Глава 20

— Я заметил это только утром, но подумал это хозяева оставили, — честно признался Богдан, моргнув ангельскими глазками.  — Не замечал это вчера, — ответил Алмаз, пожав плечами. — Может, это рисунок ребенка.  — Я тоже не обратила внимание, — призналась Анжелика.  — Я пришел сюда только пару часов назад и даже не увидел эти каракули, — произнес Стас недоуменно. — Там что-то написано? — Кто заходил сюда помимо вас? — голосом дознавателя спросила я, и подошла к столу, оглянув всех хмуро.  Воскресенский тут же взял рисунок у меня из рук и прочел содержимое. Его вопросительные брови вмиг опустились — он все понял.  — Да никто, — раздраженно произнесла Кира, взмахнув руками. Она откинулась на спинку стула, а одна нога ее была согнута в колене. — Местные сказали эти дома с весны пустуют. Они при нас открыли их. Да че такого в этом рисунке? Какой-то ребенок нарисовал… — Либо за нами слежка, либо среди нас есть шестерка Химеры, — заявила я, строго взглянув на Стаса. Он отвел задумчивый взгляд в сторону.  — Что такое Химера? — озадаченно спросил Богдан. — Алиса, че происходит? — нахмурилась Анжелика. — Вы с Максом как вернулись с поисков девочек, сами на себя не похожи. Что там произошло, о чем мы не знаем? Я прикрыла веки и устало провела рукой по лицу.  — Потом все объясню… — Да у нее послеродовые депры походу, — ухмыльнулась Кира и принялась непринужденно перечитывать про себя правила настольной игры. — А, подожди, я так и не поняла, так ты рожала или нет? Словам Агнии верится с трудом, но все же… Я громко и резко хлопнула ладонью по столу возле нее, и угрожающе нависла над ней как коршун, а вторая рука с силой стиснула спинку ее стула. Кира вскинула на меня взгляд из-под ресниц с нотками испуга. — Ты стала какой-то нервной… Тебе бы нервишки полечить, — произнесла она нахально и продолжила делать вид, что читает инструкцию к игре.  — В последнее время ты много болтаешь, — сквозь зубы процедила я, натянув фальшивую приторную улыбку.  — Это угроза? И что с того? — усмехнулась Кира, показательно закатив глаза. — Схватишь меня за волосы, как Агнию? Только знай, что я не инвалидка какая-нибудь, и ответить могу.  — Кира… — удивленно сказала Анжелика, и бросила хмурый взгляд в ее сторону.  — Твою мать, ты че несешь? — устало промычал Стас, на мгновение прикрыв лицо ладонями. — Решила заменить ту ненормальную? — Что Кира, да Кира… Я уже почти восемнадцать лет как...  Я внезапно схватила ее за локоть и с силой вытащила из-за стола. Кира, испугавшись, но пытаясь скрыть страх, поначалу попыталась выдернуть хрупкую руку, но я оказалась сильнее.  — Пойдем поговорим, — спокойно отозвалась я, все еще утягивая ее за собой.  Внутри клокотала злость. Прежде я не испытывала подобных ярких эмоций. В тот момент они включились во мне будто по щелчку пальцев. Со мной что-то происходило, вот только я не понимала что.  — Отпусти! Никуда я с тобой не пойду! Ай! — закричала Кира, пытаясь вырвать руку.  — Блонди, что ты задумала? — спросил Стас, подорвавшись со стула.  — Отпусти, больная! Стас, помоги!  Я с силой толкнула входную дверь, и она звонко ударилась об стену. Сколько бы Кира не сопротивлялась, но все же нехотя топала за мной. Мы вышли на крыльцо, и я направила в сторону Воскресенского колкий и грозный взгляд, чтобы он закрыл за нами дверь. Он несколько помедлил, обеспокоенно оглядев нас обоих, и потянулся за ручку двери. В тот момент я уловила, как к нашему дому неспеша подходил Макс в сопровождении миловидной и рыжеволосой Василисы. Она бросала в его сторону смущенные взгляды и нервозно теребила кончик длинной косы. Но крики Киры привлекли их внимание, и Янковский тут же бросился в нашу сторону, не раздумывая ни минуты.  — Что здесь происходит? — произнес он озадаченно, когда подбежал к нам вместе с Василисой, и взглянул на меня сосредоточенно.  Мой разъяренный взгляд встретился с его невозмутимыми зелеными глазами. Я тут же заметила, что он не сбрил недельную щетину, как это сделали остальные мужчины, а лишь аккуратно подравнял ее бритвой.  — Макс, она сходит с ума! — выкрикнула Кира от беспомощности. Моя рука крепче сжала ее запястье. — Она сейчас вырвет мне волосы! Помоги мне!  — Я всего лишь хотела поговорить без лишних ушей, — ответила я, едва разжав челюсть, стараясь сохранить последние частички самообладания.  — Ты делаешь ей больно, — вдруг вмешалась обеспокоенная Васька, невинно похлопав глазками пронзительного янтарного оттенка.  Я хотела выругаться и закричать, чтобы она не вмешивалась. Кто вообще такая, эта Василиса, и почему она в тот момент находилась рядом с Максом?  — Алиса, отпусти ее. Его голос был в меру настойчивым, тихим и хриплым, как шепот ветра среди ночной тишины, но в нем была такая особенная глубина, которая моментально привлекала внимание. Он звучал ровно, без малейших колебаний, почти обволакивая. В отличие от моего тревожного сердца и взволнованных мыслей, его слова казались лишенными всякой спешки. Его спокойствие, даже несколько раздражающе, тянуло меня, заставляя ощущать, как моя нервозность, в контексте его тихих интонаций, становилась чем-то лишним.  Макс вдруг осторожно прикоснулся к моему плечу, я почувствовала тепло его ладони, мягко скользящей вниз, к лопаткам. Этот неожиданный успокаивающий жест заставил меня вздрогнуть, будто что-то в воздухе изменилось, а мысли расплылись. Мгновение казалось лишенным всего, кроме его руки, а сердце начало учащенно биться, словно проснулось после зимней спячки. От неожиданности я разжала ладонь, Кира тут же выскользнула и убежала в сторону дома.  Но стоило мне встретиться с его взглядом — прямым и сосредоточенным, как в нем, в самой глубине, я заметила едва уловимую теплую искорку, которая была заметна лишь мне. Это не было выражено словами, но в его взгляде ощущалась некая невидимая связь. Настолько тихая и незаметная, что в какой-то момент мне показалось, что я ее придумала. Закрыла глаза, стараясь вернуть себе контроль, досчитала до десяти, чувствуя, как в груди успокоилось бешеное биение. Его прикосновение оказалось одновременно пробуждающим и успокаивающим — словно его рука могла отрезвить меня, вернуть к объективной реальности, где я чуть не набросилась на Киру. — А теперь объясни, что у вас произошло, — невозмутимо произнес Макс, и убрал руку с моей спины. Мне вдруг стало зябко. Я недвусмысленно бросила взгляд на Василису.  — Запомни на чем мы остановились, и потом расскажешь, — сказал Янковский, повернувшись к девушке.  В его голосе отсутствовала дружелюбная интонация. Он был сосредоточен только на наших проблемах. Он был полностью сосредоточен на мне.  Васька натянула робкую улыбку, мельком кивнула и молча удалилась с территории дома.  — Я нашла это в вашем доме на камине, — сообщила, вручив ему листок с рисунком. Янковский тут же принялся внимательно разглядывать корявое творчество и прочел послание на обратной стороне. — Похоже, среди нас есть шестерка Химера.  — Не будем делать поспешных выводов, — сказал Макс, сосредоточенно изучая листок. Его лицо не отображало ровным счетом ничего. Настолько он скрывал эмоции. — Игнат может последовать за тобой в нейтральную зону?  — Не думаю, — тут же отозвалась я. — Он слишком трус для этого.   — Ты уже в курсе, — заметил Стас, спустившись с крыльца дома. — Че делать будем? — В той деревне уродов я натолкнулась на такую же записку в бане, — сообщила я и прикусила нижнюю губу.  Стас и Макс молча переглянулись, а после уставились на меня.  — Та деревня… они могли быть в сговоре с Химера? — предположил Янковский и скомкал рисунок в ладони.  — Они говорили, что чужаков у них несколько лет не было, — вспомнил Воскресенский. — Да и Богдан по-любому что-то сообщил бы нам после встречи с тем… Вадиком.  — Нет, они же не могли знать, что границы закроют… — с опаской размышляла я, глядя куда-то сквозь Стаса. — К тому же, как они могли просчитать, что именно я попаду в ту деревню? Что именно я обнаружу эту записку, а не кто-то из вас? — Или могли знать, что границы закроют, — предположил Макс, и его бровь взметнулась вверх. — Не удивлюсь, что с их связями они знают, во сколько, когда и какая ракета полетит в сторону противника.  — Мне надо бежать, — заключила я, ощутив, как паника подкатывала к горлу. Руки перестали слушаться и бесконечно зарывались в волосы. — Они знают, где мы и точно заберут Ярослава… — Эй, блонди, не паникуй. Мы разберемся, — попытался утешить Воскресенский. Он легонько прикоснулся к моему плечу, но я нервно дернула им, и он поспешно убрал руку.  — Послушай… — Макс взглянул в мои глаза. Его голос звучал убедительно и спокойно по сравнению с моим. — Мы этого не допустим. Не стоит сейчас при жителях деревни наводить панику. Им не нужны проблемы… — Ты же понимаешь, что Химера придут сюда из-за меня. Из-за меня! — отчаянно повторила я, перейдя на шепот. — Они не будут разбираться кто местный, а кто нет… Я не могу… не могу так подставлять невинных людей… — Одна записка еще ничего не значит, — отозвался Стас, его зрачки взволнованно бегали по моему лицу. — Вдруг они таким образом выманивают тебя в лес?  Тяжело дыша, я испуганно оглядела мужчин.  — Он прав, Алиса, — тихо произнес Янковский. — Не стоит исключать версию, что среди нас находится их шестерка, которая намерена запугать тебя. Ее мы должны вычислить в первую очередь.  Спустя минуту молчания я мельком кивнула и опустила взгляд на пыльные кроссовки. Досчитала до десяти, громко выдохнула и подняла взгляд на Стаса, а после едва не закричала.  За ним стоял Олег и показывал на него указательным пальцем. Сердце мгновенно ушло в пятки, и я нервно сглотнула слюну. Хватило пару раз моргнуть, чтобы он исчез.  — Блонди, все нормально? Ты какая-то бледная, — поинтересовался Воскресенский.  — Молодежь, садитесь за стол! Обедать пора! — прокричала незнакомая бабушка.  Я мельком кивнула на обеспокоенные взгляды мужчин и отмахнулась рукой. Когда мы подошли к столу, я уловила обрывки разговоров Агнии про ее пять мужей, и как у нее было двенадцать выкидышей, и чтобы выносить ребенка она меняла мужиков как перчатки. Встретилась с раздраженным взглядом Анжелики, которая на каждое шепелявое слово Цветочкиной закатывала глаза. А какая-то старушка, сидевшая возле Беловой, вдруг уловила ее красные миндалевидные ногти и нахмурилась.  — Внучка, да кто ж тебя с такими когтями замуж-то возьмет?  Анжелика молча отпила глоток вишневого компота и отстраненно улыбнулась, понимая, что с консервативными старушками спорить было бессмысленно.  Я села возле мамы, которая специально оставила мне место. Коляска с воркующим Ярославом стояла возле нас. Напротив меня сел Стас, тут же приступив накладывать себе в тарелку майонезные салаты. Макс сел чуть поодаль от него на противоположной от меня стороне рядом с Василисой, которая заблаговременно подготовила для него свободное место. Отчего-то я сжала челюсть, глядя на них, и с усилием отвела взгляд на пустующую тарелку. Мама в тот момент принялась накладывать мне в тарелку бутерброды и гранатовый браслет.  — А я вам рассказывала, как работала опером и ловила маньяка, который мне руку-то сломал? — громко прошепелявила Цветочкина, и оглядела всех присутствующих с легкой улыбкой. В ее светло-зеленых глазах отражалась надежда, что кто-то обратит на нее внимание.  — Никто не хочет видеть твой дебют шизофрении, — хмуро отозвалась я, не поднимая взгляд.  Буквально кожей ощутила, как Агния направила убийственный взгляд в мою сторону.  — А я не тебя спрашиваю… — А я смотрю, вы тут все сцепились травмами и водите хоровод, — усмехнулась Маргарита, прожевав оливье.  Кто-то подавил смешок, а кто-то посмеялся в открытую, но вскоре неудобную тему замяли. Минут десять я безучастно копошилась вилкой в тарелке, глядя на развалины гранатового браслета. На кончике вилки красовался кусок шампиньона. Есть решительно не хотелось. Но в какой-то момент я уловила, как Ясмин стремглав побежала в домик, где они остановились. Она обеспокоенно поднесла руку ко рту и скрылась за дверьми. Вслед за ней подорвался и Амир.  — Алисочка, а расскажи-ка нам про будни фельдшера скорой помощи в городе, — вдруг поинтересовалась баба Клава.  — Да, мне бы тоже очень хотелось услышать какие-нибудь интересные истории, — поддержала вторая старушка. — Наверняка у тебя в запасе много чего любопытного.  Вероятно, я неприлично долго молчала, гипнотизируя натертый сыр на тарелке, потому как мама нетерпеливо ткнула меня в бок. Я подняла взгляд и наткнулась на десятки любопытных глаз. Люди наверняка ожидали услышать забавные истории со скорой, или же как я в костюме супергероя спасаю людей направо и налево. Но в жизни все бывает намного прозаичнее. Подавляющее большинство собравшихся за столом и дня не продержатся на месте фельдшера. Никто не готов бесконечно видеть и нюхать рвоту, фекалии, кровь и размазанные по асфальту мозги, принимать роды в самых неожиданных местах, быть свидетелем расчлененки, вместе с полицией вскрывать квартиру одинокой бабушки, которая померла недели две назад, стать жертвой нападения алкаша с белочкой или получить леща от дементного деда. Я не считала эту работу интересной. Опасной — да, тяжелой — да, ответственной — чрезвычайно. Но никак не интересной, захватывающей и забавной.  За весь стаж работы действительно интересных клинических случаев было крайне мало. В большинстве своем вся смена состоит из вызовов тревожных пенсионеров и мамочек с маленькими детьми на температуру тридцать семь. Или, к примеру, бомж благополучно заснул в кустах, и люди подумали, что он умер. Или поступает вызов на наркошу в наркопритоне с передозировкой. Молодые люди, которые решили разнообразить половую жизнь, суют в половые органы инородные предметы. Или алкаши на районе решают начать очередное утро с поножовщины.  — В работе фельдшера мало чего интересного, — хмуро отозвалась я и крепко сжала вилку до белых костяшек. — В большинстве случаев мы работаем аниматорами для пенсионеров или службой психологической поддержки для тревожных людей. Порой за сутки может быть ни одного вызова, кому действительно нужна скорая помощь. — Неужели все так грустно? — словно расстроившись, спросила баба Клава.  Я пожала плечами, сгорбившись знаком вопроса.  — Расскажи про свой самый первый вызов, — вдруг оживилась Василиса, взглянув на меня с улыбкой.  В этот момент Янковский поймал мой взгляд. Его глаза не отрывались от моих, и я ощутила, как мне было почти физически тяжело от его взгляда. Он глядел ровно, не мигая, словно пытался проникнуть сквозь меня. На фоне легкости и беззаботности молодой Василисы я, наверняка, выглядела помотанной и сгорбленной женщиной под тридцать, с хронической усталостью и затуманенной депрессией. Моя фигура словно утопала в той усталости, а жизнелюбие и молодой румянец Васьки лишь подчеркивали мою тусклость и слабость.  Я улыбнулась. Но не Максу, и не от воспоминаний о первом вызове. Моя улыбка вышла горькой, пронизанной тенью времени. Когда-то и я была такой же молодой, задорной девчонкой, с блеском в глазах и без хронических синяков. Нет, в свои двадцать шесть я не выглядела на шестьдесят. Но скорая забрала у меня годы — семь лет, которые навечно отпечатались на моем лице, отражаясь в морщинах, в затуманенных глазах, и в тени усталости, поселившейся в моем теле. С каждым вызовом, с каждым часом на службе, я теряла часть себя, часть своей молодости. Тогда, на фоне той простодушной девицы, сидящей возле Янковского, я осознала это как никогда остро.  — Не помню самый первый вызов, но был другой запоминающийся момент. Во время первой смены я потеряла сначала наркомана со стажем. Мы попросту не успели. А под утро потеряла пациента с профузным кровотечением. И все это в первую рабочую смену. Мне было всего девятнадцать, а из опыта  — теория из медколледжа, — начала рассказ неспеша, опустив взгляд в оливье. Мама, знавшая эту историю, по-матерински обняла меня за плечи. — Я откачивала этого мужчину минут сорок, кричала его имя, как сумасшедшая, руки дрожали, а слезы лились градом. После констатации смерти меня трясло так, что успокаивала меня его жена. А потом я полчаса проревела на станции в туалете, и меня успокаивали несколько фельдшеров. Жизнь человека зависит не только от фельдшеров, но и от водителей кареты скорой помощи. В тот день мы не успели довести мужчину до стационара из-за огромной пробки. Водитель сделал все, что мог. Да и мы с напарником тоже… Перед глазами всплыл туалет на станции, где я долгое время просидела на холодном полу до следующего вызова. Меня все еще трясло как во время лихорадки, а в носу стоял запах железа.  — А ты как думала, Соколова? — грубовато произнесла рыжая коллега, закурив сигарету. — Это тебе не конспекты в колледже строчить. Тут сплошная практика. И смерть ходит за тобой каждую смену. Я в ответ лишь громко шмыгнула носом и вытерла влажное от слез лицо рукавом синей куртки скорой помощи. На руках, на лице и на одежде все еще оставались брызги крови.  — Это нормально, Алиса, — поддержала другая коллега, проработавшая в скорой пятнадцать лет. — Каждый переживает свою первую смерть по-своему. Пойдем, кровь отмоем и переоденешься… — А роды ты-то принимала? — вдруг раздался шепелявый голос Агнии, разорвавший мои воспоминания.  — Да, всего однажды. Пару лет назад был вызов. Женщина, тридцать пять лет, четвертые роды, отошли воды. Роды стремительные. Схватки были уже каждые две минуты, — рассказала я и вспомнила, как меня трясло тогда. — В тот день лифт не работал, и нам пришлось спускать роженицу с десятого этажа. И где-то на пятом ее начало тужить. Мы с напарником понимали, что вести ее в машину и в квартиру не вариант. Я трясущими руками осмотрела ее, головка была уже у входа… В тот момент у меня перед глазами возникали флешбеки с колледжа, как нас учили принимать роды в любых условиях.  — И вы приняли роды прямо в подъезде? — удивленно спросила Варвара, но ее лицо скривило от брезгливости.  — Деваться было некуда, — я пожала плечами, взглянув на девушку. — Мой напарник, муж роженицы и соседи помогли принесли все необходимое с квартиры. И через пять минут за две потуги родилась здоровая девочка весом ровно три килограмма и ростом пятьдесят сантиметров. Об этом писали в наших городских пабликах. Помню, как с первым криком ребенка у меня полились слезы из глаз… — Ну, Стасик, жена тебе хорошая досталась, — констатировал Михалыч, пригубив рюмку с самогонкой. — Не только красивая, но еще и умная… жизни спасает.  — Я буду молиться, чтобы это золото не превратилось в серебро! — радостно воскликнул Воскресенский и послал мне воздушный поцелуй. Я натянуто улыбнулась, едва не закатив глаза.  — А вас за это как-то наградили? — поинтересовалась Василиса, удивленно похлопав ресницами.  Я улыбнулась ее наивности.  — Это наша работа. Да, начальство похвалило на словах, но не более того, — призналась я, вдруг вспомнив другой случай, связанный с беременностью. — Был еще один вызов. Девушка, двадцать лет, застрял крюк от вешалки во влагалище, не может вытащить. — Фу, ужас какой, — нахмурилась Анжелика и тут же запила вишневый компот.  — Кошмар, как только люди не само удовлетворяются! — брезгливо отозвалась Цветочкина.  — Про самоудовлетворение ты права, — ответила я, стрельнув в нее интригующим взглядом. — Но это не тот случай. У девушки была беременность малого срока, и таким образом она пыталась сделать аборт. Но металлический крюк застрял в шейке. При осмотре было выявлено обильное кровотечение, этот крюк расцарапал всю шейку и влагалище. Мы увезли ее в стационар с вешалкой между ног. Там ее уже вытаскивали гинекологи на операционном столе. Своего она добилась, ребенок не выжил, но и матку тоже сохранить не удалось.    — Нормальная, нет? — возмутилась Агния, всплеснув рукой. — У меня, блин, было двенадцать замерших и выкидышей, а она собственноручно угробила своего ребенка! Неужели совсем не было денег на аборт? Ну не хочешь ты детей — предохраняйся!  — Не думала, что скажу это, но Агния права, — отозвалась Анжелика, ухмыльнувшись.  — А шо ты удивляешься, милая моя? Мы в молодости знаешь сколько абортов сделали? — ответила старушка Агнии. — И кстати крюк был похож как на вешалке.  — Точно-точно, я раз десять… как бы не соврать… ходила к мяснику, — призналась другая бабушка лет семидесяти. — Шо такое предохранение и знать не знали. Это сейчас молодежь шибко умная, знает шо, да как и куда.  — Я тоже ровно двенадцать раз делала. Троих детей мне во как хватало, — отозвалась третья старушка. — Нинку Павловскую помните? Так она все семнадцать раз к мяснику ходила. А все скрывала… Мы с Анжеликой и Дашей обменялись удивленными взглядами.  — Это все понятно. А че по бахилам? — с усмешкой спросил Стас, доедая шашлык с картофельным пюре.  Я улыбнулась, когда взглянула на него. Он знал, что тема бахил у фельдшеров скорой помощи очень болезненна, и уже долгие годы ходят споры о том, как мы должны поступать в этой ситуации.  — В комплектацию сумки фельдшера бахилы не входят, — уверенно завила я, продолжив испепелять его взглядом, полным сарказма. — Мы не обязаны надевать бахилы, потому что это не предусмотрено действующей нормативно-правовой базой. К тому же, это травмоопасно. Мы элементарно можем поскользнуться на них, и это будет считаться нарушением техники безопасности. Плюсом к этому, мы не знаем кто нас ожидает в квартире помимо больного. Я могу наклониться, чтобы натянуть бахилы, а на меня может напасть мужик с топором и забрать наркотики из чемодана. Есть еще негласное правило: если тебе при входе говорят обуть бахилы, значит этому пациенту не так уж и нужна скорая помощь.  Мой ответ полностью удовлетворил Воскресенского. Он кивнул и мельком улыбнулся своей мальчишечьей обаятельной улыбкой, и ровно в этот момент за его спиной я снова увидела Олега. Он стоял, как призрак, мертвецки бледный, неподвижный, с застывшими губами, которые были напряжены и плотно сжаты. Его взгляд был таким тяжелым, что я почувствовала, как холод пронизывал меня до костей. Я едва могла дышать, сердце заколотилось в горле. Резко отпустив вилку, услышала, как она с глухим звоном ударилась о тарелку. Мгновенно несколько пар глаз обратились ко мне, а их взгляд столкнулся с моим — полным ужаса. В груди все сжалось, и я попыталась вернуть себе контроль, но дрожь не отпускала. Олег снова поднял руку, и его указательный палец, словно направленный неведомой силой, указал в сторону Стаса. Этот жест был холодным и резким, как приговор. Я не могла оторвать от него взгляда, и сердце будто остановилось. Это длилось буквально несколько секунд. Я проморгалась, чтобы удостовериться, что он мне привиделся, и покойник моментально исчез.  — Я не согласна. Почему это фельдшеры должны расхаживать в обуви по моим чистым коврам и полам? — возмутилась Агния, прожевывая салат. — Они, значит, ходят по всяким притонам, а я после них все перемывай… Мали ли какую заразу притащат… От испуга до меня не сразу дошел смысл слов Цветочкиной. Только позже поняла, что она продолжила тему бахил, до которой мне уже совершенно не было дела. Макс и Стас это заметили, только вот первый молча наблюдал за мной обеспокоенным взглядом, а второй прыгающими бровями пытался спросить у меня в чем дело.  — И в твоих и в словах Алисы есть доля правды, — подметила Софья Дмитриевна. С ровной спиной она грациозно удерживала шашлык вилкой в левой руке и разрезала его ножом в правой руке. — Но, если ставить на одну чашу весов жизнь близкого, а на другую всего лишь обычную уборку, то я согласна с Алисой.  Стас неожиданно встал из-за стола, и кивнул мне в сторону дома бабушки Клавдии.  — Уже уходите? — удивился Михалыч, кашлянув в кулак.  — Прошу нас простить. Мы с женой пойдем обсуждать Кафку и пассионарную теорию этногенеза, — галантно произнес Воскресенский с довольной улыбкой на устах.  По столу прокатился неторопливый смех. Я встала на ноги и ощутила легкое головокружение. Макс заметила это и тоже привстал со стула.  — Тебе помочь? — спросил он взволнованно.  Помоги мне не сойти с ума.  — Нет, все нормально, — отмахнулась по привычке и последовала за Стасом.  Догнала его быстрым шагом, он попытался обнять меня за плечи, но я отстранилась.  — Эй, что с тобой происходит? — недоуменно спросил Воскресенский и остановился у дома бабы Клавы. Его ладонь легла на дряхлый деревянный заборчик прямо передо моим лицом. — Почему ты так смотришь на меня, будто самого черта увидела? Что я сделал не так? И почему на Киру напала? — Ты об этом решил поговорить среди обеда? — устало ответила я и нырнула под его руку, зашагав в сторону крыльца.  — Меня беспокоит твое состояние, — наконец признался он голосом, в котором отсутствовал намек на свойственные ему шутки. Стас зашел вслед за мной в дом. — Скажи, чем я могу помочь? Откройся мне.  Воскресенский медленно подошел к дверному проему зала и облокотился плечом о его край. Его движения были спокойными, почти небрежными, но в них чувствовалась какая-то осознанная грация. Он стоял слегка наклонившись, а руки были спрятаны в карман джинсов. Его плечо, опирающееся о дверной косяк, казалось, стало частью интерьера, словно он всегда был там, в этой позе, наблюдая за всем происходящим. Белая майка на Стасе была простой, но в этой простоте заключалась ее особая притягательность. Тонкая ткань мягко облегала его подтянутое тело, подчеркивая каждую линию его плеч, груди и живота. Майка сидела идеально, будто была сшита специально для него, слегка обтягивая мышцы, но не слишком плотно, оставляя легкий намек на свободу и естественность. На фоне белоснежной ткани его загорелая кожа казалась еще более выразительной, а контуры тела — четкими и рельефными. Она была словно вторым слоем кожи — легким, дышащим, почти невесомым. И в этой простоте, в этой белизне, было что-то невероятно притягательное, что заставляло взгляд задерживаться на нем, отмечая каждую деталь, каждый изгиб.  Он не говорил ни слова, но его поза, его взгляд, даже то, как он стоял, — все это создавало ощущение, что он был полностью здесь, в этом моменте, и готов принять все, что я скажу. Дверной проем стал для него не просто частью стены, а своеобразной рамкой, в которой он выглядел как живая картина — спокойный, уверенный, в меру загадочный.  Я рухнула на диван в зале, сложила руки на груди и направила взгляд на бесконечное разнообразие цветов в горшках. Некоторое время раздумывала, стоило ли делиться с ним своими переживаниями. Мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру, то приближаясь, то уносясь прочь. Стас... Он всегда казался таким уверенным, будто знал ответы на все вопросы, даже те, что я боялась задать вслух. Но мог ли он понять то, что творилось у меня внутри? Стоил ли он того, чтобы излить перед ним душу, обнажить свои страхи и сомнения?  Он молча и выжидающе смотрел на меня серыми глазами, которые казались то ли облачным небом, то ли глубокой водой, скрывающей в себе нечто недосказанное. Его взгляд был спокоен, но в нем читалась легкая напряженность, будто он чувствовал, что я находилась на грани какого-то решения. Он не торопил, не задавал вопросов, просто стоял, словно давая мне время собраться с мыслями.  И в этот момент я поняла, что, возможно, именно его молчание и было тем самым ответом, который я искала. И, сделав глубокий вдох, приготовилась говорить, чувствуя, как с каждой фраза будет становится легче, будто груз, который я носила в себе, наконец начнет растворяться в тишине между нами. — Сегодня мне снился Олег. Его лицо не изменилось, лишь бровь вопросительно изогнулась.  — И? К чему там снятся покойники? К непогоде? — усмехнулся Воскресенский, пожав плечами. — Значит будет дождь. Блонди, ты же человек медицины. Ты серьезно веришь во всю эту чепуху? — В этом сне он показывал пальцем на тебя, — сообщила, с опаской взглянув на мужчину. — А сегодня я… Несколько раз мне показалось, что он стоял за тобой… Только не говори, что я сумасшедшая! Я ожидала, что он начнет говорить что-то про галлюцинации, но он молчал. На лице Стаса появилось выражение, которое я видела впервые. Его обычно спокойные серые глаза расширились, став чуть больше, словно он пытался осмыслить то, что только что услышал. Брови приподнялись, образуя две мягкие дуги, которые подчеркнули его удивление. Губы, обычно слегка сжатые в легкой полуулыбке, теперь чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между мыслью и голосом.  — Ты серьезно? — спросил Воскресенский, не моргая.  На мгновение он замер, его тело, обычно такое расслабленное и уверенное, словно напряглось, как будто мои слова ударили его с неожиданной силой. Он даже слегка отстранился, отклонив голову назад, как бы проверяя, не ослышался ли он. Его взгляд стал изучающим, почти проницательным, будто он пытался найти в моих глазах подтверждение тому, что это не шутка.  А затем… рассмеялся. Это был не просто смех, а тот, который вырывается из глубины души, когда что-то кажется настолько невероятным, что иначе, как смехом, и не отреагировать. Его голос звучал громко и свободно, заполняя пространство вокруг. Он откинул голову назад, и его темные волосы слегка растрепались, добавив образу легкой небрежности. Его серые глаза, еще секунду назад полные удивления, теперь сверкали искорками смеха. Уголки губ поднялись так высоко, что на щеках появились легкие ямочки, которые я раньше никогда не замечала. Он даже приложил руку к груди, как будто пытаясь успокоить себя, но звонкий и заразительный смех все равно прорывался наружу. — Ты серьезно? — повторил он сквозь смех, но теперь в его голосе звучало не только недоверие, но и легкая ирония. Его смех был не злым, но в нем ощущалось откровенное высмеивание, будто он не мог поверить, что я могла сказать что-то настолько абсурдное.  Я вдруг ощутила укол боли и раздражения, словно меня пронзила невидимая стрела. Как он посмел высмеивать мои слова? Почему он не понял, что я открылась, доверилась ему? С каждым его смехом я чувствовала, как рушится между нами все, на что он посмел надеяться. Это было не просто оскорбление — это был удар по моей уязвимости. — Ты идиот, Воскресенский! — воскликнула я, на эмоциях подскочив с дивана.  — Эй, все нормально! Это же просто шутка, да? — с сомнением спросил он, а на его лице все еще красовалась идиотская улыбка. — Ты же пошутила? — Я похожа на ту, которая намерена сейчас шутить? — возмутилась я, всплеснув руками. — Как я могу довериться тебе после такого?  Я направилась к проходу, но Стас с нахальной улыбкой перегородил мне путь своим телом. Попыталась толкнуть его руками в грудь, но он даже не сдвинулся с места. А затем решительно схватил мои запястья, продолжив улыбаться, и буквально заставил сделать несколько шагов назад.  — Отпусти меня! — вскрикнула я, предприняв безуспешную попытку вырваться из его хватки. — Ты придурок, знаешь… Стас прижал меня к стене, и я почувствовала, как все внутри сжалось. Его руки, сжимавшие мои запястья, подняли их над моей головой, и я не успела даже понять, что происходит. Его сухие губы по-хозяйски накрыли мои. Его поцелуй был настойчивым, почти требовательным, будто он хотел забрать на себя все внимание, всю мою сущность. Я замерла, словно парализованная, не в силах пошевелиться или даже подумать. Его губы были теплыми, но в них чувствовалась какая-то необъяснимая сила, которая лишила меня дара речи. Я растерялась, не зная, как реагировать. В голове проносились обрывки мыслей, но ни одна из них не складывалась во что-то осмысленное. Я стояла, чувствуя, как сердце билось где-то в горле, а тело будто перестало подчиняться. Это было одновременно и пугающе, и... странно притягательно. Я понимала, что это странно и даже немного грустно, когда что-то, что когда-то казалось таким естественным, вдруг становится далеким воспоминанием. Ты словно забываешь, каково это — чувствовать близость, тепло другого человека, его дыхание, его прикосновения. Словно часть тебя засыпает, и ты даже не замечаешь, как привыкаешь к той тишине и одиночеству. Иногда такие моменты просто ждут своего времени, чтобы вернуться и напомнить, что я все еще могу почувствовать, что я все еще жива. Я думала, когда это случится вновь, это будет как первый раз — с тем же трепетом, с той же неожиданностью, с тем же счастьем. Но в тот момент мне так не показалось, то ли из-за неожиданности, то ли… Стас на мгновение отстранился, тяжело дыша. В выразительных серых глазах таился дикий голод: он смотрел так, словно мог бы поглотить меня целиком. Воскресенский крепко сжал мои запястья, сдерживая это внезапное желание, а затем снова наклонился ко мне, я почувствовала, как все внутри замерло. Его губы коснулись моих, и в этот раз я не смогла остаться безучастной. Его поцелуй был все таким же настойчивым, но теперь в нем появилась какая-то нежность, которая растопила мою скованность. Я невольно ответила ему, словно мое тело напомнило о том, о чем разум уже начал забывать. Мои губы дрогнули, а затем мягко приоткрылись, отвечая на поцелуй. Это было как будто пробуждение — медленное, но неотвратимое. Я ощутила, как тепло постепенно разлилось по всему телу, а дыхание вдруг стало прерывистым. Но в этот момент я начала анализировать происходящее, вырвала руки и медленно толкнула его в грудь.  — Зачем ты… Зачем ты сделал это? — недоуменно прошептала, отойдя от него в сторону окна.   Стас усмехнулся в привычной манере и непринужденно развел руками.  — Ты так рассердилась, напала на меня. И это единственное, что пришло мне в голову, чтобы успокоить тебя. К тому же, тебе явно понравилось… — Отлично, молодец. Успокоил! Мне нарисовать плакат с надписью «отвали», чтобы ты отстал? — возмутилась я, поставив руки на пояс, словно злобная училка. — Или ты возомнил себя принцем, которого поцелуешь, и все проблемы исчезнут по дуновению волшебной палочки? Воскресенский снова подошел ко мне. Его шаги были тихими, но я чувствовала их всем своим существом. Стас остановился совсем близко, и его пальцы, нежные и теплые, коснулись моих волос. Они скользнули по передним тонким прядям, словно пытаясь уловить что-то неуловимое, что-то, что я сама не могла понять.  В его глазах цвета предгрозовых туч сражались молнии, с легкой дымкой грусти, они смотрели на меня так, будто видели насквозь. В них читалась мольба, желание, чтобы я позволила ему быть ближе. Но я не могла. Не сейчас.   Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, но я слегка отстранилась. Его пальцы замерли в воздухе, словно застыли на границе, которую я не позволила пересечь. Он не настаивал, только вздохнул, и в его взгляде мелькнула тень разочарования. Но даже тогда, даже в этот момент, его глаза оставались полными тепла, которое я так боялась принять. В тот момент я громко вздохнула, крепко сжала зубы и сухо процедила:  — Стас, тебе не понравится откачивать жидкость из яичка, поэтому отойди.  Когда он сделал шаг назад, я почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Его движение было медленным, почти неуверенным, словно он давал мне пространство, в котором я так отчаянно нуждалась. Но вместо облегчения ощутила лишь нарастающую панику. Сердце бешено стучало в груди, его удары отдавались в висках, а ладони стали влажными от раздражающего пота. Я не могла больше оставаться там, в том доме, где воздух казался таким густым, что им невозможно было дышать.   Я выбежала. Резко, почти не думая, толкнула дверь и оказалась на улице. Жаркий воздух обжег легкие, но я вдохнула его глубоко, словно пытаясь очиститься от всего, что накопилось внутри. Солнце слепило глаза, а под ногами горячая земля казалась еще одним напоминанием о том, как все вокруг было невыносимым. Я бежала, не зная куда, просто чтобы убежать, чтобы оставить позади этот момент, его глаза, его тепло, которое не могла принять. Теплый ветерок бил в лицо, но он не приносил облегчения. Только шум в ушах и бешеный ритм сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди и улетит подальше от нейтральной зоны. Вдруг на моем пути появилась маленькая деревенская часовня, которую я заметила еще вчера ночью. Ее скромный силуэт, почти потерянный среди высоких деревьев, казался единственным убежищем. Не раздумывая, побежала в ее сторону, чувствуя, как ноги подкашивались, но не останавливаясь.   Дверь часовни скрипнула, когда я зашла внутрь, но не закрылась обратно. Воздух был наполнен сладковатым запахом горящих свечей, таким знакомым, таким родным. У входа висел белый хлопковый платок. Дрожащими руками накинула его на голову, ощущая, как ткань мягко коснулась волос.   Часовня была крошечной, больше похожей на деревянную избу, разделенную на две комнаты — большую и маленькую. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь трепетным пламенем свечей. Я шагнула дальше, и мой взгляд упал на икону, стоящую в углу. Меня нельзя было назвать религиозным человеком, поэтому я даже не подозревала как называли ту икону. Лик святого, освещенный мягким светом, казался таким спокойным, таким всепонимающим, что я не смогла сдержаться.  Я рухнула на колени, губы задрожали, и слезы, которые так долго сдерживала, хлынули потоком. Они текли по щекам, капали на деревянный пол, а я не могла остановиться. Все, что копилось внутри — боль, страх, напряжение, растерянность, — вырвалось наружу. Я плакала, чувствуя, как дрожь проходила через все тело, а сердце, наконец, началось биться чуть спокойнее. В той тишине, под мягким взглядом иконы, я впервые за долгое время почувствовала, что могла быть собой. Пусть ненадолго. Пусть только здесь. Я не знала, как правильно молиться, что говорить и что делать, поэтому просто говорила то, что гремело в мыслях.  — Знаю, что должна спасать жизни, но… я убила человека… — прошептала в тишину дрожащим голосом. — Я сделала это непреднамеренно. Так получилось… и я очень сожалею об этом. Мне очень жаль. А еще я не знаю, что мне делать с тем ребенком. Для меня это непосильная ноша. Так не должно было быть… Я опустила лицо в ладони, пальцы дрожали, а слезы ускользали сквозь. Громкие, прерывистые рыдания вырывались из груди, и я не могла их остановить. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым и тяжелым. Перед глазами, сквозь пелену слез, всплывало лицо Олега, его похотливый взгляд, а после — обездвиженное тело, лишенное жизни. А потом — Вадик. Его разъяренный взгляд, полный ненависти и презрения, будто прожигал меня насквозь. Он напоминал мне о том, что час расплаты был близок.  Я зарыдала громче, ощутив, как боль сдавила горло. Ладони стали мокрыми от слез, но я не могла оторвать их от лица. Мне хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался, чтобы я могла выплакать всю боль, всю горечь, что накопилась внутри. Но вместе с этим боялась, что, если остановлюсь, реальность снова накроет с головой, и я окажусь лицом к лицу с тем, от чего так отчаянно пыталась убежать.   В часовне было тихо, лишь мои рыдания нарушали эту тишину. Но даже здесь, в этом святом месте, я чувствовала, как тяжесть прошлого и настоящего давила на плечи, не давая вздохнуть свободно. Грехи, которые я совершила, навсегда останутся моими личными кандалами.  — Мне так жаль… Я не хотела, чтобы все так получилось. Я так виновата… Вдруг позади раздался шорох. Сначала я подумала, что это просто игра воображения, отголосок моих мыслей, но звук повторился снова. Я резко обернулась, еще не успев вытереть слезы, и увидела ее. Маргарита стояла на пороге часовни, словно замершая на границе между моим миром и тем, что был за ее спиной. Ее зеленые глаза, такие яркие и проницательные, с любопытством сверкнули в мою сторону. Она не говорила ни слова, только смотрела, словно пыталась понять, что происходит. Ее руки были переплетены на груди, как будто она хотела защитить себя от чего-то, но не решалась сделать шаг вперед.   Мы смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь трепетным пламенем свечей. Я чувствовала, как сердце, еще не успокоившееся после рыданий, снова начало биться быстрее. Маргарита казалась такой спокойной, такой уверенной, но в ее глазах читалось что-то еще — может, беспокойство, а может, просто желание помочь, но незнание, как подступиться. Она продолжала стоять на пороге, не решаясь зайти внутрь, словно понимала, что это мое пространство, мое убежище, куда она вторглась невольно. И в этой паузе, в этом молчаливом диалоге, я почувствовала, что, возможно, была не так одинока, как думала. — Пойдем со мной.