Глава 22

Я стояла рядом с Маргаритой и ощущала, как ее присутствие давало хоть какую-то опору. Павел вышел из автомобиля с видом прокурора, уверенного в своей безнаказанности. Он захлопнул дверь с такой небрежностью, будто это было его королевство, а он — его полноправный владыка. Но, как только его взгляд упал на меня, он замер. Недоумение, гнев и страх смешались на его лице. Он даже не заметил Макса, Стаса и Дмитрия, стоящих в стороне от меня.  — Вы кого тут приютили?! — прогремел мужчина, и его губы исказились в злой гримасе. — Да эти… Да они меня чуть не… Едва я успела испуганно моргнуть, как Павел резко двинулся в мою сторону. Его шаги были агрессивными, быстрыми, словно он хотел одним рывком сократить расстояние между нами. Но Макс и Дмитрий, словно птеродактили, стремительно подлетели и встали у него на пути. Их фигуры, широкие и уверенные, стали живым барьером между мной и Павлом. Маргарита в утешающем жесте положила мне руку на плечо. — Куда это ты так спешишь? — прозвучал спокойный, но твердый голос Макса.  — Забыл, что мы с тобой сделали на заправке? — добавил Дмитрий, скрестив руки на груди.   — Чей это уголь активировался? — с издевкой произнес Стас, встав рядом с мужчинами. — Ты че, у бога три дня занял? Какого хера на нее бросаешься? Павел остановился, его лицо исказилось от ярости, но в глазах читалась неуверенность. Он бросил взгляд на меня, потом на ребят, словно оценивая, стоит ли продолжать. Я чувствовала, как напряжение в воздухе нарастало, но в то же время понимала, что я не одна. И, что бы ни задумал Павел, ему придется иметь дело не только со мной, но и с теми, кто готов был меня защитить. — Ты шо удумал, сынок? — тут же прибежал растерянный Михалыч. — Шо это ты на людей кидаешься? Ни сном, ни духом от тебя было всю неделю!  — Ты какого хрена молчал, что война наступила?! — едва не набросившись на него, прошипела Варвара, но муж ее вовремя остановил. — Придурок! Идиот! — Не на того напали вы, ясно? — безоружно прокричал Павел, сделав шаг назад от мужчин. — Вы кого в дом пустили? Вы хоть знаете кто это? Это самые настоящие бандиты! Они две недели назад всю заправку обнесли, ударили меня по голове, руки связали! — Ты че несешь? — раздраженно произнес Макс, угрожающе шагнув вперед. — Не хочешь правду рассказать?  — Вы не верите мне?! — удивился Павлик, и тут же рьяно перекрестился. — Михалыч, да вот те крест! Неужели вы поверите каким-то проходимцам, а не Пашке родному, который при тебе, Михалыч, под стол ходил… Павел с надеждой в глазах оглянул всех собравшихся жителей. Его взгляд скользил по лицам, словно он искал поддержки, искал тех, кто встанет на его сторону. И, к моему ужасу, в глазах некоторых из них я увидела зерно сомнения. Они переводили взгляд с Павла на меня и ребят, их лица хмурились, а в воздухе повисло тяжелое молчание.   От волнения я прикусила губу, ощутив, как внутри все сжалось. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Но в тот момент я поняла, что молчать больше не было смысла. Если я сейчас не скажу правду, если не расскажу, что произошло на самом деле, Павел сможет все перевернуть в свою пользу.   Сделала шаг вперед, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихала, сменяясь решимостью. Голос, который сначала звучал тихо и неуверенно, набирал силу с каждым словом:   — Это он... — начала я, глядя прямо на Павла. — Это он напал на меня на заправке. Тот первый день, когда объявили войну. Мы приехали на заправку, приготовили деньги, хотели купить топливо, продукты и средства гигиены. У него был пистолет. Он угрожал ребятам. Хотел, чтобы Макс и Стас ушли по-тихому, оставив меня с ним наедине поразвлекаться…   В глазах жителей замелькали эмоции: недоумение, недоверие, а у некоторых — понимание. Павел попытался перебить меня, его голос звучал резко и громко:  — Она врет! Это все неправда! Да вы посмотрите на этих громил! Как я мог им угрожать? — Ты че несешь, придурок? — вдруг возмутилась Анжелика, и я была ей безмерно благодарна. В голове тут же прозвучали слова ведьмы про женщину, которой я могу доверять. — Ты хоть видел в каком состоянии была Алиса после того, как ты напал на нее?! Да таких больных, как ты, убить мало! — Мне незачем врать, — мой голос теперь звучал твердо, а уверенный взгляд прошелся по толпе недоуменных жителей. — Я не одна была там. Все из автобуса могут подтвердить. Макс и Стас были в тот момент на заправке, а Дмитрий ударил его сзади, чтобы этот ненормальный отпустил меня.  Макс и Дмитрий, стоявшие рядом, твердо кивнули в знак поддержки. Остальные ребята из автобуса постепенно стали выходить вперед, и на их лицах отображалась непоколебимая уверенность в моих словах. Маргарита, все еще державшая руку на моем плече, тихо добавила:   — Я видела у тебя пневматический пистолет еще за пару месяцев до войны.   — Подтверждаю, — вдруг закивала беззубая старушка. — Он все прятал его по сусекам. А у нас в деревне везде глаза да уши, у каждой травинки.  — Да, да! Так все и было! — подтвердила вторая незнакомая бабушка, махнув рукой на Павлика.  — Видала я у тебя пистолет! Да и доверия к тебе нет! Вечно брехню всякую чешешь! Павел, поняв, что ситуация поворачивается против него, попытался сделать шаг назад, но Стас преградил ему путь.   — Ну что, Пашка-прыщавый девственник, — произнес он с легкой усмешкой, — похоже, тебе есть что объяснить.   Жители деревни, до этого сомневающиеся, теперь смотрели на Павла с явным неодобрением. Зерно сомнения, которое он пытался посеять, дало обратный эффект и обернулось против него самого. Я почувствовала, как напряжение внутри начинало отпускать. Правда начала выходить на свет, и теперь я знала, что больше не одна. — Как не стыдно тебе, сынок! — укоризненно воскликнула женщина, чьего сына я спасла от передозировки. — Алиса вчера брата твоего вырвала из рук смерти.  — Мамка! И ты туда же! — обиженно вскрикнул Павел. — Да как вы… Как вы мне-то и не верите! Тьфу… — Погодь… — вдруг остановил Михалыч, схватив его дрожащей старческой рукой. — Ты зачем пожаловал? К добру ли? — Михалыч, у меня здесь вообще-то дом… мамка моя, брат, — удивленно и скорее испуганно отозвался Павлик, а затем укоризненно взглянул на нас. — Да и делать нечего на заправке. Мародеры все растащили, топлива нет. Постоянно нападают, угрожают… Люди, потерявшие интерес, постепенно стали расходиться по делам, которые бросили из-за появления Павла. Марго молча отошла в сторону Василисы, и я решила пойти в сторону Стаса, чтобы поговорить с ним о том, что волновало.  — Эй, подруга, на тебе лица нет, — вдруг подбежала Анжелика, слегка дотронувшись до моего запястья. Светло-карие глаза цвета топленого шоколада взглянули на меня обеспокоенно, а пухлые губы растянулись в неуверенной улыбке. — Это ты так из-за этого идиота переживаешь? Вспомнила, как он на тебя… Я прочистила горло, попытавшись изобразить подобие улыбки.  — Да, ты права, — солгала без зазрения совести, — было неприятно вспоминать все это.  Беляева по-дружески приобняла меня за плечи, пододвинув к себе.  — Раз уж мы здесь застряли, предлагаю брать от жизни все, — начала она и провела левой рукой по воздуху, словно обвела невидимые буквы.  — Звучит, как слоган к какой-то комедии, — усмехнулась я.  — Короче, я тут с девчонками покумекала… Сегодня вечером, когда уложим детей, соберемся дома у Вари. Устроим что-то типа девичника. Включим фильмы, которые давным-давно скачала Варя, у нее завалялись чипсы и попкорн, который сделаем в микроволновке. Ну, там свежих овощей с грядки нарежем, винца откроем, ее муж нам баньку затопит… попаримся знатно. В общем, расслабимся. Думаю, мы заслужили. Будем только ты, я, Варя и Даша. Ты согласна? Ее предложение прозвучало очень заманчиво, поэтому я без раздумий согласилась. В конце концов, мне и вправду стоило отдохнуть и хоть на секунду перестать нервничать. На лице Анжелики расцвела радостная улыбка, и она тут же быстрым шагом направилась к дому Варвары.  В тот момент я поймала обеспокоенный взгляд Макса. Он подошел ко мне не спеша, будто боялся нарушить какую-то невидимую грань между нами, но и остаться равнодушным тоже не мог. Его зеленые, пронзительные глаза смотрели на меня так пристально, что сердце вдруг замерло, а потом забилось чаще, словно пыталось вырваться из груди. Я ощутила, как тепло разлилось по щекам, и с трудом опустила глаза, стараясь скрыть охватившее смятение. В тот миг я поняла, что его присутствие, его взгляд — это нечто большее, чем просто случайность, и это пугало и завораживало одновременно. — Ты как?  Он задал всего лишь один вопрос, и от его голоса, мягкого, но в то же время слегка хриплого, по затылку пробежали мурашки. Каждое его слово словно касалось чего-то глубоко внутри, вызывая странное, почти болезненное тепло. Я попыталась ответить, но голос мой звучал неуверенно, будто предательски дрожал. В тот момент я поняла, что даже самый простой вопрос от него мог выбить меня из колеи, заставить почувствовать себя на краю чего-то неизведанного. — Не знаю… — неопределенность сорвалась с губ.  Я не хотела от него ничего скрывать. Но вываливать произошедшее со мной в доме ведьмы в тот момент было неуместно и странно. Слишком много вопросов крутилось в голове, на которые я пока не нашла ответов.  — Что у вас произошло со Стасом? — осторожно поинтересовался Макс, взъерошив концы волос бежевато-коричневого оттенка. В тот момент заметила, как почти за две недели пребывания на нейтральной зоне его стрижка полубокс заметно заросла, но это никак не портило его внешность. — Но, если это что-то личное… можешь не рассказывать.  Личное?  Его слова словно лезвием болезненно полоснули по сердцу. То, что он сказал, показалось таким неуместным, таким неожиданным по отношению ко мне, что я невольно поежилась. Казалось, он задел что-то глубоко спрятанное, то, о чем я сама старалась не думать. Я почувствовала, как внутри все сжалось, а в глазах застыла смесь боли и недоумения. Мне вдруг захотелось исчезнуть, спрятаться от этого взгляда, от его слов, которые, как нож, вонзились в самое уязвимое место. Но я стояла, пытаясь сохранить видимость спокойствия, хотя внутри все кричало от несправедливости. — Что значит личное? — спросила я и нервно сглотнула слюну, включив режим дурочки.  Янковский опустил взгляд, и на его лице впервые промелькнула тень смущенной улыбки.  — Ну, вы же что-то типа… женаты? — с усмешкой произнес Макс, неловко почесав затылок. — Да и все уже давно заметили, что он к тебе неровно дышит.  Впервые за пару недель уловила его смущение. Он стоял передо мной, слегка опустив взгляд, и в его обычно уверенных движениях появилась какая-то неуверенность. Ему было неловко и неприятно говорить об этом? Я видела, как он старался подобрать слова, как будто боялся сказать что-то лишнее. И в этот момент в голове промелькнула странная, почти нелепая мысль: а хотела бы я, чтобы на месте Стаса оказался Макс?  Боже, о чем я только думала? Янковский был женат, и, наверняка, безумно любил свою жену… Эта мысль словно обожгла меня, заставив одновременно почувствовать стыд и смущение. Я постаралась отогнать эти глупые фантазии, но они, как назойливая тень, продолжали крутиться в голове, заставляя сердце биться чаще. — Блонди, все норм? Тот тип не напугал тебя? — вдруг нарисовался Стас, расставив руки на пояс.  Мозг еще с минуту загружался, пытаясь понять о ком он говорил. Конечно, он имел в виду того придурка Павла, но додумалась я до этого не сразу. Покачала головой, а сама мысленно провела анализ только что произошедшей ситуации. Макс поинтересовался как я себя чувствовала в целом, не зависимо от происшествия с Павликом. А вот Стас… — Надо же, когда происходит какая-то дичь, вы трое всегда оказываетесь рядом, — проворчала Агния, окинув нас фирменным укоризненным взглядом, и похромала в сторону убегающей дочери.  Но из-за напряжения, внезапно возникшего между нами, никто даже и не обратил внимания на Цветочкину.  — Потом поговорим, — поспешно бросил Макс и ушел в сторону их нового дома.  — О чем вы тут шептались? — с прежней усмешкой спросил Воскресенский, словно между нами ничего и не было.   — Нам нужно поговорить, — твердо изрекла я, направившись в сторону леса подальше от лишних ушей.  Стас незамедлительно последовал за мной. Когда мы скрылись за густыми зарослями деревьев, я решила не тянуть и сразу перейти к сути. Сути, которая подведет меня к правде.  — Скажи честно, зачем тебе все это? Ради чего ты… ради чего тебе я? Легкий ветерок играл с передними прядями моих волос, а где-то вдалеке шелестели листья, будто шептали что-то на ухо лету. Стас стоял напротив, и его растерянная улыбка, такая искренняя и немного смущенная, заставила меня слегка напрячься. Его серые глаза, обычно такие спокойные и уверенные, теперь с любопытством бегали по моему лицу, будто искали ответ на вопрос, который он не решался задать.   Он сложил руки на груди, и я невольно заметила, как его загорелые мускулы напряглись, подчеркивая силу и одновременно нежность его движений. В тот момент он казался таким близким и таким далеким одновременно, словно между нами витало что-то невысказанное, что-то, что связывало нас крепче, чем слова.  А потом он облокотился плечом о березу, и я увидела, как его взгляд стал глубже, заинтересованнее. Он вскинул бровь, и в этом жесте было столько тепла и легкой насмешки, что я не смогла сдержать мимолетную улыбку.  — Говоришь так, будто ты какая-то вещь, — Воскресенский усмехнулся в привычной манере.  — Стас, пожалуйста, я серьезно, — взмолилась я, прикрыла лицо ладонями и отвернулась от него, чтобы скрыть улыбку. — Я бы не хотела что-то начинать… Не хотела бы, чтобы между нами были какие-то недомолвки.  Я не могла объяснить это, но стоило Стасу улыбнуться или бросить фирменную остроумную шутку, как мое сердце будто бы откликалось само собой. Это было словно невидимое заклинание, не из тех, что учат в Хогвартсе, а что-то более глубокое, более настоящее. Его улыбка была как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, а его шутки — как легкий ветерок, который касался души и заставлял ее трепетать. Я не могла сопротивляться, даже если бы хотела. Это была магия, которой не нужны были слова, заклинания или волшебные палочки. Это был просто... он. И я улыбалась, потому что иначе не могла. — Какие недомолвки? — отозвался Воскресенский низким бархатным голосом.  Позади раздался хруст сухих веток, и я обернулась, чувствуя, как сердце замерло на мгновение. Он подошел ко мне, но не прикоснулся, хотя его присутствие ощущалось так остро, будто он уже обнял меня. Я затаила дыхание, нервно проведя рукой по растрепанным волосам, которые слегка прилипли ко лбу от пота. Каждая клеточка тела будто ожила, когда я ощутила его дыхание на своем оголенном плече — ровное, спокойное, но такое близкое, что от него по коже пробежали мурашки.  Я взволнованно закусила нижнюю губу, пытаясь успокоить дрожь внутри, и прикрыла веки, словно это могло помочь собраться с мыслями. Разум кричал, что нужно держаться подальше, что я не должна поддаваться. Но тело... тело будто жило своей жизнью и жаждало его прикосновений, его тепла. Почувствовала, как границы между нами стирались, и это пугало.  Но потом я вспомнила. Вспомнила, зачем вызвала его сюда, зачем решила поговорить. Собрав всю волю в кулак, медленно открыла глаза и сделала шаг назад, отдаляясь от него. Это было трудно, но необходимо. Не могла позволить себе забыть, что между нами стояло нечто большее, чем просто необъяснимое притяжение. — Я убийца, Стас. Неужели ты хочешь провести со мной жизнь? — я воскликнула, но голос вышел слабым, писклявым. Мои слова, казалось, прошли сквозь него, не оставив и следа. Лицо Воскресенского оставалось спокойным, почти каменным, лишь уголок его губ едва заметно дрогнул, словно в ответ на какую-то внутреннюю мысль, которую он не собирался озвучивать. Напряжение между нами нарастало, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее.  Он медленно, с невероятной осторожностью поднял руку, будто боялся, что я рассыплюсь от одного неловкого движения. Его пальцы коснулись моей щеки, и это прикосновение было одновременно нежным и пугающим. От него по телу пробежал холодок, хотя его ладонь была теплой. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его глаз, которые смотрели на меня с какой-то непонятной, почти болезненной интонацией.  — Нет, это ты проведешь остаток своей жизни с убийцей, — признался Стас тихим хрипловатым голосом.  Слова, которые заставили кровь похолодеть, а сердце — бешено заколотиться. Мне стало не по себе, будто он заглянул в самую глубину моей души и увидел то, чего сама старалась не замечать. Я хотела что-то сказать, возразить, убежать, но не могла. Его взгляд, его прикосновение, его слова — все это словно связало меня по рукам и ногам, оставив лишь одно осознание: что-то изменилось, и уже никогда не будет как прежде. — Так это ты… Слова путались на языке, мысли мешали дышать. Я заглотнула комок воздуха, и он застрял где-то в горле. Осознание того, что ведьма была права, еще больше выбило воздух из легких, чем само признание Стаса. Все то время убеждала себя, что я убийца… Но, узнав, что таковой не являлась, легче почему-то не стало.  Что за человек был Стас? — Да-да, блонди, это был я, — с раздраженной интонацией отозвался Воскресенский, и отошел от меня на несколько шагов. — Кто-то должен был проучить его за то, что он сделал с тобой. Когда вы ушли, я его растормошил, и он начал стонать. Тогда я понял, что этот урод еще жив. Ну и закончил его никчемную жизнь.  — Боже, Стас! — воскликнула я, вскинув руки. — Я… Ты видел, как я все это время винила себя в его смерти и даже словом не обмолвился, что это не так?! Что же ты натворил?! Зачем ты убил его?! В его серых стеклянных глазах разразилась молния. Я замерла, ощутив как воздух вокруг нас наэлектризовался, словно перед грозой. Его спокойный взгляд вмиг преобразился — теперь в нем горел огонь, который я прежде никогда не видела. Это было не просто раздражение, это была ярость, глубокая и неожиданная, словно я невольно задела что-то важное, что-то, что он тщательно скрывал.  Его пальцы, еще мгновение назад нежно касавшиеся моей щеки, слегка сжались, но он тут же разжал их, словно осознал, что мог причинить боль. Однако его глаза не отпускали. Они горели, требовали ответа, объяснения, которого у меня не было. Я почувствовала, как внутри все сжалось от злости и недоумения и чего-то еще, чего я не могла понять.  — Ты даже не понимаешь, о чем говоришь, — хмуро произнес Воскресенский, и его голос, обычно ровный и спокойный, теперь звучал резко, почти срываясь на крик. Каждое его слово било по мне, как удар, заставляя сердце бешено колотиться. — Когда я увидел тебя в таком состоянии… увидел твои испуганные глаза, ссадины, синяки… У меня давление подскочило как курс доллара. Я не мог поступить иначе. Не мог жить и знать, что этот урод, который сотворил с тобой… еще жив. И, заметь, Макс и палец о палец не ударил, чтобы прикончить того ублюдка. Только я заступился за тебя, Алиса! Только я! Я несколько раз моргнула, словно пытаясь сбросить с себя оцепенение, но оно не отпускало. Как сломанная кукла, застыла на месте, не в силах пошевелиться. Он впервые за две недели назвал меня по имени, и это прозвучало так, словно он вырвал это слово из самой глубины своей души. Оно прозвучало по-новому, как-то особенно, с такой интонацией, которая заставила мое сердце бешено трепетать в груди. Руки и колени задрожали, будто земля под ногами стала зыбкой и ненадежной. Я не знала, как реагировать на его слова, на этот взрыв эмоций, который он так тщательно скрывал все это время. Мы стояли друг напротив друга, и тишина между нами была настолько громкой, что казалось, будто она давила на виски.  Наши взгляды встретились, и в этот момент я почувствовала, как что-то невидимое, но мощное, словно искра, пробежало между нами. Мы долго молчали, но это молчание было громче любых слов. Он смотрел на меня так, будто пытался понять, разгадать, а я — будто пыталась удержать себя от того, чтобы не поддаться этому странному, почти магическому притяжению. Время будто остановилось. Мы испепеляли друг друга взглядом, и в этом молчании было столько невысказанного, что казалось, будто весь мир вокруг нас исчез, оставив только нас двоих и эту невыносимую, но такую необходимую тишину. — Причем здесь Макс? — наконец произнесла я, но мой голос был похож на писк.  От нахлынувших чувств Стас громко выдохнул, сделал пару шагов назад и пнул ближайшие ветки, а затем сел на корточки и схватился руками за голову. Я нервно сглотнула, боясь пошевелиться. Не знала, как реагировать на его поведение. Он еще ни разу не был таким эмоциональным со мной. Неужто… я вызывала у него такие эмоции? — Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Его голос прозвучал тихо, словно эхо, доносящееся из далекой, недоступной глубины. Он был низким, чуть хрипловатым, будто каждое слово давалось ему с трудом. В этом голосе слышалась усталость, такая глубокая, что казалось, она пронизывала каждую его ноту, каждый слог. Но больше всего в нем было отчаяния — тихого, смиренного, но от того еще более пронзительного. Еще в его голосе была грусть — нежная, но неизбывная, как осенний дождь, который льется без конца, напоминая о чем-то утраченном. Этот голос будто тянул за собой, заставляя сердце сжиматься от боли и сострадания. Он звучал так, будто был частью его души, которую он долго скрывал, но теперь больше не мог держать в себе. И в этой тишине, после его слов, казалось, даже воздух вокруг стал тяжелее, насыщеннее, будто впитал в себя всю его боль и печаль. Я промолчала, и Стас продолжил: — Как будто он такой крутой и всемогущий, а я так… шут гороховый, с которым можно только поржать.  — Ты… ревнуешь? — спросила я, и в моем голосе прозвучала улыбка. — Но ты же понимаешь, что с вами я знакома одинаковое количество времени. И мы еще недостаточно знакомы, чтобы крепко подружиться или… Стас молча поднялся на ноги, его движения были плавными, но в них ощущалась напряженность, будто он сдерживал себя. Его взгляд, пристальный и слегка обиженный, не отрывался от меня, словно он пытался понять, разгадать, что же на самом деле происходило в моей голове. В его глазах читалось нечто большее, чем просто досада — там была тень разочарования, смешанного с недоумением. Он стоял передо мной, чуть наклонив голову, и его фигура казалась выше, массивнее, будто он намеренно хотел подчеркнуть дистанцию между нами.  — С кем попало в слезах не обнимаются, — сказал он, и каждое его слово падало между нами, как тяжелый камень. Его голос, обычно такой ровный и спокойный, теперь звучал угрюмо, с едва уловимой ноткой горечи. — Что-то я не видел, чтобы ты так бросалась в объятия Димы, или Алмаза, или Амира… Его слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как щеки начали гореть. В его словах была правда, которую я сама старалась не замечать. Он не кричал, не обвинял, но в его тоне было столько недосказанного, что мне стало не по себе. Я хотела что-то ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. Его взгляд, его слова, его молчание — все это давило на меня, заставляя чувствовать себя виноватой, хотя я сама не могла понять, в чем именно. Мы стояли друг напротив друга, и тишина между нами была громче любых слов. Определенно в нем говорила ревность. Собственно, Воскресенский и не собирался скрывать это. Но неужели он думал, что раз убил Олега, то я брошусь к нему на шею и останусь с ним на веки вечные?  — Стас, это так не работает, — наконец решилась нарушить напряженную тишину. — Да, я общаюсь с тобой и с Максом ближе всех остальных, но это еще ни о чем не говорит… — Я стараюсь, блонди! — отчаянно воскликнул он. — Встал сегодня с первыми соловьями, чтобы дрова расколоть. Выполняю все приказы нашей хозяйки. Что бы ты понимала, пока тебя не было, она меня заставила сделать перестановку мебели в зале. Ты когда-нибудь двигала старую советскую неподъемную стенку? Да она приросла к стене! А тот дряхлый диван, сделанный на века? Я за час ей дырявую крышу заделал над сараем! Последний раз я держал молоток в руке, когда с батей мамкины картины вешали дома. Я все это делаю не ради себя… — Я понимаю, ты молодец, — похвалила я, но получилось не так убедительно, как изначально прозвучало в мыслях. — Но я не виновата в том, что ты стал убийцей, Стас. Я не просила тебя… — Ты слышишь, что говоришь?! — вскрикнул он, шагнув в мою сторону.  Его ладонь замерла в воздухе, совсем близко от моей щеки, будто он хотел прикоснуться, но что-то остановило его. В его глазах мелькнула борьба — между нежностью и яростью, между желанием быть ближе и страхом причинить боль. И в этот момент он словно осознал, что в порыве чувств мог сделать мне больно, мог сломать что-то хрупкое, что едва начало зарождаться между нами. Его ладонь резко сжалась в кулак, и он, не раздумывая, ударил ствол дерева позади меня. Звук удара костяшками пальцев о кору был резким, почти звенящим в тишине. Я испуганно моргнула, ощутив, как сердце бешено заколотилось в груди. Он отошел на шаг и нервно запустил руки в волосы, словно пытаясь удержать себя от чего-то большего, от чего-то, что могло вдруг вырваться наружу.  Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от него. Его лицо было искажено эмоциями, которые он больше не мог сдерживать, — боль, гнев, отчаяние. Воскресенский дышал тяжело, почти рывками, будто пытался взять себя в руки, но это давалось ему с трудом.  — Прости, — прошептал он наконец, но это слово прозвучало так, будто он говорил не мне, а самому себе. Его голос был сломанным, хриплым, и в нем слышалась та самая боль, которую он так тщательно скрывал.  Я хотела что-то сказать, протянуть руку, но не смогла. Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только расстоянием, но и всем тем, что осталось невысказанным. И в этот момент я поняла, что между нами что-то изменилось — что-то, что уже никогда не будет прежним. — Я всего лишь имел в виду, что… Ты мне и вправду нравишься. С самого первого дня. И я готов пойти ради тебя на все, что угодно, — признался Стас, и по его лицу было видно, что это признание далось ему с трудом. Указательным пальцем он вдруг очертил свою голову в воздухе. — И не смотри на это лицо. Я всю жизнь являюсь его заложником. Страдаю от той репутации бабника, которое навязывает мне общество. Понимаю, звучит как тупое оправдание, но я не такой, — он сделал паузу, нервно взъерошил темные волосы и усмехнулся. — Я знаю, ты хочешь услышать, что до тебя меня ласкал только ветер… Но это не так. Да, у меня были девушки… и не мало. Но все они прошли как-то мимо меня. У меня не было с ними такого, чего я испытываю при одном лишь взгляде на тебя. И, поверь, будь я отбитым бабником, которым ты меня видишь, я бы даже не взглянул на тебя, у видев ребенка на твоих руках. Я просто не знаю… сколько мне еще доказывать, что ты мне небезразлична. Судьба свела нас здесь, в этом чертовом лесу не просто так… Мы не знаем, когда закончится война, когда откроют границы… Не знаем, что будет завтра, и настанет ли оно вообще. Мы живем одним днем.  От переизбытка эмоций и мыслей голова слегка закружилась. Мир вокруг начал медленно вращаться, а я оставалась на месте, пытаясь удержать равновесие. Его слова, его действия, его боль — все это смешалось в один густой, тягучий клубок, который я уже не могла распутать. Рациональность ускользала, как песок сквозь пальцы, оставляя только хаос чувств, которые я не могла ни понять, ни контролировать.  Я медленно опустилась на землю, ощутив, как ноги подкосились. Спиной облокотилась о дерево, его кора была шершавой и твердой, но в этот момент это было единственное, что казалось реальным. Дерево, которое он только что ударил, будто впитало в себя его гнев, его отчаяние, и теперь делилось со мной этой тяжестью. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание, но оно все равно сбивалось, прерывистое и неровное.  Руки дрожали, и я обхватила колени, стараясь собрать себя воедино. Мысли путались, перескакивая с одного на другое, но ни одна из них не давала ответа. Я чувствовала, как слезы подступали к глазам, но сдерживала их, боясь, что если начну плакать, то уже не смогу остановиться. Он стоял где-то рядом, я чувствовала его присутствие, но не смотрела на него. Воздух между нами был густым, насыщенным всем тем, что осталось невысказанным.  В какой-то момент я начала сомневаться в его нормальности. Мысли путались, переплетаясь в клубок, который я не могла распутать. Зачем он осознанно убил Олега? Что это ему дало? Только ради того, чтобы попрекать меня этим, чтобы вызывать во мне чувство вины? Но в чем была моя вина?.. Я не могла найти ответа, но эта мысль не отпускала, как навязчивый мотив, который крутился в голове снова и снова.  И все это время не могла отделаться от другой мысли: ведьма оказалась права. Ее слова, которые тогда казались лишь простыми россказнями, теперь обрели зловещий смысл. Означало ли это, что и в остальном она была права? Эта мысль пугала меня больше всего, потому что заставляла сомневаться не только в нем, но и в себе, в том, что я считала реальностью.  Он присел на землю рядом со мной. Сухие от знойной жары ветки захрустели под тяжестью его тела, нарушая тишину, которая до этого казалась такой плотной. Воскресенский согнул одну ногу в колене и положил на нее руку, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась напряженность, будто он был готов в любой момент вскочить на ноги.  Мы молчали. Эти несколько минут тишины не были неловкими или наполненными стыдом. Напротив, это молчание было передышкой, моментом, когда мы оба пытались собраться с мыслями, понять, что делать дальше. Но даже в этой тишине между нами витало напряжение, словно невидимая стена, которую ни один из нас не решался разрушить. Украдкой взглянула на него. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось нечто тяжелое, что-то, что он не хотел или не мог выразить словами. И в этот момент поняла, что, несмотря на все, что произошло, я все еще не знала его.  Спустя долгое время молчания, его ладонь вдруг плавно опустилась на мое колено. Я внутренне дрогнула, ощутив, как по телу пробежала легкая дрожь, и слегка съежилась, но не поспешила сбрасывать его руку. Его прикосновение было нежным, почти осторожным, будто он боялся, что я оттолкну его или убегу.  Он слегка сжал мое оголенное колено, и его пальцы случайно задели недавний укус комара, который уже успел опухнуть и покраснеть. Мимолетная щекотка и зуд заставили колено слегка дрогнуть, но я не отстранилась. Вместо этого замерла, ощутив, как его тепло медленно проникало сквозь кожу, смешиваясь с моим беспокойством. Его прикосновение было таким простым, таким обыденным, но в то же время несло в себе нечто большее. Что-то, что я не могла понять, но что заставляло сердце биться чаще. Я не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и изучающий.  Мы все молчали, но это молчание уже было другим. Оно было наполнено не просто передышкой, а чем-то более глубоким, более значимым. Его рука, покоящаяся на моем колене, казалась одновременно утешением и вопросом, на который я не знала ответа.  — Стас, мне… — я тяжело выдохнула. — Мне сейчас трудно оценивать произошедшее, правда. Я только что узнала, что из-за меня убили человека. Хоть и такого, как Олег. Но… это все странно и неправильно. Это не тот поступок, которым можно гордиться. И мне жаль, что я стала причиной твоей агрессии… — Блонди, ты чего? — растерянно прохрипел Воскресенский, но я поспешно встала с земли и отряхнула себя от пыли и сухой травы.  — Я ведь хотел как лучше… — Ты не умеешь контролировать эмоции, Стас, — констатировала я, смахнув быстрого муравья с локтя.  Он поднялся с земли, и его лицо вмиг переменилось.  — Ты хотела сказать… как Макс?  — Причем тут он?! — возмутилась и устало выдохнула. — Ты не подросток с бурлящими гормонами, а я не твои родители, чтобы терпеть твои эмоциональные взрывы. Повторюсь, я уже проходила через это, и больше терпеть это не намерена.  Стас злобно ухмыльнулся, и уголок его губ пополз вверх.  — Знаешь, почему я не дрался в школе, как он? Потому что мне этого дома хватало. У Макса батя был авторитетом на районе, держал общаг дома. А мой батя был опером в ментовке, который регулярно прикладывался к бутылке и раздавал мне пиздюлей за любой шаг. Просто потому что я существую. С пяти лет пинок под зад, подзатыльник и удар под дых вообще не считались наказанием, — Воскресенский нервно сглотнул, но продолжил неотрывно глядеть на меня, словно боялся, что после его слов я сбегу. — Лет до двенадцати я летал по хате как тряпка. Мать за меня никогда не заступалась, но периодически жалела, когда я тихо ревел под одеялом. Говорила, что у бати такие методы воспитания настоящего мужика. А он проводил допросы и знал, как выбивать показания так, чтобы на теле обвиняемого не осталось следов. В ходу всегда была бутылка с водой, обмотанная полотенцем, и «слоник» с противогазом. Но все изменилось, когда в четырнадцать я попал в больничку с сотрясением и переломанным позвоночником в двух местах. Так батя меня наказал за то, что я якобы не познакомился с соседкой по площадке и опозорил его.  Стас говорил без остановки, его слова текли плавно, но с некоей внутренней напряженностью, будто каждое из них было выстрадано, вырвано из глубины его души. Его голос звучал тихо, но с такой силой, что я не могла оторваться, даже если бы хотела. Его пристальный и напряженный взгляд не сводил с меня глаз, будто он пытался достучаться до чего-то внутри меня, до той части, которую я сама старалась скрыть даже от себя.  В его серых глазах отражались отголоски детской боли. Это было что-то глубокое, что-то, что он, видимо, долгое время носил в себе, но теперь больше не мог держать под замком. Его взгляд был одновременно обвинением и мольбой, и это смешение эмоций заставило чувствовать себя неловко, словно я была виновата в чем-то, чего даже не понимала. Я нервно стиснула челюсть, стараясь сохранить хоть каплю самообладания. Время от времени взгляд опускался вниз, к земле, к его рукам, сжатых в кулаках. Но я чувствовала, как его глаза следили за мной, будто пытаясь прочесть каждую мою мысль, каждую эмоцию.  Его слова, его взгляд, его боль — все это смешивалось во мне, создавая странное, почти невыносимое напряжение. Я хотела что-то сказать, прервать этот поток, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто стояла, слушая его. И чувствовала, как его история, его боль, медленно проникали в меня, заставляя переосмысливать все, что я думала о нем раньше. В этот момент поняла, что, несмотря на все произошедшее, я не могла просто отвернуться от него. Потому что в его глазах, в его голосе, в его прикосновении была та самая искренность, которую невозможно подделать.  И это пугало больше всего. Взгляд опустился на его тату на предплечье. Черная стрела, тонкая и изящная, с четко прорисованным наконечником. Линии были такими четкими, будто их только что нанесли. Стрела смотрелась просто, но в то же время мощно, будто символизируя нечто важное. Мне стало интересно, что она для него значила, но не решилась спросить. Просто запомнила, как она подчеркивала его уверенность, будто указывая вперед, в будущее.  На другом предплечье у Стаса был намотан бинт, слегка потрепанный. Края немного завернулись, и было видно, что он носил его уже второй день. Бинт лежал плотно, но не слишком туго, будто Стас сам его накладывал, не особо задумываясь о аккуратности. Вероятно, бинт слетел, когда он помогал бабушке Клавдии по хозяйству. Мне вдруг стало стыдно, и я мысленно отметила, что сегодня нужно будет сделать ему перевязку, чтобы рана заживала быстрее.  — А после больнички я начал давать отпор отцу, — продолжил Воскресенский уже тише. — После этого он сломал мне только нос, больше ничего глобального, только гематомы и ссадины. Кстати, именно поэтому я храплю ночью, у меня искривление перегородки. Я уже который год хочу сделать септопластику, но все не решаюсь.  — Но как же… в школе разве не замечали твое состояние? — тихонько спросила я, обняв себя руками. В тот момент ощутила, как капля пота скользнула по лопатке и растворилась в хлопковой ткани топа.  — Смеешься что ли, — ухмыльнулся он, проведя рукой по лицу. — В те времена все пацаны побитые ходили, и никому до этого не было дела. Неважно дома тебя избивают или в школе. Времена были такие. В шестнадцать я ушел из дома, подрабатывал в автосервисе, и заработал свои первые деньги. В восемнадцать решил набить это тату. Отец люто их ненавидел, у него с татуировками только зеки ассоциировались. Она стала моим первым осознанным выбором, чем-то, что я сделал для себя, чтобы закрепить свою независимость. Черная стрела — это не только напоминание о боли и борьбе, но и о том, что я всегда могу двигаться вперед, преодолевая любые препятствия. Это мой личный знак силы, решимости и свободы.  Стрела для Стаса — это не просто изображение, а напоминание о том, что он больше не жертва, а человек, который сам выбирает свой путь. Его откровение потрясло меня скорее неожиданностью, нежели самим фактом. Стас всегда казался тем самым человеком, который мог рассмешить даже в самый мрачный день. Его шутки, порою наглые и дерзкие, но всегда искренние, создавали вокруг него ауру легкости. Он был тем, кто мог превратить любую ситуацию в повод для смеха, даже если самому ему было не до веселья. Но в тот момент, когда он начал говорить о своем детстве, я увидела его совсем другим.  Его голос, обычно такой уверенный и задорный, стал тише, а в глазах появилась сумрачная глубина, которую я раньше не замечала. Воскресенский говорил о вещах, которые, казалось, были тщательно спрятаны за его вечной улыбкой. И вдруг стало понятно, что его шутки, его взбалмошность и даже вспыльчивость — это не просто черты характера, а щит, который он годами выстраивал, чтобы защитить себя от боли.  Мне стало стыдно, что я никогда не задумывалась о том, что могло скрываться за его легкомысленным поведением. Теперь, глядя на него, я понимала, что его смех — это не просто способ жить, а способ выживать. И в тот момент он стал для меня еще более настоящим, более человечным. Я почувствовала, что за его шутками скрывалась огромная сила, которая позволила ему пройти через столько трудностей и остаться собой. Меня разрывало на части. Каждый кусочек души, каждая мысль, каждая эмоция — все смешалось в один клубок, который я не могла распутать. Стас открылся передо мной, и его слова, словно острые ножи, пронзили сердце. Он рассказывал о своем детстве, о боли, о том, как ему приходилось бороться за каждый день, за каждый вздох. Я смотрела на него, и мне отчаянно хотелось обнять того мальчика, который скрывался за серыми стеклянными глазами. Мальчика, который так и не смог найти покоя. Я хотела утешить его, сказать, что все будет хорошо, что он больше не один. Но слова застряли в горле. А потом вспоминала, кто стоял передо мной. Человек, который убил. Убил Олега. Того самого Олега, который пытался сделать со мной нечто ужасное. Да, он был мерзок, отвратителен, но разве это оправдывает убийство? Я никогда не думала, что кто-то может лишить жизни другого человека ради меня. И это чертовски пугало. Это пугало еще больше, потому что я понимала — Стас сделал это не только ради меня. В его глазах горел огонь, который я не могла понять. Огонь злости, гнева, боли. Он убил, потому что не смог сдержать себя. И теперь я стояла перед ним, разрываясь между жалостью и страхом. А Макс? Почему он не сделал этого? Он, который в прошлом был лидером, который знал, что такое насилие и жестокость. Он, который, казалось бы, должен был первым броситься на защиту. Но он не стал убивать. Он стал другим человеком. Он выбрал другой путь. А Стас? Что же мне с ним делать? Как принять его поступок? Как понять, что это не нормально — убивать, а потом требовать благодарности? Как жить с этим знанием, с этой тяжестью, которая давила на грудь и не давала дышать? Сердце отчаянно разрывалось на части: одна хотела спасти того мальчика, другая — убежать от человека, который стоял передо мной. И я не знала, какой путь выбрать. — Стас, мне очень жаль, правда. Никто не заслуживает такого жестокого детства, — наконец пискнула я, нервно сглотнув слюну. — Но… я никогда не смогу забыть твой поступок. Для меня убийство человека не является нормой. Ты ведь видел, что он уже не мог оказать сопротивление, и мог оставить его там. Но ты пошел на поводу у эмоций… Воскресенский молниеносно подошел ко мне, а я и несмела шелохнуться. Даже дыхание застряло где-то в горле. Его движение было настолько резким, настолько стремительным, что я не успела даже подумать, как реагировать. Он оказался так близко, что я ощутила его дыхание — горячее, размеренное, будто волны, накатывающие на берег. Оно коснулось моего лица, и я почувствовала, как по коже пробежал табун мурашек.  Его взгляд… Это был взгляд хищника. Тигра, готовящегося к прыжку. Но что странно — я не боялась. На подсознательном уровне знала, что он не причинит мне боль. Хотя его резкость, его внезапность выбивали из колеи. Стас стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он был как огонь, обжигающий, но притягательный.  Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его глазами. И то, что я увидела, заставило сердце биться чаще. Его взгляд был наполнен чем-то диким, первобытным. В нем читался повышенный тестостерон, та самая мужская энергия, которая одновременно пугала и притягивала. Он смотрел на меня с надменностью, но в то же время с интересом, с необузданным желанием. Это было противоречие, которое я не могла понять, но которое заставляло меня чувствовать себя одновременно маленькой и значимой.  — Знаешь, почему я убил его?  Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Я замерла, все внутри сжалось. Его голос — гортанный, хриплый — звучал так, будто доносился из самой глубины его существа. Я нервно сглотнула, пытаясь осмыслить то, что он только что сказал.  — Знаешь, почему я убил его? — повторил Воскресенский уже шепотом, и его глаза, горящие как угли, вонзились в меня.  Мысли путались, смешиваясь с чувствами. Страх, недоумение, какая-то странная, необъяснимая благодарность — все это нахлынуло одновременно. Он стоял так близко, что я чувствовала каждое его движение, каждый вдох. Его присутствие было подавляющим, но в то же время… утешительным.  — Этот ублюдок прикоснулся к тебе первее меня, — произнес Стас, и в его голосе звучала не просто злость, а что-то глубже. Что-то, что заставило меня содрогнуться.  Я не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова. Его слова звучали как приговор, как объяснение, которое я не была готова принять. Он убил потому, что Олег прикоснулся ко мне? Потому, что он сделал это первым? Это было не просто защитой, не просто местью. Это было нечто большее, что-то, что я не могла до конца понять.  Не знала, что сказать. Не знала, как реагировать. В его словах была какая-то дикая, первобытная логика, которая пугала и одновременно завораживала. Он убил не просто ради меня. Он убил, потому что считал, что имел на это право. И теперь я стояла перед ним, разрываясь между желанием убежать и странным, необъяснимым желанием остаться.  — Стас… — наконец прошептала я, но слова застряли в горле.  Что я могла сказать? Что я могла сделать? Он смотрел на меня, ожидая, и в его взгляде читалось что-то, что я не могла понять. Что-то, что заставило мое сердце биться чаще, а разум — отчаянно искать ответы, которых не было. — Иди сюда, Шайтан! Я говорил тебе? Что я говорил тебе?! — Амир, не надо, пожалуйста! В тот момент, когда крик Амины и злой рык Амира разорвали тишину, все вокруг словно замерло. Звук донесся из глубины деревни, резкий, пронзительный, полный тревоги. Мы оба, как по команде, повернули головы в сторону шума. Сердце мое заколотилось, в груди поднялась тревога — что-то случилось.  Но, прежде чем успела сделать хотя бы шаг в сторону звука, рука Стаса легла на мою талию. Твердо, уверенно, по-хозяйски. Он не сжал, не удержал силой, но его прикосновение говорило само за себя: он не отпустит. Он боялся, что я убегу. И, возможно, был прав. В тот момент у меня действительно появился повод. Повод вырваться, убежать, проверить, что происходит, помочь Амине. Я взглянула на него, и наши глаза встретились. В его взгляде читалось что-то между защитой и предупреждением. Он не хотел, чтобы я шла туда. Но я чувствовала, что не могу просто стоять здесь, пока ребята кричат.  — Стас, — тихо, но твердо произнесла я, — нужно проверить, что там.  Его рука на мгновение сжалась сильнее, но затем он медленно отпустил меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать. Возможно, понимание. Возможно, страх. Но он не стал удерживать меня. Я сделала шаг в сторону деревни, чувствуя, как его взгляд следовал за мной. В тот момент понимала, что это не просто бегство. Это был выбор. Выбор между тем, что он хотел, и тем, что я чувствовала нужным сделать. И, возможно, это был первый шаг к тому, чтобы найти ответы на все те вопросы, которые разрывали меня на части.