Глава 23

Я подбежала к главной улице деревни, где тишину нарушил переполох у пустующего дома, в котором поселили мужчин. Сердце билось учащенно, а в воздухе витало напряжение, словно гроза, готовая разразиться в любой момент. Амир, с лицом, искаженным яростью, с силой выталкивал Богдана со двора. Богдан, напротив, не сопротивлялся — его глаза выражали лишь недоумение и страх, будто он сам не понимал, что происходило. За ними, словно тени, бежали взволнованные Амина и Ясмин, их голоса сливались в тревожный возглас, который я едва могла разобрать издалека. Я остановилась на краю улицы, наблюдая за этой сценой, будто за кадром из кино. Амир был словно в другом мире — он не видел и не слышал никого вокруг, его движения были резкими, а глаза горели пылающим огнем. Местные жители, услышав шум, выбежали из домов и дворов, но никто не решался вмешаться. Они стояли, молчали, обмениваясь лишь краткими взглядами, полными недоумения и тревоги. Ребята из автобуса тоже вышли, но их лица выражали лишь растерянность. И тут мой взгляд уловил движение со двора дома Михалыча: Макс вышел вместе с Василисой. Увидев его с рыжеволосой девицей, я болезненно прикусить губу. В груди что-то сжалось, а бровь непроизвольно поползла вверх.  Посреди широкой улицы женщины уже накрывали стол для ужина. Аромат свежего шашлыка, который готовил Михалыч у себя во дворе, смешивался с запахом трав и вечерней прохлады. На столе лежали остатки еды со свадьбы, и казалось, что этот ужин должен был стать приятным завершением дня. Но атмосфера была иной — тяжелой, наэлектризованной, словно сама природа затаила дыхание, ожидая, чем же закончится этот внезапный переполох. — Амир, прошу тебя! — умоляюще воскликнула Ясмин, догнав мужчин.  — Что ты делал с ней наедине?! — прокричал узбек, остановившись у забора дома, не обратив внимания на жену.  — Я уже сказал: мы сидели с Максом, Василисой, Кирой, а потом они ушли, и мы остались допивать чай вдвоем, — оправдался Богдан тихим спокойным голосом.  — Слышишь, ты! — прошипел Амир, болезненно ткнув указательным пальцем в плечо парню. — Я не знаю какие доступные девушки были у тебя в ауле, но Амина не такая! Ей нельзя находиться наедине с мужчиной! Это харам!  — Что происходит? — вмешался Макс, подойдя к Амиру. — Богдан прав, Василиса угостила нас чаем с травами, мы совсем немного посидели и ушли. Уверяю тебя, ничего предосудительного ребята не делали.  Амир взглянул на Янковского с глазами, полными безумия. Он нервно провел рукой по бороде и схватился за голову.  — Ты не понимаешь! Вы все не понимаете! — отчаянно вскрикнул он.  — Хватит! — вдруг раздраженно воскликнула Амина, выбежав со двора. — Мне надоело! Ты постоянно указываешь мне что делать, как жить, как дышать!  — Амина! — ошарашенно произнесла Ясмин, прикрыв губы.  — Куда это ты собралась? Аллах, Аллах! — возмутился Амир. — Женщине слово не давали! Пока не выйдешь замуж, за твое благочестие и целомудренность перед Аллахом отвечаю я! А, ну живо иди в дом и читай дуа о прощении грехов до следующего намаза! С тебя и так сняли платок в лесу перед мужчинами, Ярхамукаллах! Ты опозорена! — Никуда я не пойду! — возразила Амина, и на всеобщее удивление принялась развязывать платок.  Она сняла с головы бежевый платок, и в этом движении было столько гнева и обиды, словно она бросала вызов всему миру. Платок, легкий и воздушный, на мгновение замер в воздухе, а затем упал на землю, словно символ чего-то разорванного, потерянного. Ясмин ахнула, ее глаза расширились от удивления, и она непроизвольно отступила на пару шагов назад, словно боясь, что этот жест может вызвать что-то еще более непоправимое. Ее взгляд прилип к платку, лежащему на земле, будто она пыталась понять, что именно только что сотворила ее сестра.  Амир, который до этого момента был словно вулкан, готовый извергнуться, вдруг ошарашенно замер. Его взгляд упал на платок, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — может, осознание, может, вспышка боли. Но это длилось лишь мгновение. С рыком, полным злости и ярости, он шагнул вперед, наклонился и подобрал платок. Его движения были резкими, почти грубыми, но в них чувствовалась какая-то странная бережность, словно он понимал, что этот платок — не просто кусок ткани, а нечто большее. Воздух вокруг натянулся, как струна, и казалось, что даже шум деревни на мгновение затих, затаив дыхание. Перед нами Амина предстала в совершенно ином образе, словно сбросила с себя маску, которую носила долгое время. Ее черные, блестящие волосы были собраны в низкий пучок, открывая лицо, на котором читалась целая буря эмоций. Каждая черта ее лица говорила о внутреннем смятении: брови слегка сведены, губы плотно сжаты, а в глазах горел огонь, который невозможно было игнорировать.  Раздражение и гнев придавали ее взгляду резкость, но в то же время в ее позе, в том, как она держала голову, чувствовалась обида — глубокая, давно копившаяся, словно рана, которая наконец начала заживать. И среди всего этого, словно луч света, пробивающийся сквозь тучи, в ее глазах читалась свобода. Та самая свобода, которую она, возможно, давно искала, но не решалась обрести. Она стояла перед нами, словно обновленная, готовая к чему-то новому, к чему-то своему. И в этом образе она была одновременно уязвимой и сильной, словно напоминая всем, что даже в самых сложных моментах можно найти себя. Я ахнула, не в силах отвести взгляд от Амины. Ее поступок был настолько неожиданным, настолько смелым, что казалось, время вокруг нас замерло. В ее глазах читалась решимость, но также и тень сомнения, словно она сама до конца не осознавала, что только что сделала. Я хотела что-то сказать, подойти, обнять ее, но что-то внутри остановило меня. Не мое это было дело, и я чувствовала, что вмешаться сейчас — нарушить ту хрупкую и отчаянную грань, которую Амина только что переступила. Позади я уловила неторопливые шаги Стаса. Он подошел молча, как тень, и встал в нескольких шагах за мной, скрестив руки на груди. Его лицо было безучастным и даже в какой-то мере раздраженным. Он, как и все остальные, стал немым свидетелем скандала, который разворачивался словно спектакль на сцене. Но это был не спектакль — это была жизнь, настоящая и жестокая. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь шепотом ветра в кронах деревьев. Местные жители и ребята из автобуса, словно завороженные, наблюдали за происходящим, но никто не решался сделать шаг вперед. Это было словно подглядывание в замочную скважину — все понимали, что стали свидетелями чего-то глубоко личного, чего-то, что не предназначалось для чужих глаз. Никто не ожидал, что Амина, набожная мусульманка из консервативной семьи, снимет хиджаб посреди дикого леса у всех на глазах. Это был поступок, который ломал все стереотипы, все ожидания. Я не могла не заметить, как Амир и Ясмин замерли, их лица выражали шок и боль. Для них это, несомненно, была трагедия. Амир, который только что был полон ярости, теперь выглядел растерянным, словно у него из-под ног ушла земля. Ясмин, с ее широко распахнутыми глазами, казалось, не могла поверить в то, что видела. Для них это был не просто жест — вызов, разрыв с тем, что они считали незыблемым. Настоящая трагедия.  А Амина стояла посреди всего этого, словно центр урагана. Ее лицо, теперь открытое, выражало смесь страха и облегчения. Она сделала шаг к своей свободе, и, несмотря на всю боль и непонимание вокруг, в ее глазах читалась решимость идти дальше. Поэтому она без зазрения совести подошла к Богдану и взяла его за руку.  — Ярхамукаллах! — отчаянно всхлипнула Ясмин сквозь слезы. — Да помилует тебя Аллах! Сестра, прошу тебя! Надень… — Ты сделаешь меня убийцей! Я убью его! — со звериным рыком прокричал Амир, бросившись в сторону Богдана. — Это он тебе сказал бросить Аллаха?! Это ради него ты пошла на такой… Богдан, почувствовав опасность, тут же сделал несколько шагов назад, держась на расстоянии от разъяренного Амира. Его лицо выражало растерянность, а в глазах читалась паника, словно он не понимал, как оказался в центре этого хаоса. Амир, казалось, был готов разорвать его в клочья, но в этот момент вокруг него сформировался живой барьер — Макс и Дмитрий, словно по сигналу, подошли с обеих сторон. Они осторожно, но твердо взяли Амира за руки, стараясь удержать его, чтобы он не наделал чего-то, о чем позже пожалеет. Узбек сопротивлялся и шипел что-то нечленораздельное на арабском языке. Его тело напряглось, как тетива лука, но Макс и Дмитрий, обмениваясь краткими взглядами, продолжали удерживать его, постепенно оттаскивая от Богдана. Их движения были спокойными, но решительными — они понимали, что сейчас важно не дать ситуации выйти из-под контроля. Амина, тем временем, стояла неподвижно, словно статуя. Ее голова была гордо вздернута, а в глазах, несмотря на застывшие слезы, читалась непоколебимая решимость. Она крепко сжала ладонь Богдана, словно пытаясь передать ему свою поддержку.  Я не могла отвести взгляд от Богдана. Его светло-голубые глаза, обычно такие ясные и спокойные, выражали знакомую растерянность. Он схватился за лоб, словно пытаясь удержать в голове что-то важное, что ускользало от него. Крепко зажмурившись, он на мгновение замер, а затем несколько раз проморгался, словно пытаясь прийти в себя, вернуться в реальность. Его дыхание было неровным, а лицо побледнело. — Сынок, ты не прав, — наконец вмешался Михалыч. — Коли девица не желает, то и заставлять не надобно. Грех это.  — Она не знает, что творит! — отозвался Амир, не сводя взгляда с девушки. Его лицо стало красным от клокочущей злости. — Думаешь, они тебя поддержат? Ты знаешь его всего-ничего! Ты наивна и глупа! Никому ты здесь не нужна кроме нас! Ты предала нас, Амина. Предала свою семьи и Аллаха! — Я не обязана носить хиджаб! — твердо воскликнула она, но в ее голосе прослеживалась дрожь. — Я не предала Аллаха, я все также верна ему! В Коране написано, что я обязана покрывать голову при намазе, а не постоянно! Все остальное — ваши домыслы и выдумки!  — Субханаллах, сестра! Опомнись, прошу тебя! — взмолилась Ясмин, рухнув перед сестрой на колени. К ней тут же подбежала обеспокоенная Софья Дмитриевна и попыталась поднять ее на ноги.  — Я убью тебя, слышишь?! — выкрикнул Амир Богдану. — Я не побоюсь Аллаха! Он поймет и простит меня! Но тебя, Амина, я и сестра твоя в жизни не простим! Аллаху Акбар! — Вот те на! — ухмыльнулась Агния, приложив здоровую руку к животу. — Ну и страсти здесь кипят… Сердце сжалось, когда я заметила, как Богдан начал терять ориентацию в пространстве. Его движения стали неуверенными, взгляд затуманился, а затем, буквально на глазах, его кожа начала синеть. Я не успела даже ахнуть, как его глаза закатились, он захрипел, судорожно схватился за горло и рухнул на землю. Амина, испуганно вскрикнув, попыталась смягчить его падение, но было уже поздно. Ее руки дрожали, а лицо выражало ужас и беспомощность. Она заревела навзрыд, не понимая, что происходит с ее возлюбленным и как ему помочь. Я тут же рванула в их сторону, сердце бешено колотилось в груди. Мы с Максом переглянулись — он понял меня без слов, уже знал, что нужно делать. Отпустил Амира, оставив его с Дмитрием, и бросился к дому бабы Клавы за моим тревожным чемоданчиком. Когда я подбежала к Богдану, его тело уже начало биться в конвульсиях. Я аккуратно положила его голову себе на колени и повернула тело на бок, чтобы он не захлебнулся слюной или рвотными массами. Его лицо становилось все более синим из-за асфиксии, а губы приобрели неестественный, пугающий оттенок, словно у покойника. — Тебе помочь? — предложил помощь Сергей Александрович, присев на корточки.  Я покачала головой, дав понять, что все было под контролем.  Вокруг поднялся шум. Обеспокоенные голоса людей смешались в единый жужжащий поток. Кто-то из старушек закричал: «Ложку ему! Ложку под язык, чтобы не прикусил!». Я едва сдержалась, чтобы не огрызнуться, но вместо этого резко ответила что-то, что заставило их замолчать. Они тут же угомонились, перестали пихать в меня ложками и отступили на шаг. Во время эпилептического приступа ни в коем случае нельзя пихать больному ложку под язык — это не только бесполезно, но и опасно. Ложка может выбить зубы или повредить челюсть, и когда человек придет в себя, спасибо за это не скажет. Самое важное — повернуть больного на бок и следить, чтобы он не травмировал себя. Я продолжала держать Богдана, стараясь успокоить Амину, которая рыдала рядом. Наверняка, она впервые лицезрела приступ эпилепсии. Ее руки дрожали, а глаза были полны страха. Ямин бросилась на колени к сестре, и они горько зарыдали вместе. Время тянулось мучительно медленно, но я знала, что главное сейчас — не паниковать и держать ситуацию под контролем. — Бисмилляхи р-рахмани р-рахим, — дрожащим голосом начала молиться Ясмин, приподняв открытые ладони к небу.  — Это ты! Это все ты виноват! — сердито бросила Амина Амиру, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Смотри, что ты натворил с ним! Да покарает тебя Аллах!  Амир лишь удивленно моргнул. Его лицо отражало смесь страха и удивления.  — Что ты говоришь такое? Ин Ша Аллах, с ним все будет в порядке, — всего-то выдавил он.  К тому моменту, как Макс подоспел с моим чемоданчиком, конвульсии у Богдана уже стихли. Его тело, еще недавно напряженное и бьющееся в судорогах, теперь лежало неподвижно, лишь слабая дрожь время от времени напоминала о только что пережитом приступе. Его дыхание было поверхностным, но ровным, и это немного успокоило меня. Я быстро открыла чемоданчик, руки слегка дрожали, но я старалась сосредоточиться. Перебирая ампулы с препаратами, я нашла то, что искала — седуксен, успокоительное, которое должно было помочь стабилизировать его состояние. Достала вату и спирт, наспех протерла его руку, чтобы обеззаразить место для укола. Вены у Богдана были слабо видны, и мои первые две попытки попасть в них оказались неудачными. Я чувствовала, как внутри нарастало напряжение, но старалась не показывать этого. С третьего раза игла наконец вошла в вену, и я медленно ввела препарат. Амина, все еще рыдающая, но уже чуть более спокойная, смотрела на меня с надеждой. Ее большие карие глаза были полны вопросов, а дрожащие тонкие губы сомкнуты в плотную линию, но она не решалась ничего сказать. Я кивнула ей, стараясь передать уверенность, которую сама не до конца чувствовала.  — Все будет хорошо, — заверила я. — Сейчас он придет в себя. Макс стоял рядом, его лицо выражало смесь беспокойства и облегчения. Он молча наблюдал за моими действиями, готовый в любой момент помочь, если потребуется. Мы оба знали, что в любой ситуации могли положиться друг на друга. Вокруг нас по-прежнему стояли люди, но теперь они вели себя тише, словно понимали, что крики и советы уже были ни к чему.  Я продолжала держать Богдана, следила за его дыханием и пульсом, пока седуксен начинал действовать. Его лицо постепенно теряло синеватый оттенок, а губы возвращались к своему естественному цвету. Я знала, что самое страшное позади, но расслабляться было рано. Нужно было дождаться, пока он полностью придет в себя, а после решать, что делать дальше. — Машаллах, Субханаллах, сестра, — сквозь слезы прошептала Ясмин, обняв младшую сестру за плечи, и та прильнула к ее груди, принимая поддержку сестры.  — Все обошлось, слава богу, — негромко добавила Софья Дмитриевна.  — Слава богу, — добавили еще несколько старушек следом.  Я выдохнула. Напряжение постепенно отпускало. Дмитрий и Макс аккуратно подхватили Богдана и отнесли его в дом, стараясь не делать резких движений. Амина и Ясмин, взволнованные и бледные, побежали вслед за ними, их лица выражали смесь страха и надежды. Я осталась на улице, опустившись на корточки рядом с разбросанными препаратами, которые выпали из чемоданчика в спешке. Один за другим я собирала их, проверяя, чтобы ничего не потерялось и не повредилось. Руки все еще слегка дрожали, но я старалась держать себя в руках. Люди вокруг начали потихоньку расходиться, их голоса, еще недавно наполненные тревогой, теперь перешли на обсуждение предстоящего ужина. Кто-то упомянул шашлык, кто-то — самогонку Михалыча. Казалось, жизнь постепенно возвращалась в свое привычное русло, но в воздухе все еще витало напряжение, словно тень от только что пережитого. Краем глаза я заметила, как Стас подошел к столу, где уже стояла бутылка с фирменной самогонкой Михалыча, и угрюмо, без лишних слов, налил себе в первую попавшуюся стеклянную рюмку. Его движения были резкими, почти механическими. Он залпом осушил содержимое, даже не закусывая, и я невольно поморщилась, наблюдая за ним. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась тяжесть, которую он пытался заглушить. Я взглянула на него обеспокоенно, но не решилась подойти. Стас был не из тех, кто любит, когда лезут в его дела, особенно в такие моменты. Вместо этого я продолжила собирать вещи, время от времени поглядывая в его сторону. Он налил себе еще одну рюмку, но на этот раз не спешил ее выпить, а просто держал в руке, размышляя о чем-то. — Сынок, я смотрю, тебе есть о чем рассказать, — по-доброму усмехнулся Михалыч, по-отечески похлопав Воскресенского по плечу. — Никак за паренька переживаешь, али с женой поцапался? — Твой самогон так и шепчет, что трезвым прожить эту жизнь невозможно, — невозмутимо ответил Стас и осушил вторую рюмку самогонки, едва поморщившись.  — После ужина мы собираемся в доме у Вари, — напомнила Анжелика, вдруг неожиданно подойдя ко мне. — Надеюсь, ты не забыла или… не передумала? Думаю, после сегодняшнего случая тебе просто необходимо расслабиться.  Как же она была права. День еще не успел закончиться, а я уже смертельно устала. Столько всего произошло, что мне понадобится как минимум неделя, чтобы все переосмыслить. Я устало кивнула и натянула дежурную улыбку. Анжелика засияла и молча пошла в сторону моей мамы, которая везла Ярослава в коляске в сторону общего стола.  — Я помогу, — вдруг отозвался тот, от голоса которого по спине пробежали мурашки.  Я поднялась с земли, крепко держа в руках чемоданчик, но в этот момент Макс уверенно положил свою руку на ручку, и наши пальцы случайно соприкоснулись. Я затаила дыхание, сердце на мгновение замерло, а затем забилось с новой силой. Взволнованно взглянула на него, пытаясь прочитать что-то в его выражении лица. На первый взгляд оно казалось спокойным, почти невозмутимым, но в тот момент мне показалось, что его зеленые глаза, цвета свежескошенной травы, тепло улыбнулись мне. Это был едва уловимый момент, но он заставил меня почувствовать что-то теплое и трепетное внутри. От его уверенности у меня задрожали руки, а от прикосновения наших пальцев по телу пробежало приятное покалывание, словно маленькие искры по коже. Казалось, мы стояли так вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Я уловила недовольный взгляд Стаса, который наблюдал за нами из-за стола, и любопытные, почти хищные взгляды Киры и Агнии, которые, казалось, уже строили догадки и планы в головах. Но в тот момент мне было все равно.  В конце концов, я отпустила ручку чемоданчика, и Макс уверенно понес его в сторону дома бабы Клавы. Я последовала за ним, стараясь угомонить свое бешеное сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Мы шли молча, но это молчание было наполнено чем-то невысказанным, чем-то важным. Я ловила себя на том, что украдкой поглядывала на него, пытаясь понять, что он думает, что чувствует. Но Макс оставался спокойным и сосредоточенным, словно ничего не произошло. И, может быть, так оно и было — только для меня этот момент стал чем-то большим, чем просто случайное прикосновение. Идя за Максом, я не могла оторвать взгляд от его профиля. Его лицо, освещенное мягким светом заходящего солнца, казалось высеченным из камня — таким четким и выразительным. Его греческий нос, с легкой горбинкой, придавал его облику благородство и некую строгость, но в то же время делал его черты еще более запоминающимися. Он был идеально пропорционален, словно создан мастером, который знал толк в гармонии. Взгляд скользнул чуть выше, к небольшому шраму, который пролегал между его бровью и виском. Этот шрам, едва заметный, но все же выделяющийся на фоне его кожи, казался отголоском какой-то истории, которую он никогда не рассказывал. Он придавал его лицу легкую загадочность, словно напоминал, что за его спокойствием и уверенностью скрывается что-то большее — опыт, борьба, быть может и боль. Я понимала, что рассматривала его слишком пристально, почти навязчиво, но не могла остановиться. Каждая черта его лица, каждый изгиб, каждый шрам — все это складывалось в образ, который было невозможно забыть. И в этот момент я почувствовала, что за той внешней строгостью и уверенностью скрывался человек, который, возможно, был так же одинок и раним, как и я сама. — Что случилось? — вдруг спросил Янковский, аккуратно поставив чемодан в прихожей дома. Входная дверь за нами плотно закрылась и, судя по тишине, в доме никого не было. — У тебя было заплаканное лицо, когда ты выбежала из леса.  Я смутилась от его вопроса, но старалась не подавать виду, хотя чувствовала, как легкий румянец разлился по щекам. Было приятно, что даже с такого неблизкого расстояния Макс заметил высохшие слезы на моем лице. Его внимание, такое ненавязчивое, но в то же время пронзительное, задело что-то глубоко внутри. От этих мыслей сердце подскочило к горлу, словно пытаясь вырваться наружу, и я ощутила, как комок застрял в горле, мешая сглотнуть. Опустила взгляд, стараясь скрыть эмоции, но чувствовала, как его глаза внимательно изучали мое лицо. Его взгляд был теплым, почти утешительным, и это только усилило мое смущение. Я не привыкла к тому, чтобы кто-то замечал такие мелочи, такие детали, которые я сама старалась скрыть от окружающих. — Сегодня был тяжелый день, — призналась и громко выдохнула. — Мы со Стасом… немного повздорили. Но все нормально. — Уверена? Судя по тому, как он уничтожил две рюмки самогона, он так не считает, — заметил Янковский, вопросительно изогнув бровь. — Если он груб с тобой… — Все в порядке, — уверила я скорее саму себя.   Я опустила ладонь на прохладную дверную ручку и почувствовала, как металл слегка холодил кожу. Но в этот момент его теплая шероховатая ладонь накрыла мою, остановив. Я замерла и ощутила, как его прикосновение разлилось по руке, словно волна. Макс требовательно взглянул на меня, и его взгляд буквально говорил: «Расскажи мне, я все решу». От нас больше не веяло потом и костром за километр, как это бывало раньше после долгого дня, проведенного в жаре, суете и бесконечных переживаниях. Но от Макса все еще исходил легкий запах костра, смешанный с дымом и чем-то теплым, уютным. Вероятно, он помогал Михалычу жарить шашлык, и этот аромат, такой знакомый и в то же время такой особенный, казалось, окутывал его, делая его присутствие еще более ощутимым.  В тот момент запах костра мне показался таким родным, таким близким. Он напоминал мне о простых радостях, о тепле домашнего очага, о тех моментах, когда все вокруг кажется таким ясным и понятным. И в этом аромате, таком земном и настоящем, было что-то, что заставляло меня чувствовать себя в безопасности, словно все мои тревоги и сомнения растворялись в этом дыму.  — Советую тебе не подпускать его слишком близко, — тихо ответил Макс спустя целую вечность и миллион моих мыслей.  Он сказал это сугубо из соображений моей безопасности или же?.. Его голос прозвучал так тихо и хрипло, словно он с трудом сдерживал эмоции, которые бурлили внутри него. Голос был таким манящим и притягательным, что у меня тут же задрожали колени, а внизу живота разлилось приятное волнение. Каждое его слово, каждый звук, казалось, проникал прямо в душу, заставляя чувствовать то, о чем я давно забыла или, быть может, никогда раньше не испытывала. Вероятно, со стороны мы выглядели абсурдно. Как на таком близком расстоянии можно обсуждать кого-то третьего? Почему он молчал? Почему немели кончики пальцев? Отчего так быстро стучало сердце?  Мы оба замерли, глядя на губы друг друга, словно любое движение могло привести к поцелую. Но в последний момент Макс отвернулся и опустил голову, словно пытался взять себя в руки. Я едва не испустила вздох разочарования, но старалась держаться, понимая, что это было правильным решением.  Мой взгляд опустился на его белоснежную футболку, которая облегала его в меру накачанный торс. Она подчеркивала каждую линию его тела, и я не могла не заметить, как она слегка прилипла к коже, будто он только что вышел из душа. Его руки, не сильно загорелые, но крепкие, с выпирающими венами и в меру накачанными бицепсами, выглядели сильными и надежными.  Его дыхание тоже было прерывистым, и это дало мне понять, что, вероятно, он точно так же, как и я, боролся с чувствами. Его грудь слегка вздымалась и опускалась, а глаза были полны внутренней борьбы. Я мысленно сжалась, понимая, что этот момент, этот миг близости, был таким же сложным для него, как и для меня.  Взгляд вдруг зацепился за обручальное кольцо, которое висело у него на шее, выпирая из-под футболки, послужившее мне немой пощечиной. Оно было простым, но в то же время наверняка таким значимым для него. Мне вдруг стало чертовски стыдно за свои мысли, за желания, за то, что я, зная о его статусе, все еще думала о том, как прикоснуться к нему, как почувствовать его руки на талии, как потеряться в его объятиях.  Я почувствовала, как что-то внутри сжалось до размеров изюма, и в этот момент поняла, что нужно отступить. Нужно взять себя в руки, несмотря на все эмоции, что бурлили внутри. Он был женат, и этот момент я не могла игнорировать, как бы сильно этого ни хотелось.  — Он бывает очень настойчив, — произнесла я кротко, и отступила на шаг назад, осторожно вырвав руку.   Макс обезоруживающе ухмыльнулся, мельком почесав отросшую щетину. Вероятно, понял в чей огород я бросила камень. Янковский не убрал руку с дверной ручки, поэтому почти сразу же нажал на нее и открыл дверь. На крыльце нас встретила Василиса, ее удивленное лицо озарилось легкой улыбкой, а глаза наивно захлопали ресницами. — А я как раз вас искала. Всех зовут к столу, — произнесла она наспех, слегка смущенно, словно извиняясь за то, что прервала наш момент.  Я почувствовала раздражение, едва увидев ее милое невинное личико, усыпанное рыжими веснушками. Ее присутствие, такое легкое и беззаботное, казалось, подчеркивало всю сложность и напряженность того, что происходило минуту назад. Какого черта она таскается за ним? Я старалась не показывать эмоций, но чувствовала, как напряглась, словно напоминая, что реальность всегда оказывается сложнее, чем хотелось бы.  Мы молча последовали за ней, и вся дорога до стола прошла в тишине. Ни я, ни Макс не произнесли ни слова, но в том молчании было столько невысказанного, что казалось, воздух вокруг стал тяжелее. О нашем странном диалоге, о том моменте близости, который мы с трудом не переступили, напомнило лишь едва заметное мимолетное прикосновение наших пальцев, когда мы подошли к забору бабушки Клавы.  Это прикосновение было таким легким, почти случайным, но оно заставило мое сердце вновь бешено заколотиться. Его пальцы слегка коснулись моих, и в этот момент поняла, что, несмотря на все, что произошло, между нами все еще было что-то, что нельзя игнорировать. Но я также понимала, что это «что-то» должно остаться невысказанным, потому как суровая реальность, как всегда, диктовала свои правила.  Мы подошли к столу, где уже собрались остальные. Шум голосов, смех и запах свежего шашлыка напомнили мне, что жизнь продолжается, несмотря на внутренние бури. Я села за стол, стараясь не смотреть в сторону Макса, но чувствовала, как его присутствие, такое мощное и в то же время спокойное, продолжало влиять на меня. Амира, Ясмин, Богдана и Амины за столом не было.  Стас, обычно такой веселый и шутливый, в тот вечер был совершенно другим. Он сидел плечом к плечу с Кирой, его лицо было угрюмым, а взгляд устремлен куда-то вдаль, будто он не замечал никого вокруг.  Я украдкой наблюдала за ним весь вечер. Обычно Воскресенский был душой компании, его шутки и смех разряжали любую обстановку. Но сегодня он был словно в другом мире, в мире, куда никто не мог за ним последовать. Его молчание, такое непривычное и тяжелое, будто нависало над столом, создавая напряжение, которое невозможно было игнорировать. Кира, сидевшая рядом с ним, время от времени бросала на него взгляды, полные беспокойства. Она что-то шептала ему на ухо, но он лишь отмахивался, не желая слушать. Его рука снова потянулась к рюмке, и он залпом выпил очередную порцию самогона, даже не закусывая.  Я хотела подойти, спросить, что случилось, но что-то внутри меня остановило. Его поведение, такое отстраненное и угрюмое, прямым текстом говорило: «Оставь меня в покое». Хотя что я ожидала услышать? Ведь прекрасно понимала причину его поведения.  Но в то же время чувствовала, как сердце мое болезненно сжималось. Стас был частью нашей компании, частью нашей жизни, и видеть его таким было больно. Его молчание, его взгляд, полный боли, заставлял меня чувствовать себя виноватой. Я вздохнула и опустила взгляд на свою тарелку, стараясь сосредоточиться на еде, но аппетита не было. В голове крутились мысли и вопросы, на которые не было ответов.  Уже по традиции, жители деревни и ребята из автобуса завалили меня вопросами о работе. Хоть Маргарита и пыталась угомонить их, говоря, чтобы оставили меня в покое, но любопытство взяло верх. Все хотели услышать истории со скорой, и я, понимая, что отмахнуться не получится, решила поделиться несколькими случаями, которые особенно запомнились.  Первая история была о женщине тридцати лет. У нее была последняя стадия онкологии. Волос на голове после химиотерапии уже не было, тело было истощено до предела, и она выглядела как мумия. Она совершенно не реагировала на фельдшеров, и только ее слабое дыхание указывало на то, что она была еще жива. Скорую вызвал ее девятилетний сын. Мы отвезли ее в стационар, а с плачущим мальчиком осталась соседка. Мы все понимали, что, скорее всего, это был последний раз, когда он видел свою маму живой. После того вызова я еще двое суток приходила в себя, не могла выкинуть из головы образ тихо плачущего мальчика.  Следующая история была о пожаре в многоквартирном доме. Мы с рук пожарных принимали семерых детей в тяжелом состоянии. Они были в шоке, с ожогами, некоторые едва дышали. Мы работали быстро, почти на автомате, хоть и сами вместе с пожарными надышались угарным газом. Но каждый из нас понимал, что эти дети могли не выжить. Их лица, испуганные и обожженные, до сих пор иногда всплывают во снах.  И последняя история, которой я поделилась, была о вызове в неблагополучную семью. Родители там беспробудно пили, не просыхая. В квартире не было постельного белья, нормальной еды и горячей воды. Дети спали с тараканами и мышами, а их тела были покрыты укусами клопов. В квартире стоял затхлый запах фекалий, который резал глаза даже на лестничной клетке. Мы ворвались туда вместе с участковым, опекой и операми, все в трех толстых медицинских масках. Силой буквально вырывали пятерых детей из рук алкашей. Дети жутко боялись нас и выглядели как Маугли. Младшему ребенку было всего два годика, а старшему — шесть, и он постоянно мычал, не разговаривая. Их глаза, полные страха и непонимания, до сих пор стоят передо глазами. Когда я закончила рассказывать, за столом воцарилась тишина. Даже те, кто обычно шутил и смеялся, теперь смотрели на меня с серьезными лицами. Я почувствовала, как что-то тяжелое осело в груди, но в то же время понимала, что такие истории — часть моей работы, часть моей жизни. Истории со скорой мало несут развлекательного контента. Макс, сидевший напротив, смотрел на меня с таким пониманием, что мне стало немного легче. И в этот момент я почувствовала, что, несмотря на все ужасы, которые мне приходилось видеть, есть люди, которые могут понять и поддержать.  Но в то же время я понимала, что такие истории — это не просто рассказы. Это напоминание о том, что в мире есть много боли, много страданий, и моя работа — это не только помощь, но и тяжелая ноша, которую я несла каждый день. Я тяжело вздохнула и взяла в руки стакан с водой, стараясь отвлечься от тяжелых мыслей. За столом постепенно завязались нейтральные разговоры, но я чувствовала, что эти истории оставили след в каждом из нас. И, возможно, это было важно — напомнить всем, что за пределами нашего стола был мир, который не всегда бывает добрым и справедливым.