Глава 17

Мы ехали уже несколько часов в неизвестном направлении. Макс старался отъехать от прежнего лагеря как можно дальше. Я знала лишь, что ближе к вечеру мы остановимся на новом месте и разобьем там лагерь. И на следующий день все повторится снова.  Половину пути едва ли не все спали. Даже шумные Настасья с Амалией притихли, уткнувшись в плечо бабушки и матери. Малыши тоже вели себя относительно тихо, насколько это было возможно. Мирослава, дочь Даши, немного капризничала из-за режущихся зубов, но после заснула на груди. Амир, Ясмин и Амина совершили уже три намаза во время пути. А я в кармане рюкзака нащупала свой телефон, попыталась его включить, но все было безуспешно. Батарея уже давно разрядилась, поэтому смартфон превратился в бесполезный кирпич.  На пятый-шестой час дороги все устали. Через окна стекали капельки пота, как и по нашим лбам, так как жара стояла невыносимая. Лесополоса тянулась вдоль дороги, и, хотя деревья закрывали нам небо, они не могли спрятать палящее солнце, которое плавило все вокруг. Внутри было душно, и воздух казался тяжелым, почти вязким. Каждое движение вызывало новое облачко пыли, и из-за перегрева люди становились раздражительными. Открытые окна не спасали, Макс не увеличивал скорость, так как имел мало опыта езды за большим автобусом. К тому же, ради экономии топлива кондиционер решили не включать.  Малыши не прекращали кричать — их невинные, но громкие голоса разрывали тишину, а с каждым криком ощущение жары становилось более острым. Настасья, сидящая рядом, вздыхала, ее лицо выражало не только усталость, но и непрекращающееся напряжение. Она вся свернулась в неудобной позе, пыталась отвернуться от шума и жары, но ничего не помогало. Амелия рядом тоже не могла найти себе места, постоянно фыркала и жаловалась на непереносимую духоту, чем только раздражала Агнию. Время тянулось медленно, и мысли стали расплываться, как туман. Лес за окном казался почти волшебным, но в этот момент это было слишком мало, чтобы забыть, как было горячо и душно внутри автобуса. Наконец, в какой-то момент автобус остановился. Макс и Дмитрий вышли на разведку, чтобы найти опушку для нового лагеря как можно дальше от автобуса. Все остальные вышли справить нужду и просто размяться. За столько часов сидения на одном месте, пятая точка у всех стала квадратной, а спина отваливалась от боли.   — Как дела? — вдруг подошел ко мне Стас с незажженной сигаретой во рту.  Я даже не удосужилась взглянуть на него, а мама с пониманием отошла к Софье Дмитриевне, дав нам возможность поговорить. Хотела было сказать ей не уходить, но не успела.  — Это ты у меня спрашиваешь? — отозвалась я бесцветным и максимально холодным голосом.  Он с минуту копошился в кармане, достал зажигалку и поджег сигарету.  — Ты на меня все еще дуешься? Воскресенский сделал первую затяжку. Я взглянула на него мельком, он щурился от ослепительного солнца, и вокруг его глаз собрались морщинки.   — Стас, это ненормально, — произнесла я, угрюмо сложив руки на груди. — Ты не имеешь право так реагировать. Мы с тобой почти незнакомые люди.   — Незнакомые? — ухмыльнулся он, выдохнув серый табачный дым мне в лицо. Я поморщилась. — Блонди, мы уже столько дней вместе варимся в каком-то дерьме, спасаем друг друга. Да в нашем случае неделя знакомства считается за месяц.  — Ты обо мне ничего не знаешь, — заявила я, глядя ему в упор. Его серые глаза в тот момент напоминали дождливое небо, скрывающее в себе целый мир эмоций и воспоминаний, но никогда не открывающее всего сразу. — Так ты о себе ничего и не рассказываешь, — заметил Воскресенский, плечом опираясь об дерево. — Мне тебе допрос устроить? Или предложить пройти анкету? Пожалуйста, мадемуазель, пройдите анкету на роль моей девушки. Я закатила глаза и устало выдохнула. Ощутила, как по виску и спине стекали очередные капли пота, и подумала в тот момент, как было бы хорошо окунуться в озеро или реку.  — Слушай, если тебе просто хочется переспать с кем-то, то ты обратился не по адресу, — процедила я хладнокровно. — Тут помимо меня кандидатур хватает. Потерпишь еще недельки две и, глядишь, кто-то да согласится.  Стас вдруг поперхнулся дымом и слегка прокашлялся.  — Блонди, ты сейчас серьезно? — удивленно спросил он, взглянув на меня таким блаженным взглядом, словно всю жизнь был монахом. — Неужели ты думаешь, что все мужчины думают только об одном?  — Вообще-то — да, — уверенно заявила я, сложив руки на груди с видом прокурора.   Воскресенский ухмыльнулся, покачав головой, и сделал очередную затяжку.  — Да ты похоже нормальных мужиков не встречала, — подытожил он, выдохнув табачный дым в небо.  Я тяжело вздохнула, и уловила любопытные взгляды Агнии и Киры, направленные в нашу сторону. Кира стояла с Аминой и Богданом у автобуса, обсуждая Ислам.  — Это ты про тех, которые устраивают сцены ревности на пустом месте, не разобравшись в ситуации?  — Да, признаю, я вспылил, мой косяк, — виновато признался Стас, вскинув брови. — Но, знай, что я отходчивый.  — Стас, для меня это не нормально. Я уже говорила, что у меня был плачевный опыт прошлых отношений, и опять наступать на те же грабли я не хочу, — предупредила я, ткнув ему пальцем в грудь.  — Хорошо, я осознал, что был не прав, — сообщил он, вскинув руки перед собой в сдающемся жесте. — Ты простишь меня? Я отвела взгляд в сторону леса, нервозно прикусив внутреннюю сторону губы.  — Ты должен извиниться перед Максом. Ты набросился на него, и даже представлять не хочу, что было если бы я не вмешалась… — Хорошо, я извинюсь, не гордый. Но после этого ты простишь меня? — произнес Стас, взглянув на меня с вопрошающей надеждой.   — Подумаю, — сухо процедила я, уловив, как Кира приближалась к нам.  — Приветик, — она вежливо взмахнула рукой, взглянув на меня с немым вопросом. — Можно я украду Стаса на минутку?  Я усмехнулась, покачав головой. Будто я могла не разрешить.  — Да пожалуйста… — Блонди, только не ревнуй, ок? — шутливо произнес Стас, аккуратно погладив меня по плечу. Я испустила глухую усмешку в ответ. Она как тень, промелькнувшая на уголке губ, но не достигшая глаз. Она не расскажет всего, но скажет много: о презрении, недовольстве или невыраженной усталости. Усмешка, как невидимый штрих, заставляющий почувствовать, что ее обладатель знает больше, чем он хочет показать. Кира была той самой девушкой, чьи глаза были, почти черные, словно прятали в себе множество секретов. Ее каре, цвета молочного шоколада, обрамляло лицо с таким беззаботным, но одновременно строгим изяществом, что невозможно было не заметить. Она выглядела как маленький дьяволенок с милым, но сногсшибательным шармом — всегда была в поиске чего-то, чтобы подцепить внимание, и всегда готовая бросить взгляд, от которого становилось одновременно тепло и жутко. В тот день в ее взгляде что-то изменилось. Появился тот самый колкий, приторно-сладкий взгляд, который мог пробить насквозь. Казалось, что она и не пыталась скрыть свою неприязнь ко мне, но делала это так грациозно, что все воспринимали это за кокетство. Ее легкое картавое обращение «Стасик...» звучало как маленькая угроза, а улыбка, ироничная и чуть усмешливая, казалась одновременно милой и опасной. Я могла бы поклясться, что она не просто так сжимала губы, когда смотрела на меня, но в тот момент решила не зацикливаться на этом.  Спустя час Макс и Дмитрий вернулись с хорошими новостями — они нашли место для лагеря. Правда, никто из них не сказал, что находилось оно от автобуса едва ли не за километр. Нам пришлось забрать все наши вещи из автобуса, потому как не могли знать точно какие из них и в какой момент могут пригодиться.  Около часа мы пересекали душный лес в разгаре зноя с дорожными сумками и чемоданами в руках. Воздух вокруг был тяжелым и вязким, как смола. Каждый вдох давался с усилием, словно пытался вырвать свежесть из пустоты, но вместо этого лишь насыщался гарью и липким запахом перегретой хвои. Листва, наклоненная под тяжестью солнца, почти не шевелилась, создавая зловещую тишину, словно природа задержала дыхание. Пробивающиеся сквозь густые ветви лучи солнца рвали темные тени, но не приносили ни малейшего облегчения — наоборот, они лишь усиливали ощущение удушья. Задыхаясь, я делала шаг за шагом, чувствуя, как жар пронизывал кожу и проникал в самое сердце. Пару раз Софью Дмитриевну и Ясмин приходилось приводить в чувство. У женщины подскочило давление, а у девушки от зноя из носа пошла кровь, и появилась дикая слабость. Стоит ли говорить, как ныла Агния, еле передвигая ноги? Одежда насквозь прилипла к телу, а лица наши были облиты потом. Земля под ногами была покрыта высохшими иголками и перегоревшими листьями, отдавала жаром, словно ее поверхность была раскалена до предела.  В каждом мгновении ощущалась опасность: лес, вроде бы не живой, дышал так же тяжело, как и мы, поглощая наши силы. Ветви деревьев высоко над головой создавали лишь слабую тень, не спасая от зноя. А едва слышный шелест листвы словно скрипел от усталости, будто сама природа пыталась замедлить время, чтобы облегчить страдания. Лес стал для нас лабиринтом, в котором было не найти ни прохлады, ни облегчения, а только удушливое молчание, заглушающее все звуки мира. Этот знойный хаос сопровождал не самый приятный звук — тонкое жужжание комаров. Их звуки, словно невидимые, беспокойные тени, ворочались в воздухе, впиваясь в уши, не давая покоя. Пронзительные жужжания становились особенно громкими в тени густых деревьев, где не было ни ветра, ни спасительного звука. Не знаю, как других, но меня нельзя было назвать ценителем природы. Невероятно раздражал постоянный, настойчивый писк этих кровопийц, которые за неделю на мне не оставили ни одного живого места.  Мы обустроились быстро. Опушка, которую нашли мужчины, была меньше прежней, но места всем хватало. По привычке кто-то был занят костром, кто-то приготовлением пищи, а кто-то занимался маленькими детьми. Дмитрий и Макс зарубили парочку зайцев, пока искали опушку. Софья Дмитриевна тут же принялась разделывать их. Я вместе с Ясмин и Аминой принялась пересчитывать запасы еды и чистить картофель. На самом деле, еды и воды оставалось совсем немного, и этот факт нас очень расстроил. Было принято решение экономить и питаться дарами леса.  Вечерний лес постепенно погружался в сумерки, но еще оставался в обрамлении мягкого света уходящего дня. Легкий ветерок шевелил листву, а издалека доносились звуки ночных птиц и шорохи лесных жителей, скрытых в тенях. В воздухе витал запах хвои, и вокруг костра, где весело трещали языки пламени, собрались и мы, наконец остывшие от знойной жары.  Кто-то предложил сыграть на гитаре, чтобы хоть немного расслабиться и не думать о сопутствующих проблемах. Кира предупредила, что любит петь песни знаменитых исполнителей — каверы. Девушка сидела на старом бревне, чуть согнув колени, и ее классическая гитара лежала у нее на ее бедрах. Некоторое время она настраивала струны, а ее карие глаза были сосредоточены на инструменте. Передние локоны молочно-шоколадных волос сползли на ее лицо, создавая легкую дымку, которая только усиливала ее загадочность. Когда она подняла взгляд, пламя костра в зеркале ее глаз танцевало, отражая всполохи огня, как искры, готовые вырваться наружу. Она сделала еще пару шагов в настройке, и вдруг, как только струны запели, ее тоненький, немного хрупкий голосок разнесся по лесу, точно вечерняя звезда, пробивающаяся сквозь облака. — «Только скажи, дальше нас двое.  Только огни аэродрома.  Мы убежим, нас не догонят.  Дальше от них, дальше от дома…». Ее голос был таким мягким и по-девичьи звонким, что казалось, он обвивал наши сердца, заставляя забывать обо всем остальном. В этих словах была какая-то особенная невидимая боль, которую она, возможно, сама не осознавала. Каждый аккорд был пронизан светом, который пробивался изнутри, создавая ауру непростого чувства. Все вокруг замерло, только пламя костра пульсировало в такт мелодии. Стас, сидящий чуть в стороне, смотрел на меня таким теплым взглядом, словно не мог оторваться, чем только смущал меня.  Я специально села между Анжеликой и Дашей, чтобы он не подсел ко мне.  Макс же, напротив, сидел с настороженным выражением лица, не доверяя ни глазам, ни эмоциям, что захватывали людей вокруг. Он осторожно поглядывал на то на поющую Киру, то на меня, изредка обводя взглядом все, что происходило, будто происходящее вокруг для него было больше наблюдением. Я заметила, как он изменился с того момента, как встретился с Химера. Теперь же он редко улыбался и больше походил на хмурого задумчивого старика с межбровной морщиной.   Он вдруг поймал мой обеспокоенный взгляд, и зеленый оттенок глаз заискрился, как малахит. Взгляд его был остер, прям, но в нем всегда было место для мягкости, как у лесного ручья, что вдруг открывает путь к долгожданному спасению. Когда он словил мой взгляд, его выражение на мгновение изменилось — холодная, почти непробиваемая маска сменилась едва уловимым изгибом, который мог бы быть улыбкой, если бы не ее тень, скрывающая больше, чем показывающая. Эта улыбка не обещала радости, но она пробудила странное ощущение, что за темным фасадом мужчины скрывалось нечто теплое, живое, что на мгновение раскрывалось, но сразу исчезало, как дыхание в морозный день. — «Не говори, им не понятно Только без них, только не мимо Лучше никак, но не обратно Только не с ними, только не с ними…». Анжелика и Алмаз сидели рядом, обмениваясь немыми взглядами, и на их лицах играла неуловимая улыбка. Они молчали, но было видно, что их тишина наполнена чем-то особенным — пониманием и близостью, которая не требовала слов. Амина и Богдан устроились напротив друг друга. Амина, немного смущенная, тихо поглядывала на Богдана, но он, не скрывая теплого взгляда, смотрел на нее с искренней улыбкой. Атмосфера между ними была легкой и воздушной, наполненной невысказанным волнением. Однако Амир, заметив эту тишину, не смог сдержаться. Он нахмурился и грубо толкнул Амину локтем в бок, нарушив момент. После этого девушка, несколько стыдливо, больше не осмеливалась поднять взгляд в сторону Богдана. Ее карие глаза скрылись под длинными ресницами, а на лице появилась легкая растерянность. Дмитрий и доктор Сергей Александрович, сидя немного в стороне, оживленно беседовали, их разговор был полон улыбок и легких шуток. Софья Дмитриевна с нежностью поглаживала голову маленькой Настасьи, которая мирно устроилась у нее на коленях. В ее глазах читалась бесконечная любовь и забота о внучке, которая, казалось, ощущала это без слов. Агния, вальяжно развалившаяся у дерева, поглаживала свой несуразный живот. Она без конца одергивала свою дочь подзатыльником, которая никак не могла усидеть на месте. Моя мама, с заботой удерживая двухмесячного Ярослава на руках, нежно покачивала его. Малыш сладко сосал пустышку, и его глазки медленно закрывались, погружая в мир снов. Макс сидел напротив Стаса, их взгляды не встречались, и тишина между ними была тяжелой. Они все еще не контактировали после последнего инцидента. Янковский был поглощен огнем, его глаза будто искали ответы в его пляшущих языках, а ладони были сжаты в крепкий замок, словно пытаясь удержать тяжелые мысли от наружных проявлений. Кира не замечала взглядов. Она продолжала петь, словно растворяясь в своем собственном мире, полном лишь звуков ее гитары и огня, который отражался в темных, как лес, глазах. В этот момент она была здесь и в то же время нигде — в полной гармонии с лесом и собой. В конце большинство ребят запели припев вместе с девушкой, и от этого единения на душе стало тепло и уютно. После завершения песни, со всех сторон посыпались предложения сыграть другие, словно Кира была столом заказов на вечеринке или диджей с пультом. Девушка спела еще несколько песен, которые все знали наизусть и после этого у ребят заметно поднялось настроение. Стас и Дмитрий без конца передавали гитару друг другу, едва ли не разорвав ее на части. Дмитрий играл армейские песни, а Стас сыграл несколько попсовых, которые знали все ребята.  Я смотрела на ребят, но даже в этой уютной обстановке не могла расслабиться. Все они весело улыбались, подпевали песням, качали головой в такт мелодии. Но у меня перед глазами продолжала стоять одна и та же страшная картина — неподвижное и бледное тело Олега и стекающая багровая кровь на его виске. Каждый раз, когда я смотрела на костер, перед глазами всплывала эта сцена, и я ощущала, как у меня буквально сжималась грудь. Это не отпускало, как мучительный кошмар, от которого не можешь проснуться. От подобной картины я не могла усидеть на месте и ерзала на бревне как на иголках. Хоть и был по близости мягкий свет костра, его тепло никак не могло согреть меня изнутри.  Но больше всего меня беспокоил Вадик. Что, если он не истек кровью в лесу, и его все же спасли? Если он и вправду выжил, он не оставит нас в покое. А в особенности — Макса… Вадик никогда и никого не оставлял в живых, кто косо посмотрел на него. А кто стрелял в него, так и подавно. Мама, как будто почувствовав мои тревоги, бросила на меня ободряющий взгляд и тепло улыбнулась. Я с усилием натянула дежурную улыбку, которая уже стала привычной.  Я не могла позволить себе быть слабой перед ними, не могла позволить им увидеть, как мне тяжело. И все же мой взгляд снова вернулся к яркому пламени костра, которое плясало в темноте, но не могло отогнать того холода, что сковывал изнутри. Меня знобило, как будто изнутри кто-то вынимал все тепло и оставлял лишь оглушительную пустоту. Мысли не давали покоя, крутясь в голове, как вихрь, выворачивая наизнанку, и я не могла от них избавиться. Не могла забыть. — Хватит уже на гитаре играть, — недовольно пробубнила Агния в какой-то момент, надув губы. — Голова уже болит. Может, поболтаем? — Да уж, с тобой только болтать и остается, — ответила Анжелика, закатив глаза.  Мы с Дашей усмехнулись, а вот Агния сарказм девушки не оценила.  — Слушай, а давай поговорим лучше о тебе, которая из дето ненавистницы вдруг резко превратилась в подобие любящей мамочки? Ты за эти дни брала ребенка на руки чаще, чем его собственная мать. Ну что, поговорим? — с вызовом произнесла Агния, чуть подавшись вперед.  Я с силой стиснула зубы и громко выдохнула, чтобы не ляпнуть лишнего. По большому счету, эта сумасшедшая была права. За последний день я брала Ярослава на руки всего пару раз. Каждый раз, когда смотрела на этого ребенка, меня всю передергивало от мысли, на что я согласилась ради Игната.  — Даже не смей начинать, — пригрозил Стас, ткнув указательным пальцем в сторону Цветочкиной.  — Да оно и понятно, что ты будешь защищать свою любовницу до последнего, — усмехнулась та, прошепелявив. Она горделиво взмахнула своими тремя волосинками или тем, что называлось волосами.  — Слышь, ты… — сквозь зубы процедил Воскресенский, подорвавшись с места.  Я и Макс вскочили вслед за ним, опасаясь, что в гневе он мог сделать что угодно.  — Прекратите, хватит! — воскликнула Софья Дмитриевна. — Мы так хорошо сидели, и вы тут опять начинаете скандалить! У меня сейчас от вас давление поднимется! — Вы лучше скажите этой сумасшедшей, чтобы перестала провоцировать людей! — отозвался Стас, тыкнув указательным пальцем в сторону беременной. — Она ненормальная! Я что, один это вижу?! — Это я не нормальная?! — возмущенно прошепелявила Агния. — Я, в отличие от некоторых, не набрасываюсь на людей! Это не мне лечиться надо, ясно?  — Да ты…  — Стас, не нужно, — прошептала я, мягко опустив руку ему на плечо.  — А ты продолжай защищать своего любовника… — она смерила омерзительный взглядом нас троих, — … или любовников. Горе-мамаша…  — Тауба Астагфируллах… — прошептал Амир, покачав головой. — Что ты несешь, женщина? — Прекрати осуждать, ты не знаешь всей правды, — укоризненно произнес Макс, глядя на нее в упор.  — Так расскажите нам ее, будьте добры! — с сардонической усмешкой сказала Цветочкина, взмахнув руками. А затем ее ядовитые светло-зеленые глаза встретились с моими.  — Может расскажешь о своем непорочном зачатии? Я думаю, всем будет интересно… почему Ярослав не твой сын, но при этом находится с тобой? Я не могла поверить ушам. Агния, эта мерзкая женщина, стояла перед всеми и с холодной, невыразимой уверенностью заявляла, что подслушала наши разговоры с Анжеликой. Эти слова ударили меня, как гром среди ясного неба, и я почувствовала, как все внутри сжалось. Взглянула на людей вокруг, и их удивленные взгляды, полные недоумения, направились ко мне, будто они ждали, что я объясню, что это не так. Но я не могла ничего сказать. Просто стояла, словно в оцепенении, и не верила в происходящее. Макс, совершенно не удивленный, поставил руки на пояс, опустил взгляд, а потом громко выдохнул, будто сдерживал волну эмоций, которые бурлили внутри него. Его молчание было тяжким, а лицо скривилось в выражении, которое было трудно понять. Стас не отрывал глаз от Агнии. Его взгляд был полон гнева и напряжения, но он не сказал ни слова. Он продолжал смотреть на нее, словно пытаясь осудить ее за этот зловещий выпад. Моя мама, всегда заботливая и мягкая, теперь была растеряна. Ее глаза метались между мной и Агнией, полные ужаса и недоумения. Она, видимо, не могла понять, что это за игра, в которую Агния решила меня втянуть, но в ее взгляде я уловила тревогу, смешанную с непониманием. Я стояла, не зная, что делать. Мир вокруг словно рушился, и я не могла найти слов, чтобы остановить этот кошмар. — Ты че, больная? — грубо бросил хмурый Воскресенский, наконец разрушив напряженную тишину. — Рот свой закрой.  — А ты не затыкай меня! — проверещала Агния, сложив руки на груди. Ее левая рука нервно затряслась. — Ты как с беременной женщиной разговариваешь?  — Ненормальная… — прошептала я, а после мой голос сорвался на крик. —  Ты сумасшедшая, да?! Тебя не учили, что подслушивать чужие разговоры нехорошо?  — Тебя это касаться не должно! — возмущенно воскликнула Анжелика, встав рядом со мной. — Нравится тебе копаться в чужом белье, да?  — А что ты так защищаешь свою подружку? — удивилась Цветочкина, и ее глаз покосился в сторону. — Я что, не правду сказала?  — Тебе лучше заткнуться, — сквозь зубы процедила я, и угрожающе медленно подошла к ней, тыча в ее сторону указательным пальцем. — Чего ты добиваешься, а?  — Да так… всего лишь хочу узнать чьего ребенка ты украла, — невзначай ответила Агния. Она вытянула здоровую руку вперед и беззаботно взглянула на свои пальцы, словно мы обсуждали погоду на завтра. — Не пойми меня неправильно, я просто любопыт… В тот момент в голове что-то перемкнуло. Раздался щелчок, который заставил меня это сделать. Я не дала ей шанс договорить, потому как молниеносно шагнула вперед и схватила ее за тонкие жидкие волосы, которые были зализаны на корнях от избыточного кожного сала. Цветочкина мгновенно вскрикнула, как гиена, а я сильнее потянула ее на себя. Вероятно, в силу неожиданности, она даже не отбивалась. На удивление, никто даже не спешил меня остановить.  — Ай! Ты че творишь?! — она заверещала как недорезанная свинья. — Отпусти! Больно!  Я наклонилась к ее уху, чтобы она максимально услышала мои слова сквозь собственные крики. — Если ты еще раз подслушаешь чужие разговоры… Если снова будешь обнажать чужие тайны у всех на глазах, я больше не буду сдерживаться. Я ведь не мужик, и не посмотрю, что ты беременная. Запомни, в этом лесу твои роды могу принять только я, и даже не надейся на анестезиолога, — мой голос заглушали ее крики, но я думаю те, кто находился рядом, слышали каждое мое слово. Внутри меня клокотала злость. — Еще раз я услышу, как твой гнилой язык что-то говорит про меня и моих близких, не подходи ко мне за помощью, когда начнутся схватки. Даже если будешь валяться в истерике у моих ног, я перешагну через тебя и пойду дальше. Ясно тебе?  — Алиса, дочка, что ты делаешь? — раздался за спиной встревоженный голос мамы. Он вернул меня к реальности. К той устрашающей реальности, где я кошмарила беременную женщину с букетом диагнозов. — Алиса, это не ты… Ты же не такая! Отпусти ее… — Ай, да ясно, ясно! — пропищала Агния, и я отпустила ее волосы.  Агния беспомощно захромала от меня на несколько шагов назад, и здоровой рукой схватилась за голову, где я только что едва не вырвала клок волос. А мне вдруг стало не по себе от собственных действий. Что-то перемкнуло во мне, что я начала набрасываться на людей как по щелчку пальцев. Что-то изменилось за последние дни.  — Ай, больная! — взвизгнула Цветочкина, взглянув на меня исподлобья. — Она только что мне угрожала! Вы слышали?  — И правильно сделала, — хмыкнул Стас, бросив на меня взгляд с нотками гордости.  — Погодите… Погодите, давайте закончим скандал, — взволнованно сказала Софья Дмитриевна, вскинув перед собой руки.  — Вы не понимаете! Эта ненормальная угрожала мне, что мой ребенок погибнет, если я не перестану выводить ее на чистую воду! — шепеляво затараторила Агния, и ее встревоженный голос можно было вполне сравнить со скрипкой на высоких нотах.  — Ты самый мерзкий человек, которого я знаю! — возмущенно прокричала Анжелика. Я раздраженно провела руками по лицу и с силой сомкнула челюсть. В какой-то момент поймала себя на мысли, что считала до десяти, чтобы не наброситься на нее и не влепить пощечину. У меня никогда не было проблем с агрессией и гневом. Напротив, работая в скорой помощи, ты словно адаптируешься к безумству на сменах, приобретаешь стальную стрессоустойчивость и пожизненный иммунитет к сумасшедшим. Когда же я успела потерять сноровку? Когда перешагнула этот порог?.. Макс по-дружески сжал мое плечо и почти сразу же отпустил. Простой, но необыкновенно успокаивающий жест помог мне расслабиться и перестать стискивать зубы. Я не взглянула на него, но была безумно благодарна. А после продолжила сверлить взглядом источник моего раздражения. Цветочкина внимательно проследила за жестом Янковского, и ее мужеподобное лицо перекосило в презрительной гримасе. Казалось, даже русый девственный пушок над ее верхней губой встал дыбом. Ее тонкие бесформенные губы изогнулись, и она обратилась к Максу, мерзко процедив: — А тебе как… нормально иметь любовницу при живой жене?  Я хотела было вновь крикнуть на нее, но уловила, как лицо Макса вдруг изменилось. Он стоял неподвижно, как будто мир вокруг него сжался, и все, что оставалось — это немая боль, сжимающая грудь. Сначала я не поняла, что произошло. Его глаза, изначально спокойные, а после слов Агнии будто выхватили невообразимую боль. И я заметила, как его плечи чуть дрогнули, а губы невольно сжались в узкую линию. Макс знал, что мог бы ответить этой сумасшедшей, но не сказал ни слова. Я видела, как его руки сжались в кулаки, и костяшки пальцев побелели, но он продолжал молчать, как будто в тишине скрывал свою личную трагедию. Мне вдруг отчаянно захотелось дотронуться до его плеча, поддержать его, но я чувствовала, что его боль — это что-то интимное, не для чужих глаз. Его лицо изменилось за несколько секунд. Это был тот момент, когда скрытая боль вышла наружу, но так же быстро, как она пришла, он снова закрыл ее, воздвигнув недосягаемую стену. Янковский почти стал чужим — в этот момент я поняла, как сильно его задели слова Агнии, и как тяжело ему было сохранять молчание, но не мог позволить себе разорвать этот барьер.  Макс молча развернулся и шагнул в лес. Его фигура слилась с тенью деревьев, поглощенная густым мраком, как будто сам лес забирал его боль. Кулаки, стиснутые до белых костяшек, крепко сдерживали гнев, эту горечь, что не смогла вырваться наружу. Его шаги были тихими, но решительными, с каждым движением он удалялся от всего, что могло бы напомнить ему об этом разговоре. Лес поглощал его, и я знала, что ему нужно было уйти, скрыться, чтобы не разорваться на части от того, что было сказано, и что он не мог произнести. В его молчании звучала такая тяжесть, такая безысходность, что мне стало ясно: уходя в тень деревьев, он, возможно, уходил и от самого себя, от неизвестной мне боли, что не могла найти выход. — Я больше не буду спрашивать сошла ли ты с ума, потому что это и так всем очевидно! — воскликнула я, но крайне спокойным и медленным голосом. — Мне жаль твоих детей, что у них такая мать, как ты… Не могла стоять на месте. Макс ушел так быстро, словно тень, поглощаемая сумерками, и я, не раздумывая, пошла следом. Сердце билось тревожно, и я знала, что не могла просто оставить его одного в этом лесу. Он всегда поддерживал меня, и пришло время оплатить ему тем же.  Цветочкина шепеляво бросила мне в спину: — Да сама ты… Сама ты больная!   От раздражения я стиснула зубы и громко выдохнула, продолжив идти вперед.  — Если ты не заткнешься прямо сейчас, клянусь, я за себя не ручаюсь! — сокрушался Стас. — И не посмотрю, что у тебя пузо до подбородка, говорю тебе! — Ну, все, — раздался позади приглушенный голос мамы. —Я долгое время молчала, но сейчас моему терпению наступил конец! Какое ты право имеешь так разбрасываться словами, обвинениями и осуждать почти незнакомых людей? Ты что, возомнила себя Богом?  — Да направит тебя Аллах на праведный путь! — воскликнул Амир. — В тебя, никак, Шайтан вселился! Ты не права, женщина! Ты хоть знаешь сколько раз эти люди спасали Амину и меня, пока ты тут свой живот наглаживала?! Как твой поганый язык только поворачивается… Я ушла вглубь вечернего леса, где знакомые голоса превратились в недалекие отголоски с неразборчивой речью. Лес встречал меня глухим шорохом, словно сам воздух становился тяжелым, наполненным темнотой. Уже было достаточно темно, но свет исчезал не резко — как будто природа еще не решила, готова ли она насовсем отпустить день. Мрак был густым, но не настолько, чтобы я не могла увидеть собственных рук. Вместо этого мне казалось, что сам лес не хотел, чтобы я шла дальше. Каждое дерево, каждая ветка, переломленная под ногой, будто предупреждали меня о том, что здесь что-то скрытое, что-то, чего не стоит искать. Чувствовала страх, постепенно растущий внутри. Старалась идти быстрее, но каждый шаг казался пустым, лишенным смысла, как будто я искала не Макса, а какие-то ответы, которых не было. Зачем мне было идти за ним? Я ведь знала, что он нуждался в одиночестве, в уединении, и все же не могла отступить. Словно его боль стала и моей. Даже если не могла разделить ее, я ощущала ее в каждой клеточкой тела. Переживала, потому что он скрывал внутри себя то, что могло поглотить его. Лес становился все темнее, а мои шаги — еще более неуверенными. Но мысль о том, что он мог уйти в это пространство, где его никто не услышит, не поддержит, не спасет, заставляла двигаться вперед, с каждым шагом все глубже в этот темный, почти безжизненный мир. И хотя не могла понять, что с ним происходило, я знала, что он не был готов встретиться с тем, что его мучало. По его глазам поняла, что это было больше, чем просто горе. Это была неизлечимая рана, и, возможно, я была единственным человеком, который мог бы хоть как-то ее заметить. В какой-то момент показалось, что я пошла не в ту сторону, и сердце подскочило от страха. Но едва ли не сразу оно началось биться с новой силой, но уже по-другому.  В глубокой тени леса, где свет уже почти не пробивался сквозь ветви, наши глаза встретились, и мир вокруг на мгновение застыл. Макс стоял среди темных стволов, как часть этого леса, словно потерявший себя среди окружающего мрака. Одна его рука находилась на поясе, а вторая была прикована к волосам, безобразно взъерошив концы. В его глазах застыло то, о чем он не мог сказать… Его взгляд был усталым, наполненным тенью отголосков печали. Но в его глазах не было ни капли удивления, ни раздражения, когда он увидел меня. Он просто… смотрел, будто мое присутствие здесь, среди этих деревьев, было неминуемым; частью той самой тишины, которая его окружала. В его взгляде не было радости, но и не было отчуждения.  Он знал, что я приду. Я стояла в несколько шагах от него, мое дыхание было учащенным, а сердце громко стучало, будто мир вокруг становился все более опасным, а лес наполнял давящей неизвестностью. Я смотрела на него испуганно, обеспокоенно — не столько за себя, сколько за него, за того, кто был рядом, но так далеко. Чувствовала, как в груди сжималось нечто болезненное, и казалось, что даже лесной воздух стал гуще, почти ощутимым. Макс был слишком молчалив и темен, и все, что оставалось — это наше молчание, которое говорило о многом. Мы стояли друг перед другом, и время словно растянулось, забывая, как двигаться вперед. Минуты тяжело тянулись, а я пыталась подобрать слова, которые бы не звучали пусто. Не могла сказать лишнего, чтобы не показаться глупой, но из-за чрезмерной сдержанности походила на робота. Но в том молчании было все, что мы не могли выразить: боль, непонимание, желание поддержать, но и страх разрушить нечто еще более хрупкое и важное. Наконец, с каким-то тихим, почти неслышным движением, он шагнул вперед. И я, будто почувствовав, что больше не в силах терпеть расстояние, протянула руки. И вот, спустя столько времени, мы наконец оказались в объятиях, где молчание продолжилось, но отныне оно не было тяжелым. Это было странное, тихое утешение, будто весь этот мрак леса, его собственная боль растворялись в этом единственном жесте. В моменте, который не требовал слов. Моя голова прислонилась к его груди, и я почувствовала, как его сердце отозвалось на мой страх. Будто именно его тишина искала моего молчаливого присутствия, так же, как и я искала его. И хотя не было ясности, не было облегчения, было нечто важное в том, что мы стояли так. Что позволяли друг другу быть в этом мгновении, не нуждаясь в словах, в объяснениях. — Ты вся дрожишь, — произнес он тихо, почти неслышно.  В какой-то момент мне даже показалось, что он ничего не говорил. Но после вдруг поняла, что меня и вправду слегка потряхивало. Вот только не могла понять причину: то ли от злости на Агнию или же дело было в чем-то другом.  — Темнеет, — ответила я спустя вечность, и мягко отстранилась от него. — Я до жути боюсь всяких насекомых и зверей, которые прячутся в темноте и шуршат. Макс кивнул, сделав вид, что поверил в мою ложь. А я смотрела на него и не знала, спросить или не спросить про его жену. Дилемма была недолгой — решила не мучать его неуместными личными расспросами. Он сам расскажет, когда посчитает нужным. А возможно и вовсе не расскажет. И я буду не в праве его осуждать. Возможно, его жена была тяжело больна, и мои расспросы лишь разворошили бы его рану.  Отчаянное желание не делать ему больно, напугало и насторожило не на шутку.  Янковский сделал пару шагов назад и неловко прочистил горло. — Я хотел поговорить с тобой…по поводу той группировки. Мне нужно знать о них все: чего ожидать, чего опасаться, знать все их слабые стороны. Как-никак, я уже двадцать лет не шарю в этой теме… Я на мгновение прикрыла веки и, как мне показалось, слишком громко сглотнула. Янковский заметил мою реакцию. Впрочем, мои эмоции никогда не проходили мимо его зоркого взгляда.  — Алиса… — в его тихом хриплом голосе напрочь отсутствовали нотки мольбы. Он был в меру настойчив и чрезмерно терпелив. — Если будешь лгать единственному человеку, который пытается тебе помочь, в конце концов, придется сказать правду тем, кто о тебе даже не подумает. Я распахнула губы, взглянув на него в упор, а затем выложила ему как на духу все, что знала о Химера. Но умолчала о таких подробностях, как именно я спасла от смерти своего бывшего и почему мафиози гонятся за мной и Ярославом. Он едва заметно кивнул, словно дал понять, что завершил разговор, но задержал на мне внимательный взгляд. В его глазах застыли невысказанные мысли и, что-то мне подсказывало, они были не о Химера.  Вечерний лес погрузился в полумрак, и глаза Янковского, казалось, становились частью этой тени. Он н не сводил с меня глаз, но его взгляд был не таким, как у простого наблюдателя. Он не пытался нарушить тишину, не искал ответов в моем лице — скорее, изучал меня, как изучают что-то очень хрупкое, не желая повредить, но не в силах отвести взгляд. В его глазах было что-то холодное, как вечерний воздух, но в то же время глубокое и тянущее, как туман, который медленно накрывает землю. Словно он был частью этого леса, с его молчаливым величием и тайнами, и в то же время — чем-то отдельным, застывшим в прошлом.  Губы его были плотно сжаты, как будто слова могли разрушить хрупкое равновесие, которое он так бережно охранял. В его глазах читалась внутренняя борьба: желание приблизиться вперемешку со страхом. Янковский не осмеливался действовать, но его взгляд был полон неприкрытого восхищения, тихой грусти и едва сдерживаемой тоски. В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот признается в чем-то. Расскажет, что его бесконечно терзало и о чем он думал, глядя на меня. — Че-то у вас слишком тихо, — вдруг из-за спины раздался громкий голос Стаса. — Все нормально?  Я вздрогнула от неожиданности, и уловила его приближающиеся шаги.  — Пришел устраивать очередную сцену ревности? — усмехнулся Макс, взглянув на него спокойным взглядом.  — Не угадал, — Стас улыбнулся в ответ, на удивление дружелюбно, без всякого подтекста.  — Пришел, чтобы убедиться, что у вас все нормально. И это… вот еще, — он неловко почесал затылок и протянул ладонь Янковскому. — Хотел без лишних глаз извиниться перед тобой за тот инцидент. Я был не прав.  Макс долго смотрел на протянутую руку, и мне уже показалось, что он не примет извинения Воскресенского. Но он все же молча пожал ее спустя целую вечность.  — Вот и славно. А то блонди уже была готова мне глотку перегрызть, — шутливо произнес Стас, а я удивленно выпучила глаза. Он вдруг встал между мной и Максом, и положил руки нам на плечи, обняв как закадычных друзей. — Мы с вами вместе уже через столько прошли. Я уверен, нас ждет еще много всего, и поэтому нам лучше держаться вместе. Вы согласны?  — Стас, твоя рука весит тонну, — проговорила я, пытаясь эвакуировать его руку, но он вдруг сгреб меня в объятия. И когда я уже хотела вскрикнуть, откуда-то издалека вдруг раздалась веселая мелодия баяна. А вслед за ней послышались звонкие голоса людей, подпевающих под музыкальный инструмент. Я несколько раз удивленно моргнула. Мы втроем замерли, как истуканы, молча поглядывая друг на друга.  — Вы тоже это слышите? — недоуменно спросил Стас.  — Не видел, чтобы Кира с собой везла еще и баян, — размышлял вслух Янковский.  — Звук раздается с противоположной стороны от наших, — констатировала я, тыкнув рукой в кусты.  Ребята встретились решительными взглядами.  — Думаешь, стоит проверить? — спросил Стас, а сам уже мысленно был одной ногой там.  Макс молча дотронулся до пистолета, который позаимствовал у Вадика, снял его с предохранителя и сосредоточенно кивнул. А я нервно сглотнула, уловив этот страшный щелчок.   — Я пойду с вами! — бросила вдогонку мужчинам, а у самой сердце выпрыгивало из груди.  Неизвестно, что ожидало нас в тех краях. Мы уже прошли через одну сумасшедшую деревню. Кто знает, сколько их было в нейтральной зоне… — Держись позади, — предупредил Янковский, крадясь в сторону мелодии.  Я следовала за Максом и Стасом, стараясь не отставать, хотя страх сковывал шаги. В темном лесу было невыносимо тихо, только под ногтями хрустели сухие ветки, когда мы шли сквозь кусты и деревья. Макс впереди меня шел уверенно, его фигура была напряжена, как натянутая струна. Он держал пистолет в руках, направленный вперед, как будто готов был среагировать на любой звук, любое движение. Стас двигался чуть быстрее, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отставала. Мы шли почти на ощупь, улавливая слабые звуки баяна все громче. Было уже отчетливо слышно, как кто-то играл издалека, и этот звук прорезал тишину, как нечто странное и манящее. Мы двигались к звуку, и вскоре, пробираясь сквозь кусты и деревья, наткнулись на небольшой просвет. Сквозь густые ветви я уловила свет — тусклый, мерцающий, как будто где-то в глубине леса горели огоньки. И вот, наконец, перед нами открылся вид на глухую деревню, затерянную среди леса. Мы остановились, чтобы сквозь заросли кустов повнимательнее все разглядеть. Вся площадь деревни была без единого дерева, лес лишь окружал ее, и единственная улица простиралась вдаль на сотни метров. По сравнению с прошлой, эта деревня была в два раза больше. Небольшие домики разных годов постройки, какие-то деревянные бедноватые, какие-то более современные и двухэтажные из кирпича, либо же обшиты сайдингом; тускло освещенные деревянные и пластиковые окна; где-то были дряхлые деревянные заборчики, а где-то громоздкие металлические из алюминия. Какие-то дома выглядели плоховато и запущенно, а какие-то, напротив, благоухали уютом и относительно современным дизайном.  Но в воздухе витала грандиозная праздничная атмосфера. Перед одним из домов стоял длинный деревянный стол, простирающийся вдоль улицы, за которым сидели местные жители. Было их, на первый взгляд, человек тридцать. Все они были одеты просто, словно приехали на дачу копать картофель. Но лица их светились от веселья, праздника и пьяного угара. За столом не было разделения на молодых и пенсионеров. Деревенские удивительным образом веселились, несмотря на разницу в возрасте. Они пели старые песни под баян, на котором играл седой дед с удивительным энтузиазмом. Я ощутила, как сердце сжалось от тревоги. Люди были странноватыми, возможно даже дикими, и все это происходило в таком уединенном месте. После нашего предыдущего неудачного опыта, было тревожно видеть другую глухую деревню. Хоть и на первый взгляд люди выглядели совершенно обычными в плане внешности. Они не были уродцами, и от этого стало чуточку легче.  Я вздрогнула, когда жители в какой-то момент бурно закричали: — Горько! Горько! Горько!  — Счастья молодым! Молодая пара в одинаковых фиолетово-розовых блестящих спортивках из 90-х годов встали из-за стола и принялись скромно целоваться.  — Че то жених слабо целует невесту! Не стесняйся, милок! — выкрикнула тучная женщина, радостно хлопая в ладони.  — Полно те, в первую брачную ночь стесняться не будет… — ответил веселый дед лет семидесяти с баяном.  — О, так это настоящая деревенская свадьба, где в конце выносят не торт, а жениха без сознания, — усмехнулся Стас, подглядывая за деревенскими. — А у них там не хилая поляна накрыта. Еще и электричество есть, баньки, вон, топятся… — Мы не пойдем к ним, — предупредила я, ткнув его локтем в бок. — Тебе не хватило деревни тех уродов?  — Так эти не похожи на уродов, согласись? — все еще с улыбкой произнес Воскресенский, не сводя с них глаз.  — Алиса права, — кивнул Макс, глядя на незнакомцев. — Мы не знаем, чего от них ожидать. Может они находятся в сговоре с Химера? Или группировка угрожает им. — Да ты посмотри на них. Этот дед по-любому самогон гонит на моторе от истребителя. Какие мафиози? Да они наверняка даже не знают, что вокруг война идет, — все еще настаивал на своем Стас. А после вдруг схватил меня за руку и потащил вперед сквозь ветви деревьев. — Смотри, сейчас убедишься.  — Стас, какого… — бросил Макс, поспешив вслед за нами.  — Стас, это плохая идея! — возмутилась я, попытавшись вырвать свою ладонь, но Воскресенский сжал ее лишь крепче.  В какой-то момент ветви деревьев перестали нас маскировать, а задорная мелодия баяна вдруг растворилась в тишине. Жители деревни уловили незнакомые голоса и направили в нашу сторону недоуменные и испуганные взгляды.  — Здрасьте, — произнес Воскресенский, приветливо вскинув ладонь. Вторая его рука все еще продолжала стискивать мою. — Мы тут это… с женой мимо проходили, услышали баян и решили заглянуть на огонек. Как говорится… счастья молодым. — С женой?! — недовольно прошептала я, взглянув на него сердито.   — Да погоди ты… — пробубнил Стас.   Дед с баяном ринулся в соседний дом под всеобщее неловкое молчание, и звонкое стрекотание сверчков в темноте лишь усугубляло наше положение. Лица жителей удивленно вытянулись от испуга, словно они несколько лет не видали людей в здешних краях. Дед выбежал из дома с охотничьим двуствольным ружьем в руках, и угрожающе наставил его в нашу сторону.  — Вы кто такие будете?