макс, если можно было так выразиться.  — Я знаю таких людей. Они психопаты, и ни перед чем не остановятся, если решились достичь цели. Они, как и все им подобные, занимаются одним и тем же: наркотики, торговля оружием, людьми, проституция…  — Откуда ты… — раздался мой удивленный голос.  — Я знаю эту группировку. Узнал по нашивкам, — уверенно заявил Янковский. — В Рузагорске на Вязьме эта группировка появилась в конце 80-х, а в 99 году подмяла под себя другие группировки в городе, с какими-то объединилась. Сейчас их люди везде: в администрации, в ментовке, в здравоохранении, в прокуратуре… — Откуда ты столько про них знаешь? — с сомнением спросил Воскресенский.  — Мой отец был одним из них, — кратко заключил Макс, а я не могла поверить своим ушам.  — С ним что-то… случилось? — спросила осторожно. Янковский вновь замолчал. Я чувствовала, что он не привык делиться чем-то личным и говорить о своем отце ему было трудно. Но в какой-то момент он остановился, прислонил вытянутую руку на ствол дерева, словно ему не хватало воздуха, и громко выдохнул. Мы остановились следом и окружили его. Богдан, Кира и Амина решили устроить перевал и сели на землю. Амир помог Амине полить повязку прохладной водой. Кира принялась копошиться в запасах с голодными глазами.  Мы втроем отошли подальше от ребят. Стас покопался в карманах, вытянул помятую пачку сигарет и молча протянул одну из них Максу. Тот сначала нехотя взглянул на нее и почти отвернулся, но спустя мгновение вновь посмотрел в сторону сигарет, вытянул одну и благодарно кивнул. А я удивилась, ведь за все то время нашего знакомства он не курил. Стас поджег сигареты, и они оба сделали по первой затяжке. Янковский устало прикрыл глаза и с наслаждением прислонился затылком к дереву. Я ожидала, что он прокашляется с непривычки, но этого не произошло.  — До четырнадцати лет я рос в обстановке, когда к нам среди ночи в любой момент могла ворваться его братва и перевернуть весь дом. Батя хранил общаг группировки у нас под раскладным диваном. На нем спал я, — Макс начал рассказ, выдыхая табачный дым в небо. Он провел ладонью по лицу, словно желал забыть свое детство, и устремил немигающий взгляд вверх. — Бесконечные посиделки с братвой у нас дома, ночные пропажи отца, его могло не быть несколько дней подряд, а потом он мог заявиться домой на костылях с перебитой мордой. Это продолжалось вплоть до моих четырнадцати или около того. Он научил меня стрелять, обращаться со всеми видами оружия, постоянно проверял мои навыки рукопашки, учил жить по понятиям… Готовил себе замену. Знал, что его скоро убьют. И в тот день… — Янковский сделал паузу, нервно сглотнув. Он на мгновение прикрыл веки и костяшкой указательного пальца почесал бровь со шрамом. — Мы вышли из подъезда, и в тот момент мимо проезжала… вишневая девятка… Из окна высунулась морда какого-то двадцатилетнего пиздюка, а потом он достал пушку, выстрелил в моего отца ровно пять раз и трусливо смылся. Он истекал кровью у меня на руках, пока братва не забрала его в больничку. Но с таким количеством ранений в грудь любой будет трупом. Я нервно сглотнула после услышанного. Во-первых, поразилась тому, что Макс поделился с нами своей историей. А, во-вторых, у меня мурашки пробежали по затылку… Даже не представляю, что он пережил, наблюдая, как отец умирал у него на руках.  — Перед тем, как отключиться, батя назвал погоняло этого урода, — продолжил Янковский, и его брови угрюмо сошлись на переносице. — Он был из его братвы. Решил подвинуть моего отца. Он тогда многим мешал, храня общак у нас дома. После того, как я услышал погоняло этого ублюдка, мне снесло крышу. Даже не помню, как закончил школу. Меня пять лет мотало, я жил только из жажды мести. Все пытался найти и застрелить этого урода, но он вовремя залег на дно. А я до девятнадцати лет промотался в перестрелках и драках в другой более молодой группировке. Я стал в ней одним из главных, творил лютую дичь, полнейший беспредел, перед каждой дракой бил первым, убивал… но всегда избегал ментов. До сих пор удивляюсь, как мне это удавалось. Я стал таким же, как отец, хоть и не желал этого до его смерти… — он сделал паузу и затянулся. А после сделал еще несколько молчаливых затяжек, словно вспоминая тяжкие времена. — Найти его так и не смог. Благо дядя вовремя вытащил меня из дерьма и помог поступить в юридический. Я начал жить обычной жизнью, жажда мести поутихла, да и в то время в 2000-х большинство группировок уже распались.  — Охуеть… — тихо произнес Стас. Он, не моргая, глядел в чащу леса. — Если бы я не был младше тебя на пять лет, меня бы ожидала та же участь. В школе все пацаны подражали братве, назначали стрелки с какими-то зубочистками, дрались до первой крови, пока не выбегали матери и не раздавали всем пиздюлей. Мой батя, насмотревшись на опыт своего брата, которого убили в перестрелке, строго настрого запретил вступать в группировки. Каждый раз давал мне по щам только за то, что видел меня рядом с этими пацанами.  — И правильно делал… — только и всего сказал Макс тихим хрипловатым голосом.  — Меня дико бесила твоя излишняя правильность! — вдруг признался Воскресенский, подняв указательный палец. — Невозможно всегда и везде быть таким. И сейчас я еще больше убедился, что чем идеальнее человек ведет себя в настоящем, тем он ужаснее был в прошлом. — К сожалению, так и есть, — согласился Янковский. Он устало вздохнул и опустил взгляд. — Я уже давно живу обычной жизнью законопослушного гражданина, и у меня даже мыслей не возникало вернуться в прошлое. Я не хочу быть как отец. Мои дети не будут расти в такой обстановке. Я не дам своему сыну оружие ни при каком раскладе, и не буду его учить жить по понятиям. Я натворил много дерьма, и опускаться до того же уровня больше не намерен. Я должен быть тем, кем бы не хотел видеть меня отец — скучным и примерным семьянином с обычной работой… Просто быть хорошим человеком, любить и защищать свою семью, помогать нуждающимся и не отказывать в любой помощи. Таким меня воспитала мать, и таким же я хочу остаться. Но, когда беру в руки оружие… каждый раз перед глазами картина, как тот урод стреляет в моего отца. И я по сей день пытаюсь побороть это… — Ты больше не возвращался к мыслям о мести? — осторожно поинтересовалась я, взглянув на него растерянно.  Он посмотрел не на меня, а куда-то сквозь.  — Возвращался. Но прошло уже двадцать лет… И слишком ценно для меня то, чего я добился, чтобы ради одного выстрела потерять все. Я просто надеюсь, что этого урода закатали в бетон еще в 90-х.  —  Теперь понятно, почему ты без раздумий замочил тех двоих, — размышлял Стас, выдохнув облако табачного дыма. — Это же идеальное преступление — убить кого-то в нейтральной зоне.  — Если ты думаешь, что я получил от этого удовольствие, то ошибаешься, — уверенно заявил Макс, мельком взглянув на Воскресенского. — Они бы перестреляли всех нас, а девчонок бы забрали сам знаешь для чего. Я не мог рисковать всеми. Те, кто остался в лагере, надеются на нас. Ты видел, с какой надеждой они смотрят? Я не могу их подвести. Мы обязаны выбраться отсюда живыми, и я уверен, что у нас это получится, — он выдержал недолгую паузу, затянулся остатками сигареты, и бросил взгляд в сторону ребят. Кира и Амина сидели плечом к плечу, пили воду и их слегка потряхивало. — Мама с ранних лет учила меня, что каждая женщина в поле твоего зрения — находится под твоей защитой. Неважно кто она: кухарка, дворник, студентка, пенсионерка или бизнесвумен. Если видишь, что женщине угрожает опасность — встань на ее защиту. Она говорила мне, что каждую женщину нужно уважать, но в пределах разумного. И я… просто не могу подвести ее.  — Твоя мама мудрая женщина, — подметила я, поджав губы. — Всем бы так воспитывать сыновей.  Если честно, в тот момент я испытывала спектр различных эмоций, от легкого удивления до шока. И совершенно не знала, как реагировать на его откровения, боясь наговорить лишнего и показаться глупой. — Если бы она была жива, я бы передал ей твои слова, — ответил Янковский, и в его голосе были слышны едва уловимые нотки печали. Он взглянул на меня и улыбнулся мягкой мимолетной улыбкой с долей светлой ностальгической грусти. — Жалею, что она видела меня в мои не самые лучшие годы. Я был далеко не образцовым сыном — из-за меня она пролила не мало слез. Мне еще далеко до сына маминой подруги. — Да ладно тебе, не прибедняйся, — в привычной шутливой манере отозвался Стас. — В глазах наших женщин ты рыцарь на белом коне.   — Уверен, если они узнают мое прошлое, иллюзия рыцаря рассеется, — Макс усмехнулся, опустив взгляд на ботинки. Он о чем-то крепко задумался, а после произнес фразу, от которой я опешила и смутилась, но виду не подала. — Только моя жена… — Кажется, оттуда доносятся мужские голоса… — с опаской сказал Амир, перебив Янковского.  Стас и Макс тут же побросали бычки сигарет, предварительно затушив их ботинком, и в спешке принялись натягивать рюкзаки. Мы двинулись в противоположную от голосов сторону, но в этот раз все шли молча. Судя по задумчивому выражению лица Стаса, он, как и я переваривал неожиданные откровения Макса. После заката солнца, когда беспощадные комары начали нападать с удвоенной силой, мы уже потеряли надежду на возвращение в лагерь. Но слишком были истощены морально и физически, чтобы осмелиться произнести это вслух. Однако, в какой-то момент вдали от нас раздался знакомый шепелявый голос, принадлежащий женщине. Агния вступила с кем-то в очередную перепалку и упорно продолжала гнуть свою линию. Мы переглянулись друг с другом и обменялись уставшими, но радостными взглядами. Уверена, в тот момент каждый испытал капельку облегчения.  Но только не Богдан. Когда все рванули в лагерь со скоростью света, он замер на месте, не решаясь сделать и шагу. Я по-дружески похлопала его по плечу, слегка сжав его, и натянула слабую улыбку. — Все хорошо. Они не опасны, — проговорила я утешающе. — Если вдруг что случится, я встану на твою защиту.  Кончик его губ едва дрогнул, пока он продолжал неотрывно смотреть в сторону лагеря, где уже виднелись щупальца костра.  — Ты не должна меня защищать, Алиса. Ты женщина, а я мужчина. Это я должен защищать вас… в случае чего. А сегодня… Я не смог… Мои ноги будто срослись с землей, а тело превратилось в камень. Со мной такое впервые. Похоже, бог Радегаст не благоволил мне… — Это нормально, Богдан, — утешила я, вновь похлопав его по спине. — Ты впервые увидел современное оружие в действии. Твое оцепенение вполне оправдано. Мы с девочками давно знаем, что такое оружие, но сегодня видели его применение впервые и тоже до жути испугались. Тебе не стоит переживать об этом.  Парень поджал губы и мельком кивнул. Мы молча подоспели к лагерю, когда ребята уже объявились. Все сидящие на земле как один повскакивали с мест, едва мы попались им на глаза. Радость на лицах пассажиров автобуса внезапно сменилась недоумением и молчаливым потрясением, как только они окинули нас взглядами. Конечно, вряд ли можно было выглядеть нормально, когда мы едва стояли на ногах, покрытые ссадинами и синяками, с оружием, которое никто из нас не носил до этого дня, и в странных, порванных одеждах, которые совсем не подходили для леса и не были похожи на наше прежнее одеяние. В глазах людей была смесь непонимания, любопытства и тревоги.  Но главное — не мы. Богдан, которого мы привели с собой. Тоже в странной языческой одежде и с безумной историей на плечах. Он выглядел так, как будто время для него не существовало, а его ангельские голубые глаза отображали нотки смущение. Пассажиры автобуса, которые могли подумать, что это просто плохая шутка, тут же обменялись тревожными взглядами.  Мои глаза скользнули по лицам людей, и я поняла, что они все думали одно: произошло что-то ужасное, и мы — его часть.  — Господи, что с вами… случилось? — спросила Софья Дмитриевна, и ее голос дрогнул. Скорее, не из любопытства, а из того, что она ожидала худшего.  — А мы уже думали вы не вернетесь, — ухмыльнулась Агния, даже не встав с пледа.  — Амир, Амина! Альхамдулиллях! — воскликнула сквозь слезы Ясмин, бросившись на шею к мужу. — Субханаллах! Я знала, что вы придете… Мы переглянулись, и осознали в тот момент, что сами не могли понять, что вообще произошло. Непонятно было с чего начинать и чем заканчивать. И нужно ли было людям знать таких подробностей.  Мама подбежала ко мне, и мы крепко обнялись. От ее тревожного взгляда на глаза навернулись слезы. Я вдохнула запах ее волос, от которых веяло костром, и мне стало намного спокойнее.  — Боже, что с твоим лицом, милая? — обеспокоенно спросила она и нежно обхватила мое лицо ладонями.  Я почувствовала тепло ее кожи, ее знакомый запах, но все это не могло скрыть той боли, что стояла в ее глазах. Ее глаза — как два глубоких озера, но в тот момент в них не было привычного света. Вместо этого я увидела страх, будто ее мир рушился, а она не могла его остановить. Она медленно поднимала взгляд, проходя от моих глаз к лицу, и я почувствовала, как ее дыхание стало прерывистым. Ее взгляд задержался на синяках, которые разметались по щеке, на шее с узорами от удушения и на ссадинах, пересекающих кожу, как маленькие следы от когтей. Она касалась этих шрамов взглядом, как будто пыталась понять, что же со мной случилось, и почему я выглядела так, словно была вытянута из какого-то кошмара. Я видела, как ее губы чуть задрожали, а в глазах прочла не только тревогу, но и безмолвное отчаяние. Она долго смотрела на меня, пытаясь понять, как я оказалась там. Как эти синяки и ссадины могли появиться на моем теле. Ее глаза искали в моем взгляде ответы, и я почувствовала, как ее ладони, прижимая меня, будто хотели унять боль, которую она не могла отогнать. Мама не сказала ни слова, но глаза ее говорили все — и любовь, и ужас, и невозможность принять произошедшее. Я прикрыла веки, ощутив, как ее пальцы нежно коснулись моих висков, будто пытались собрать все осколки моей души. И в тот момент я поняла, что она не только смотрела на мои раны, но и пыталась взять их на себя. — Мам, я так устала… — прошептала тоскливо, и первые слезы скатились по щекам.  Я тут же прижалась к маминой груди и тяжело выдохнула. Она ласково обняла меня, поглаживая по волосам, прямо как в детстве. Мама единственный человек, перед которым не стыдно было расплакаться и выговориться о наболевшем. Но и сдерживать перед ней слез во время проблем тоже было невозможно. Мама прижала меня к себе, как в старые времена, но теперь, когда я была уже взрослой, ее объятия ощущались по-другому. Они были такими же сильными и теплыми, но в них была еще какая-то тревога, нежность, словно она пыталась защитить меня не только от мира, но и от самой себя. Я спрятала лицо у нее на груди, и слезы потекли непроизвольно, не в силах сдержать боль. Мама не говорила ни слова, она просто держала меня, нежно прижимая к себе, как будто это было единственное, что она могла сделать. Ее руки мягко скользили по моим грязным растрепанным волосам и спутанной косе. Пальцы аккуратно проводили по прядям, как когда-то, когда я была маленькой и плакала от страха или усталости. Она не пыталась меня утешить словами, не предлагала решений. Все, что она делала — это держала меня, шепотом гладя волосы, будто ее прикосновения могли забрать всю боль, хотя, наверное, сама она не знала, как мне помочь. И я, тихо всхлипывая, ощущала, как ее ладони, мягко скользящие по моим волосам, возвратили меня в детство, когда этот жест был единственным, что могло успокоить. Я уже давно выросла, но в тот момент ощутила себя такой беспомощной, такой уязвимой. И лишь в ее руках, в этом простом, безмолвном жесте, я находила хоть какое-то утешение. — Слава богу, — прошептала Анжелика. Она подошла к нам со спящим Ярославом на руках и умело и уверенно держала ребенка. Вероятно, за время нашего отсутствия, она нянчилась с ним наравне с мамой. — Вас не было три дня. Мы чуть с ума не сошли!  Девушка передала малыша моей маме, и мы смогли по-дружески обняться.  — Главное, что все живы! — раздался радостный голос Софьи Дмитриевны.  — Я чуть не прибила эту ненормальную… — тихо сообщила Анжелика, мельком оглянувшись на Агнию Цветочкину, а я издала глухой смешок. — Рот ее поганый вообще не закрывается. Вечно мелит всякую чепуху.  Ребята начали собираться у костра, занимая места на пледах. Но Богдан все также продолжал стоять, смущенно почесывая затылок. Я слегка прикоснулась к его лопатке и ободряюще погладила спину, молча пригласив его к костру.  — Алиса, не познакомишь нас? — напряженно спросил Дмитрий. Он помешал угли в огне и кивнул в сторону юноши.  — Это Богдан, и мы спасли его из одной глухой деревни, — сообщила я, и мельком улыбнулась, глядя на него. — Я пообещала его матери, что вывезу Богдана в город и помогу справиться с его болезнью.  После моих слов на нас посыпалась тьма вопросов. Примерно с час мы отвечали на них, параллельно ужиная остатками приготовленной пищи. Решили рассказать все, без утаивания. Макс еще во время пути предположил, что утаивать информацию, которая касается Химера и нашей безопасности, не самая лучшая затея. Рано или поздно, правда всплывет наружу, рассорит нас и разделит нашу компанию на два лагеря. Как бы я не хотела, чтобы информация о мафии и их связи со мной не вылезла наружу, но Янковский был прав.  Никто до сих пор не знал, чем именно я была связана с теми больными ублюдками. Это никак не влияло на сам факт того, что мафия будет охотиться на нас. А также никто, кроме Макса, Стаса, Амира, Киры, Амины и Богдана не знал, что Ярик не мой биологический сын. Я решила, что еще не готова раскрывать все карты и говорить на эту тему. Пассажиры автобуса с пониманием отнеслись к этому, решив, что я все равно расскажу об этом рано или поздно. Как ни странно, их больше всего заинтриговала деревня тех чудиков, откуда Богдан был родом. Парень был настоящим героем того вечера: на него сыпалась уйма вопросов так, что он не успевал отвечать на один, как на его ответ подкидывали сразу несколько вопросов.  — Не верю! Настолько они странные… эти язычники! — с сомнением спросила Агния, сморщившись.  — Даже ты среди них была бы фриком, — коротко и ясно заключил Стас, и едва ли не все посмеялись, а кто-то лишь ограничился широкой улыбкой.  В какой-то момент я поймала себя на мысли, что соскучилась по этой атмосфере. Когда мы вот так сидели вокруг костра, а смех и разговоры смешивались с треском хвороста и щепок. Эти моменты были такими простыми, но невероятно важными. Я скучала по этим людям, по тому, как они могли без слов понять друг друга, как легко и уютно было вместе, если не брать в счет противозачаточное и вечно недовольное лицо Агнии. В их компании я чувствовала себя частью чего-то большого, настоящего.  Костер пылал ярким, теплым огнем на лесной поляне, отражая огненные блики в глазах, придавая всему вокруг особую магию. Вечер медленно опускался, но еще оставалось достаточно света, чтобы увидеть, как танцуют тени деревьев, как тихо шуршит трава под легким вечерним ветром. Птицы где-то вдалеке начинали замолкать, уступая место ночным звукам. Я чувствовала моральную и физическую усталость — тело было тяжелым после долгих трех дней дороги, но в этот момент, в окружении ребят, мне вдруг стало тепло. Их разговоры, смех, шумные шутки — все это как будто вытягивало меня из темных углов усталости, заставляя забыть обо всем. Легкий жар от костра прогревал лицо, а потрескивание дров успокаивало, как старые добрые песни. Мне было приятно слушать их голоса, видеть их улыбки. В этих разговорах не было напряжения, не было лишних слов — только легкость, будто мы все были частью одного мира, который не требовал объяснений. Я позволила себе расслабиться, уйти в этот момент, забыть обо всем. С каждым смехом, с каждым словом мне становилась легче, как будто возвращалась домой — туда, где все было просто и понятно.  Несмотря на то, что знакомы мы были с этими людьми всего неделю, на удивление, я уже привыкла к ним. Наше знакомство произошло далеко не при самых приятных обстоятельствах. Но, вероятно, общий враг и опасность дикого леса буквально заставили нас сплотиться. Прошла всего неделя, но она была до краев наполнена событиями и опасными щекотливыми моментами. Всего неделя, но казалось, прошло несколько месяцев.   Едва я попыталась расслабиться, как перед глазами появилось бездыханное тело Олега. Я слегка тряхнула головой, чтобы избавиться от навязчивых ужасающих мыслей, но ничего не изменилось. Убийство человека внедрилось в подкорку сознания, словно паразит, и угрожало засесть на всю жизнь.  Я была готова поклясться, что с того момента моя жизнь больше не будет прежней.