Глава 19

Внутри дома бабушки Клавы пахло стариной, лекарствами и сладкими пирогами, которые она наверняка частенько пекла. Это был дом, который жил своей жизнью, где каждая вещь помнила своего хозяина и хранила частицу истории. Ковры на полах, старые деревянные окна, покосившиеся от времени, но все равно крепкие, как и сам дом. В доме было по-своему уютно: с одной стороны — современный комфорт, ведь тут был свет, и воду не приходилось носить ведрами. Но с другой — все было по-старинке. Туалет, например, стоял во дворе, как в былые времена. В кухне висели советские занавески, а на столе лежала скатерть, пожелтевшая и изъеденная временем, но такая родная. Гарнитур на кухне наверняка уже был моим ровесником, и хоть на вид он был простоват, его долговечность не вызывала сомнений. Телевизор, пузатый и слегка устаревший, стоял в углу, и был аккуратно накрыт белым платочком, словно бабушка заботилась о нем, как о старом друге. Кровати — советские деревянные, с матрасами, которые уже давно потеряли свою мягкость, но оставались прочными и надежными. Они скрипели, будто напоминали о прошлом, но совсем не продавились со временем.  Освещение в доме было тусклым, но мне нравилось. Свет от старых ламп казался желтоватым и мягким, создавая в каждой комнате особую атмосферу. Люстры с висюльками словно перенесли меня в прошлое. А в зале возле кресла, которое не хотело стоять прямо, горел торшер, такой же советский, и тем не менее всегда оставлял в комнате ощущение теплоты. Подоконники были заставлены домашними растениями — зелеными друзьями бабушки, которые по-настоящему расцветали в этом доме. Стены были покрыты тусклыми черно-белыми фотографиями, которые словно хранили в себе дух ушедших времен. На каждой из них люди с серьезными лицами, как будто готовы были раскрыть тайны, скрытые за их взглядом. Некоторые фотографии были слегка пожелтевшими, края бумаги скручены и изогнуты временем. Лица на снимках выглядели застигнутыми в моменте, и, несмотря на их молчание, казалось, что они могли рассказать целые истории. Мужчины в строгих костюмах, женщины в длинных платьях, дети с застывшими выражениями — все они смотрели в будущее, которого уже не было. Эти портреты навевали ощущение покоя и некой неизбежной тоски, будто каждый взгляд был утерян в этом доме, вечном свидетеле былых лет. В том доме было все, что создавало эту атмосферу: запахи, звуки, цвета — каждый уголок словно держал в себе память о тех днях, когда дом был полон жизни и смеха. Я навестила маму и Ярослава. Они ютились в небольшой комнатушке на кровати шириной в полтора метра. Мама заснула на боку и заботливо прижала малыша к себе, обняв его крохотную спинку. Эта картина вызвала у меня неоднозначную реакцию. С одной стороны, это выглядело мило, но с другой… учитывая, что это был не ее родной внук, ни черта не мило. Я знала, что мама хотела внуков, хоть напрямую никогда не говорила об этом и не навязывала свои хотелки. Вероятно, с появлением Ярослава, в ней зародились долгожданные трепетные чувства бабушки к внуку.  А я не знала, как реагировать… Ведь, в конце концов, когда-то нам все же придется отдать его.  — Какого?.. — вскрикнула я, но вовремя остановилась, когда зашла в третью спальню.  Прикрыв скрипучую дверь, я уловила прекрасную картину, как Стас вальяжно распластался на единственной двуспальной кровати, помимо старого советского дивана в углу. На прикроватной тумбе он предварительно оставил включенным тусклый ночник. Судя по его безмятежному лицу, он крепко заснул и практически наверняка уже видел приятный сон, где поедал шаурму на Мальдивах. Я мельком оглянула его оголенный торс, и как его грудь плавно вздымалась и опускалась. Но в этот момент он вдруг яростно захрапел, словно ненавистный соседский перфоратор, и внезапно проснулся от собственного храпа. Его глаза резко распахнулись, и рассеянный взгляд скользнул по моему лицу.  — Проваливай на диван, — невозмутимо бросила я полушепотом. А затем принялась садиться на другую сторону кровати, распахнув тонкое одеяло. Постельное белье, как обычно бывало в деревнях, состояло из разных комплектов, которые доживали свои дни.  — Че так грубо? — простонал Воскресенский хриплым голосом и перевернулся на бок в мою сторону. — Мы вообще-то муж и жена, забыла? Да не бойся, приставать не буду.  — Да хоть царь с царицей… мне все равно. Это ты выдумал, и сам теперь отдувайся перед остальными, — хмуро отозвалась я, и отвернулась от него на бок. — Иди на диван. Я скорее с бабой Клавой лягу, чем с тобой.  Стас подавил глухой смешок.  — Да ты видела этот диван? Я без спины останусь.  — Можешь идти в баню. Черти тебя за своего примут, — пробурчала я, ощутив смертельную усталость. — А ты неплохо влилась в роль жены, блонди, — усмехнулся он в привычной манере. Позади раздалось шуршание. Стас взял подушку с одеялом и направился в сторону черствого дивана. — И кстати, я сказал, что мы женаты не просто так, а чтобы добиться их расположения. Обычно женатым в деревне доверяют больше. Ну, скажи же я гений… — Будешь много болтать, я надавлю на твою рану и не промахнусь, — устало пробурчала я с закрытыми глазами.  — Ну да, ты у нас мастер бить по больному. Последние его слова отозвались в самом дальнем углу сознания, и спустя минуту я провалилась в сон. 

***

Я мылась в бане бабы Клавы со Стасом. Пар был густым, а тело от тепла раскаленным. Воскресенский постоянно поддавал жару, а я верещала сквозь смех и густой пар, чтобы он прекратил поливать печку водой. Все вокруг казалось обычным, таким спокойным, пока я не услышала громкий стук в дверь. Это был звук, который пробрал меня до костей. Я замерла, с усилием пытаясь понять, что это могло быть. Что-то в этом звуке было неправильное… — Что случилось? — удивленно спросил Стас, когда я обернулась на дверь.  — Кто-то стучит, — тихо пробормотала я и нервно затеребила кончик полотенца, обмотанного вокруг тела.  Дверь предбанника распахнулась, и я почувствовала, как холодный воздух проник внутрь, заставив меня вздрогнуть. Я подняла глаза. На пороге стоял Олег — бледный, с пустым стеклянным взглядом, словно не видящий меня, а скорее скользящий сквозь. На виске у него сочилась кровь, капли падали на его белоснежную рубашку, но он не двигался, не делал ни одного шага, замер, будто статуя. Сердце сжалось от ужаса, ноги отказались слушаться, а из груди словно кто-то вырвал воздух.  — Олег? — едва смогла произнести я, но голос мой прозвучал слабым, далеким, как эхо в пустой комнате. — Блонди, ты чего? Тут никого нет, — взволнованно ответил Стас, прикрыв дверь в парную. — Это всего лишь сквозняк.   Но Олег продолжал стоять у двери, не мигая. Он молчал. Только его взгляд... этот взгляд, будто он был не здесь, а где-то далеко, за границей этого мира. Его лицо было искажено, но не болью — скорее, каким-то ужасающим спокойствием, которое заставляло меня ощущать, что я находилась не в бане, а в ловушке. Я начала отступать, но внутри меня была полная пустота. Я не могла двигаться, не могла выкрикнуть ни слова. В голове бурей пронеслось — ты мертв! Я тебя убила! С каждым его беззвучным шагом, я ощущала, как мое тело сковывало от страха. В какой-то момент Олег поднял указательный палец и молча направил его в сторону Стаса… Я с глубоким вдохом села рывком на кровати и беспомощно схватилась за шею. Сердце беспощадно ухало в груди и потребовалось пару минут, чтобы осознать, что это был сон. Покойный Олег впервые явился ко мне, и от осознания этого в горле застрял ком, а по телу пробежали холодные мурашки с липким потом. Я мельком оглянула комнату, и сердце чуток поуспокоилось.  Прежде я никогда не бывала в деревне. Но слышала от знакомых и видела в фильмах, как героям нравится просыпаться в деревне у бабушки. В тот день я, наконец, впервые ощутила это чувство. Утро в деревенском доме началось с солнечного света. Лучи осторожно просочились через старые рыжие занавески и коснулись моего лица. Из двора доносились разные звуки — кудахтанье кур, размеренное мычание коров и редкий, но громкий лай соседских собак. Птицы за окном весело щебетали, наполняя воздух живой симфонией. С кухни раздавались голоса — бабушка Клава что-то напевала, разговаривая с мамой, а где-то рядом из другой комнаты доносился негромкий, но отчетливый голосок малыша, который то ли кряхтел, то ли пытался что-то сказать. Когда, наконец, села на краю кровати, ноги коснулись прохладного деревянного пола, окрашенного в рыжий цвет. Стаса в комнате уже не было — диван пустовал, от Воскресенского не было даже следа. Я босиком подошла к окну и мельком пробежалась глазами по заднему двору бабы Клавы, где суетливо бегали куры и гуси. Едва мой взгляд упал на приоткрытую дверь сарая, в полутьме я вдруг уловила знакомые очертания Олега, и мое сердце испуганно подпрыгнуло. Мертвецки бледный, он молчаливо стоял, выглядывая из-за сарая, и смотрел на меня пустым стеклянным взглядом. Едва мне стоило моргнуть и спрятаться за занавеску, его и след простыл.  Я схожу с ума. Я схожу с ума. — Доброе утро, — сказала я хрипловатым сонным голосом, войдя в кухню.  В воздухе витал приятный аромат оладушек, а на столе уже стояли блюдца с медом, вареньем и сметаной. Мама пила душистый зеленый чай с мятой и мелиссой, и поприветствовала меня ободряющей улыбкой.   — Доброе, доброе, — отозвалась баба Клава, убираясь на кухне. — Уж обед как через час, полтора. Садись, позавтракай. Я оладушек напекла. Сейчас чаек налью тебе. Кстати, обедать и ужинать сегодня будем все вместе на улице, пока не доедим остатки еды со свадьбы. Больно уж наготовили много, на целую роту!  — Давно я так не высыпалась, — призналась, сев за стол рядом с мамой. Я схватила первый оладушек и заметила, как пальцы все еще дрожали.  — Что-то по тебе не скажешь, милая. Что-то случилось?— спросила мама, взглянув взволнованно. Я убила человека. Мам, твоя дочь всего лишь убийца.  — Все хорошо, — отмахнулась дежурной фразой.  — Ты знаешь, я тоже сегодня выспалась, — согласилась мама, сделав глоток ароматного чая. — Наконец-то проснулась без боли в спине и шее. И Ярослав на удивление тоже спал без пробуждений.  — Очень вкусно, — похвалила я, откусив жирненький оладушек. — А откуда у вас все эти продукты?  — Так у нас уж у каждого огород свой, хозяйство. Овощи, фрукты, ягоды, молоко, мясо, грибы… все свое, родное. Земля нас кормит. И масло можем взбить, и творог сделаем, и сметанку с кефирчиком, и хлеб испечем. А так к нам раз в неделю, иногда раз в две недели приезжает фургон с мыльно-рыльным, химией и с продуктами первой необходимости. А ты думала мы тут совсем одичали? Нетушки! Хоть мы и в лесу находимся и живут у нас всего сорок пять человек, у нас тут и вода проведена холодная и свет есть. Газа, жалко, нет, но и без него как-то справляемся. У нас даже знаешь шо? Автоматы стоят, вот! Руками уже не стираем, как лет пятнадцать назад! В трех домах даже эта есть… как ее там… посудомойка, вот! Кто-то только с апреля по октябрь живет тут, а зимует в городе. А мы, старики, в город уже не хотим. Воздух там не тот, в квартирах как в скворечниках жить не хотим, да и куда мы без огородов… — сообщила баба Клава, натирая свеклу на терке. — Раз в месяц и почтальон приезжает вместе с водителем, пенсию нам разносит. К нашей деревне ближе Белозерье, так потому и почтальон ездит к нам оттуда. Мы все граждане Белозерья, вот. Только вот знаешь шо, на этой неделе фургон так и не приезжал. Обычно летом такого не бывало. А вот зимой частенько из-за плохих дорог. Неужели вправду война проклятая пришла в наши края… — А где… Стас? — спросила я, сменив тему, и взглянула на маму, доедая третий по счету оладушек.  — А муженек твой во дворе, — ответила бабушка. — Задание я ему дала. Вот выполняет.  Стас колол дрова, стоя с голым торсом, в одних джинсах и огромных резиновых тапках, которые, вероятно, он нашел где-то в доме. Тапки были слишком большие, и его ноги как-то неуклюже в них перемещались, но он не обращал на это внимания, сосредоточившись на работе. Едва ли не сразу в глаза бросилось его гладковыбритое лицо, было непривычно видеть его без недельной щетины. Он поднял топор, и в этот момент на его загорелой груди поблескивал пот, который, искрясь в солнечных лучах, стекал по мускулам, делая его фигуру еще более заметной. И только белоснежная повязка на правом предплечье казалась ни к месту. А на его левом я уловила знакомую татуировку в виде черной стрелы с наконечником, на которую почему-то уже долгое время не обращала внимания. Я вышла на крыльцо и, забывшись, начала наблюдать за ним. Взгляд сам собой задержался на его широких плечах, на том, как он с усилием замахивался топором, а потом с таким же усилием опускал его на дрова. В воздухе стояла тишина, лишь его дыхание и звук ударов топора нарушали спокойствие деревенского утра. Но вдруг уловила смех — тихий, озорной, девичий. Он раздался откуда-то поблизости за забором, и я сразу поняла, что не одна наблюдала за этим процессом. Стас, не переставая работать, чуть наклонил голову и улыбнулся в сторону того смеха, и я поняла, кому он так старательно позировал. Две деревенские девчонки лет шестнадцати хихикнули, прячась за деревянным забором. Оказавшись в поле зрения девчонок, он, как будто невзначай, начал еще больше демонстрировать свою силу и кубики пресса, чуть расправив грудную клетку, но взгляд все равно оставался сдержанным и почти беспечным. Я спустилась с крыльца, и как только девчонки увидели меня, тут же суетливо сбежали.  — Прости, я спугнула твоих юных поклонниц, — невзначай произнесла с ухмылкой.  — Хоть кто-то в восторге от меня в этой деревне, — в привычном заигрывающем тоне ответил Воскресенский, закинув топор через плечо. — Выспалась? Что-то по тебе не видно. Ты так сексуально и сладко храпела, я не хотел тебя будить.  Подойдя к нему ближе, я сложила руки на уровне солнечного сплетения с хмурым видом.  — Я три раза просыпалась под твои звуки бензопилы. И даже брошенная подушка не смогла ее обезвредить. Только попробуй еще раз выпить самогон и лечь со мной в одной комнате.  — Не правда. Мне просто снился мотоцикл, и я озвучивал его, — отшутился Воскресенский, а затем с усилием замахнулся топором и расколол дрова для бани.  — Михалыч! — вдруг раздался с главной улицы встревоженный голос Варвары, и в тот самый момент кто-то заглушил мотор прибывшего автомобиля. — Мы приехали! Там на границе… — она захлопнула дверь машины и побежала к дому старика, запыхаясь на ходу. — Много военной техники и на КПП вооруженные люди стоят. Ребята были правы… Мы со Стасом переглянулись и тут же выбежали на голоса жителей. Там мы уже встретили любопытных Макса, Дмитрия, Анжелику и Киру. Посреди улицы чуть ближе к лесу все еще стоял пустой длинный стол, состоящий из нескольких столов, который не убрали еще со вчерашней свадьбы.  — Едрить колотить! — отозвался дед, в спешке выбежав из домика. — Это ж шо получается… война?  — Так нам же надо это… запасы делать, — вдруг озвучил здравую мысль рыжий мужчина лет сорока пяти с бородой. Он выглядел старше своего возраста и был одним из тех, кто регулярно прикладывается к бутылке. Наверняка, стаж его алкоголизма был равен моему рабочему.  — Та у нас и так в каждом доме запасов еды и лекарств полно, мы же в лесу живем! — махнул рукой дед. — Случись шо, уповать больше не на кого. Поэтому запасы всегда имеются.   — Он прав, — вмешался задумчивый Макс и сощурился из-за навязчивых солнечных лучей.  — В любой момент электричество могут повредить, и деревня останется без света. Нужно зарядить все фонари и аккумуляторы, подготовить свечи, спички, зажигалки и вообще все то, что может послужить источником света.  Старик молча кивнул.  — Это какой-то пиздец… — растерянно произнесла Варвара, схватившись за лоб. — Нам работать надо, а я не могу ни дозвониться до начальника, ни в интернет выйти. — Это что получается… Белозерье нас просто… кинуло? Они бросили своих граждан на произвол судьбы! А если меня тут инсульт шарахнет, мне прям тут помирать?! А если у нас жрать нечего будет?! — Успокойся, зай, война же не вечная, — утешил Роман, заключив супругу в объятия. — Границы не навсегда закрыли. Мы что-нибудь придумаем.  — Зай, да что придумывать? Что?! — девушка вырвалась из объятий и эмоционально вскинула руки. —  Меня уволят, ты же понимаешь? Ты же знаешь, как я добивалась повышения! Просто замечательно! Наше государство кинуло нас! — Властям Белозерья всегда было плевать на собственных граждан, — вдруг вмешалась Агния, в ее голосе звучали нотки презрения. — Вам не привыкать. Когда они напали на мою страну, не думали о тех, кто окажется в таком положении. Варя недоуменно обернулась на шепелявый голос Цветочкиной и оглядела ее хмуро и с подозрением. А после быстрым сердитым шагом направилась в сторону дома. — Извините. Она всегда такая вспыльчивая. Я дам ей успокоительные, — сказал Роман и бросился вслед за женой. — Варя! — Ты че несешь, а? Обязательно подливать масло в огонь? — раздраженно произнес Стас.  — А что я не так сказала? — театрально удивилась Агния. — Между прочим, мы с тобой соотечественники. И ты сам прекрасно знаешь, как власти Белозерья наплевательски относятся к своим гражданам.  — Ты сейчас серьезно хочешь о политике поговорить? — спросил Макс, укоризненно взглянув на Агнию. — Эти разговоры как-то повлияют на наше положение? Нет. Но разделить на два лагеря —запросто. В тот момент уловила, как Кира буквально пожирала Стаса глазами. Он по-прежнему стоял с голым торсом в одних лишь джинсах. Кожа у него была в меру загорелая, но за счет проведенных дней в лесу, руки выглядели чуть темнее тела. На торсе прослеживались очертания всех шести кубиков пресса. Было заметно, что Воскресенский регулярно посещал спортзал, но это ему не мешало скуривать по несколько сигарет в день и выпивать самогон с Михалычем. Он задумчиво свел брови на переносице и переплел руки на груди, отчего его в меру накачанные бицепсы стали еще заметнее. И на протяжении всего разговора, Кира не сводила любопытного взгляда с торса Воскресенского. А он был настолько увлечен беседой, что и не замечал ее взгляда, или только делал вид.  Я вопросительно вскинула бровь и смотрела на нее в упор пару минут. Она словила мой недоуменный взгляд и поспешно отвернулась.  — Дочка, ты не могла бы мне давление измерить? Шо-то плоховато мне сегодня на огороде стало, — обратилась ко мне незнакомая старушка. Она подошла ко мне, хромая, и слегка прикоснулась к моему плечу.  — Да, только возьму тонометр, — сразу же ответила я, направившись к дому бабы Клавы.  Позади уловила, как Михалыч попросил помощи у Макса по хозяйству, а Кира вдруг обратилась к Стасу и зачем-то повела его в дом, где обосновалась с девочками.  Шел уже второй час, как я консультировала нескольких человек в доме бабушки Клавы. Я замерила всем давление по пять раз, дала рекомендации по сну, несколько раз фонендоскопом прослушала легкие, они показали мне все болячки на теле и задали еще кучу вопросов. Одну старушку с сильно выраженным вросшим ногтем на ноге я отправила к Сергею Александровичу. Он имел больше опыта в хирургии, даже будучи анестезиологом. Бабушка совсем не могла наступать на ногу, область ногтя сильно опухла и покраснела, а при малейшем надавливании выделялся гной. За те пару часов я ощутила себя тем самым замученным дежурным терапевтом в государственной поликлинике. Никогда не завидовала им. Старушки рассредоточились в зале бабушки Клавы и бесконечно обсуждали болячки друг друга. Вскоре подоспела и сама баба Клава со своими болями в бедре и за грудиной.  Наконец, бабушки засуетились и принялись накрывать общий стол, чтобы всем вместе пообедать остатками вчерашней еды со свадьбы. А я, утомленная обществом пенсионеров, решила проведать, как обустроились другие ребята. Мама рассказала мне, что Ясмин, Амир, Амина и Кира поселились в домике одинокой бабушки. Даша с дочкой, Анжелика, Агния с дочерью и Софья Дмитриевна с внучкой поселились в одном из пустующих домов, хозяева которого уехали на время. А Макс, Дмитрий, Богдан, Алмаз и Сергей Александрович поселились в другом пустующем доме напротив бабушки Клавы.  Забежав в один из них, я встретила лишь Дашу с Мирославой и Софью Дмитриевну, которые обустраивались на кухне. После попытала удачу в другом пустующем доме, где поселились мужчины, и уже с крыльца уловила знакомые голоса:  — Возраст это просто цифра, — настойчиво произнесла Кира.  — Ага, а тюрьма это просто комната, — в привычной манере усмехнулся Стас. Я зашла в дом и сразу поняла, что он был обустроен не в сельским стиле. В отличие от дома бабушки Клавы, здесь не было вязанных салфеток, советских занавесок и ковров с цветами. Интерьер был гораздо более современным, и сразу было понятно, что его создавала пара лет пятидесяти. В комнате не было излишней пестроты или тяжеловесных вещей, наоборот, все было стильно и аккуратно. Простые светлые стены, мебель с легкими, почти скандинавскими формами — ни намека на старину. Там, где у бабушки, возможно, стоял бы громоздкий шифоньер или шкаф с вычурными дверцами, здесь стояли лаконичные предметы интерьера. Диван с нейтральными тонами, журнальный столик с простыми линиями, а в углу — настольная лампа с абажуром в минималистичном стиле. В углу кухни, где обычно царит хаос с банками и кастрюлями, была небольшая полка с четко организованными элементами. Было ощущение, что каждый предмет был на своем месте. Мебель и детали были современными, но не изысканно дорогими. Все было удобное и практичное, словно специально подобранное для того, чтобы создать атмосферу уюта. И хотя дом был деревенским, здесь не было остатков советской эпохи. Это было такое тихое, но теплое гнездышко для двоих, которое могло бы быть на обложке какого-нибудь семейного глянцевого журнала начала 2010-х. — Так и будем болтать или играть сядем? — раздался скучающий голос Анжелики.  — Настолки для прыщавых девственников, — заявил Воскресенский, и как только увидел меня, тут же оживился и убрал ноги с соседнего стула. — О, блонди, присоединяйся. Ты любишь настолки?  — Всем привет, — я вскинула ладонь и мельком обвела взглядом всех сидящих за просторным кухонным столом. — Да, но… — Тогда ложись на стол, — тут же изрек Стас с опьяняющей улыбкой, и его томный тестостероновый взгляд медленно прошелся по мне снизу вверх.  Со стороны ребят раздался смех, а я едва сдержалась, чтобы в очередной раз не закатить глаза от искрометных шуток Воскресенского. Едва я подошла к стулу и отодвинула его, чтобы сесть, как взгляд зацепился за гостиную, которая была объединена с кухней. В центре зала стоял камин из светлого камня, его гладкие поверхности были украшены минималистичной отделкой, а над ним висел плоский телевизор — тонкий, современный, с безупречно ровной рамкой, которая будто вписывалась в интерьер, не привлекая лишнего внимания.  Но вдруг взгляд зацепился за маленький рисунок, стоявший прямо на камине, аккуратно выложенный среди нескольких простых декоративных предметов. Его было не тяжело заметить — он был чуть в стороне от других вещей, как бы специально поставленный так, чтобы привлечь внимание. Рисунок был сделан на простом тетрадном листе, и в его корявых линиях не было ни малейшего изящества. На нем было изображено нечто, что сразу заставило сердце учащенно забиться. Огнедышащее чудовище, чья голова и шея напоминали льва, а туловище — тело козы. Я так и замерла, рассматривая этот странный, уродливый рисунок, у которого, казалось, не было смысла, но в то же время для меня он говорил о многом. Чудовище, в немом воплощении ужаса, смотрело на меня вымышленными глазами, и в этом взгляде было нечто такое, что заставило почувствовать себя уязвимой. Спустя несколько яростных шагов к камину, я нервно выхватила рисунок и прочла слова, что-то холодное и тяжелое пронзило меня насквозь. «Ты не спрячешься от меня. Целую, Игнат». Я ощутила, как дыхание замерло, а сердце сжалось в комок льда. Тот скользящий страх — он не был ярким и быстрым, как в фильмах, но медленно заползал в каждую клеточку тела. Я ощутила, как холод пробежал по коже, как дрожь качала меня, сковывая движения.  «Целую, Игнат». Эти слова, такие простые и одновременно страшные, эхом отозвались в голове. Я снова посмотрела на рисунок — это чудовище, с головой льва и телом козы, не могло быть случайным. Это был герб Химеры, символ чего-то опасного и зловещего. Этот знак был знаком не просто страха, а чего-то гораздо более ужасного, с тем, что я все никак не могла покончить. Страх заполнил меня полностью, будто я снова оказалась в ловушке, откуда нет выхода. Ноги подогнулись, и я едва сдерживала дрожь, которая, казалось, исходила не только от холода, но и от какой-то нечеловеческой силы, тянущей меня к чему-то очень плохому.  Я резко оглянулась, словно ожидая увидеть Игната в дверях, но было пусто. А затем натолкнулась лишь на недоуменные лица Анжелики, Стаса, Киры, Алмаза, Богдана и Амины. — Блонди, все норм? — взволнованно спросил Воскресенский, встав со стула.  — Как это здесь оказалось? — произнесла продрогшим голосом.