Глава 28

На следующий день ближе к обеду Агния всеми силами пыталась показать, как ей плохо. Она ходила по улице, больной рукой схватившись за живот, а второй за поясницу, и со страдальческим лицом пугала прохожих. Несколько раз ребята подходили к ней с вопросом «все ли в порядке?», но она махала здоровой рукой и грубила что-то в ответ. Я даже не пыталась к ней подходить, но доктор Сергей Александрович все же сжалился над ней. И его она тоже послала куда подальше.  В тот день воздух на удивление был наполнен прохладой, и ветер, словно невидимый художник, рисовал легкую рябь на поверхности кожи. После обеда, в перерыве между беготней к больным бабушкам и беременной Ясмин, я заглянула во двор дома Михалыча. Поставила свой чемодан на землю и принялась незаметно подглядывать за ребятами.  Бодрый Богдан сидел на лавке и ножом точил из веток нечто, похожее на стрелы. Я невольно улыбнулась. Он с таким удовольствием и рвением делал это, что напомнил мне ребенка, играющего со своей любимой игрушкой. Рядом с ним на лавке у дома сидела Василиса и что-то вышивала на пяльцах. Но ее зачарованный взгляд был полностью сосредоточен на другом человеке.   Я нервно сглотнула, ощутив в горле комок неловкости, когда заметила, как она откровенно, без тени смущения, пялилась на Макса. Янковский, будто воплощение какой-то древней, дикой силы, стоял посреди двора и колол дрова с обнаженным торсом, который блестел под редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь тучи. Его тело, покрытое легкой испариной, дышало энергией и уверенностью. Темно-зеленые брюки карго с косыми карманами, подчеркнутые черным кожаным ремнем, казались единственной преградой между ним и той первозданной стихией, которой он управлял с такой легкостью. Каждый его взмах топора был словно отточенный удар судьбы — резкий, точный, неумолимый. Деревяшки, будто подчиняясь его воле, мгновенно разлетались на мелкие щепки, разбрасывая вокруг аромат свежей древесины. Он работал с невозмутимостью человека, который знал каждую мышцу своего тела, каждое движение топора, каждую трещину в полене. Казалось, Янковский не просто колол дрова — он создавал ритм, мелодию, которая звучала в унисон с ветром и шелестом деревьев. И в этом моменте он был не просто мужчиной — он был символом силы, спокойствия и чего-то необъяснимо притягательного. Наверняка, любой женщине приятно наблюдать, как мужчина занимается тяжелой работой по дому. Точно так же, как и мужчина любуется женщиной, которая хлопочет в кухне. Поэтому я понимала Василису. Хоть и с первого дня заметила, как она смотрела на Янковского. И в тот момент отчетливо поняла, что меня это злило.   Злило, как она смотрела на него. Злило, что он, казалось, не замечал ее взгляда, продолжая работать. Злило, что я вообще обратила на это внимание. Я стояла в тени, ощущая волну раздражения, но в то же время понимала, что не имела права злиться. Макс не был моим.  Я была в нескольких шагах от него, словно завороженная, и чувствовала, как внутри разгоралась борьба. Желание подойти ближе, прикоснуться к нему и ощутить его теплую кожу под ладонями, становилось все сильнее. Каждый взмах топора, каждый напряженный мускул, каждое движение его тела будто манили меня, звали нарушить ту невидимую границу. Сердце учащенно билось в груди, и я знала, что если прикоснусь к нему, то как и пару дней назад почувствую, как его сердце ответит мне тем же ритмом — быстрым, горячим, живым. Но я оставалась на месте, сжав пальцы в кулаки, чтобы не поддаться этому порыву. Ветер, игриво коснулся моих щек, будто пытался подтолкнуть вперед, но я до последнего сопротивлялась. Это было не просто желание — это было нечто глубокое.  Оно пугало своей силой и одновременно манило своей сладостью. Я знала, что одно прикосновение — и я потеряю себя, растворившись в этом моменте, в нем, в этой дикой, необузданной энергии, которая исходила от него. Но я стояла, сдерживая дыхание, наблюдая за ним, как за чем-то недосягаемым, но таким близким, что казалось, стоит только протянуть руку... — Алиса, — вдруг раздался голос Макс. Он повернулся и заметил мою торчащую голову из-за забора. Его голос был спокойным, но в нем читалась легкая усталость.  — Ты давно здесь? Я вздрогнула и вернулась в реальность из сладкого оцепенения. Он сделал несколько шагов ко мне, держа в руке топор, его грудь слегка вздымалась от усилий. Единственной преградой между нами был дряхлый деревянный забор.  — Нет, только заглянула, — ответила, стараясь звучать непринужденно.  Янковский кивнул, его глаза скользнули в сторону Василисы, которая, заметив его взгляд, тут же смущенно опустила глаза на вышивку.   — Что-то случилось? — спросил он, возвращаясь ко мне.   — Нет, просто… — я запнулась. Слова так невовремя застряли в горле. — Просто у бабы Клавы тоже дрова заканчиваются… Или ты только Михалычу помогаешь? Василиса уже все глаза сломала… об вышивку.  Он улыбнулся обаятельной чарующей улыбкой, и было в ней было нечто такое, что буквально вызвало у меня тахикардию. В какой-то момент мне показалось, что он прикоснется ко мне через забор, но восторженный голос Богдана окончательно разбил все мои затаенные мечты: — Алиса, смотри! Макс пообещал мне помочь смастерить лук! Когда мы закончим, он будет моим оружием, и я смогу всех защищать!  Парень с радостной озорной улыбкой подскочил с лавки и продемонстрировал три тонких деревянных стрелы.  — Ты молодец, Богдан, я в тебя верю! — воскликнула я сквозь радушную улыбку.  — Мне показалось, он переживает по этому поводу, — признался Макс, бросив мимолетный взгляд на Богдана. — И я решил помочь ему… реализоваться. Наше оружие ему еще рано брать в руки.  Я едва не растаяла от его слов, как шоколадка в жаркий солнечный день.   — Ты прав. Спасибо, что помогаешь ему. Богдану сейчас не просто. — Алиса! Внучка, ты где? — раздался голос знакомой старушки. — Шо то у меня голова начала болеть так, шо аж ходить не могу… Макс слабо улыбнулся, кивнув в сторону бабушки. А я по-детски надула губы, взяла с земли свой тревожный чемоданчик и устало поплелась в сторону старушки.   День, казалось, растянулся в бесконечную череду тревог и безысходности. Я металась между бабой Верой, у которой случился гипертонический криз, и беременной Ясмин с артериальной гипотензией, чья беременность превратилась в настоящее испытание. Ее бледное лицо, слабость и постоянная тошнота вызывали у меня чувство беспомощности. Амир, не мог смириться с тем, что я не могу дать ей мгновенного облегчения. Его отчаяние было почти осязаемым — он метался по комнате, то и дело хватаясь за голову, словно пытаясь найти выход из ситуации, которая, увы, не поддавалась простым решениям. Сколько бы я не объясняла, что в городе ее бы положили в гинекологию на сохранение и прокапали, но на данный момент у меня из медикаментов не было ничего, что могло бы успокоить тошноту, рвоту и повысить давление. Как правило, борются только с повышенным давлением, а для пониженного медикаментов практически нет. Поэтому пациентам рекомендуется пить кофе или крепкий черный чай. Так уж устроен женский организм: в молодости мы практически каждая страдаем от пониженного давления, а после наступления менопаузы — от повышенного. В условиях глухой деревни я ничем не могла помочь Ясмин.  — Правильное питание при гипотонии играет важную роль. Нужно питаться дробно, по четыре-шесть раз в день небольшими порциями, сколько влезет. Важно есть много белка. Утром можно выпить черный чай, а также беременным можно выпить одну или две чашки кофе. Важно спать не менее десяти часов ночью, но и днем тоже можно спать, если есть слабость. Ближе к вечеру нужно выходить на улицу и хотя бы полчаса гулять, свежий воздух необходим, — пояснила я третий раз за последние дни. — Ясмин, если снова почувствуешь головокружение, ляг на кровать и подними ноги наверх, давление чуть повысится и через несколько минут станет легче. Но Амир после новости о беременности жены будто оглох.  — Как это ничего нельзя сделать?! Ты же медик, у тебя целая аптека в руках! Аллах, Аллах! — воскликнул он, схватившись за лоб. — Амир, — я говорила спокойно, но твердо, — твоя жена не больна. Она беременна. Это естественное состояние, и не все препараты можно использовать в ее положении. Особенно в первом триместре. Ты должен понять это.   Но он, кажется, не слышал меня. Его крики и мольбы к Аллаху заполонили комнату, и я чувствовала, как мои нервы натянулись, как струны. В какой-то момент не выдержала:   — Амир, если ты не прекратишь истерить, я вколю тебе успокоительное для буйных пациентов в психиатрии, и ты ляжешь рядом с женой и двое суток будешь смотреть мультики.  — Ярхамукаллах! Что еще за мультики? — недоуменно спросил он, проводив меня взглядом.  — Галлюцинации, — с усмешкой ответила я, направившись к выходу.  Баба Вера встретила меня с влажным полотенцем на голове и тяжелым вздохом. Ее давление немного снизилось, но все еще оставалось высоким.  — Внучка, только благодаря тебе и живу, — выдохнула тучная бабушка. — Сегодня собаки ночью выли… к покойнику. Думала помру сегодня. Я улыбнулась, но понимала, что для нее это было не просто суеверие, а часть ее мира, где каждое событие имело свой скрытый смысл.   — Ничего с вами не случится, — успокоила я ее и дала еще одну таблетку под язык. — Наверняка, сейчас магнитные бури. В такие периоды в скорой каждый второй вызов от гипертоников. У ваших соседок вчера тоже давление поднялось, да и у моей мамы тоже. В этот момент на веранде раздался громкий мужской топот. Дверь в комнату бабушки Веры отворилась, и я уловила испуганного Павлика. Его лицо было бледным, а глаза широко распахнуты от испуга.  — Там это… — он растерянно шмыгнул носом, вероятно, ему неловко было обращаться ко мне после всего произошедшего. — Моему брату… Мишане плохо.  Баба Вера ахнула:   — Беги, внучка, беги! Опять этот наркоман учудил!   Я схватила чемоданчик и бросилась за Павликом, почувствовав, как усталость и напряжение в груди смешались в один комок. День, казалось, никогда не закончится. Но я знала, что должна продолжать. Потому что здесь, в этой глуши, я была единственной, кто мог хоть как-то помочь.   Мишка лежал на полу, его тело было покрыто холодным потом, а глаза закатились. Я сразу поняла, что это передозировка. Сердце сжалось от боли и злости — сколько раз я уже видела это? Сколько раз пыталась помочь, предупредить, объяснить? Но каждый раз они возвращались к этому, словно заколдованные. Стоило ли вообще спасать таких людей? — Помоги мне перевернуть его на бок, — скомандовала я, уже набирая препарат в шприц. — И быстро принеси воды. Живо! Павел растерянно и заторможенно заморгал, а потом кивнул и убежал в сторону кухни.  Я работала автоматически, почти не думая. Каждое движение было отточенным, каждое решение — мгновенным. Но внутри бушевала буря. Буря усталости, отчаяния и злости. Злости на людей, которые на чашу весов ставят минутное удовольствие и свою единственную жизнь.    Я ввела Мише антидот, но его кожные покровы не порозовели. Он оставался лежать с синими губами все таким же безжизненным и бледным. Грудная клетка у него не двигалась, поэтому я слегка прислонила ухо к его груди, и не уловила дыхания и биения сердца.  — Твою мать! Да что ж это такое?! Что же вы за люди! — на эмоциях крикнула я, и тут же опрокинула его на спину, подготавливая голову к сердечно-легочной реанимации.  Павел увидел, как я откачивала его брата и молча вышел из дома. Наверняка, струсил, но я его не осуждала. Никому не захочется видеть такую картину с участием близкого человека. А вот его мать, напротив, стояла у двери, бледнее мела, и тихонько всхлипывала.  — Раз, два, три, четыре… — я считала вслух, дожидаясь тридцати.  Затем искусственное дыхание, проверка сердцебиения, и снова непрямой массаж сердца. Время длилось бесконечно долго, руки изнемогали от нагрузки, в голове стучал бешеный пульс, но я продолжала работать на адреналине. Даже не заметила, как комнату заполонили люди. Кто-то из них несколько раз произнес мое имя, но я продолжала судорожно делать СЛР, не обращая внимания на посторонние звуки.  — Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… — Алиса, это бесполезно! — громко произнес доктор Сергей Александрович. Он пощупал пульс на руке и шее мужчины. — Алиса! Павел сообщил, что ты качаешь его уже сорок минут. Хватит! Остановись!  Я вскинула безумный взгляд на доктора, когда он резко взял меня за руку.  — Его уже не спасти… — сообщил он спокойно, отпустив мой локоть. — Ты сделала все, что могла. Он сам сделал выбор.  Его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась усталость. Усталость от того, что он, как и я, видел смерть слишком часто.   Я медленно опустилась на пол рядом с остывающим телом, ощутив, как слезы подступили к глазам, но я не дала им волю. Не сейчас. Не здесь. Я сжала кулаки, пытаясь собраться, но внутри все кричало от боли и злости. Злости на него, на эту глупую, бессмысленную смерть, на эту деревню, где каждый день был борьбой за выживание.   Его мать все еще стояла у двери, ее лицо было мокрым от слез, но она не издавала ни звука. Ее глаза были прикованы к сыну, и я видела, как в них отражалась вселенская боль, отчаяние и скорбь. Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Что можно сказать в такой момент? Сообщить родным о смерти их близкого непросто. Поэтому мы всегда стараемся выложиться по полной.  Павел, увидев безвольное тело брата, тут же всхлипнул, и в его глазах сверкнула ярость. Не помню, как встала на ноги. Помню лишь дрожь, пронзившую руки после сорока минут непрямого массажа сердца. В какой-то момент, Павлик с рыком злости набросился на меня, с силой прижав к стене. Я была в его руках словно тряпичная кукла, но болезненный удар затылком об стену вернул меня в реальность.  — Это ты! Это ты все! Ты виновата, что не спасла его! Тьфу! Что ты за врач такой? — разъяренно прокричал он, но Стас и Макс вовремя оттащили его за руки. Еще с минуту он извивался как уж на сковородке, пытаясь вырваться. — Тьфу!  — Ты ничего не попутал, гаденыш?! Ты че храброй воды напился? — грубо ответил Воскресенский, ударив его кулаком в солнечное сплетение. — Твой брат был торчком, и сам выбрал подохнуть от наркоты. Она здесь причем?  Павел согнулся пополам и закашлялся от боли, не в силах ответить. Макс взял меня за руку, а другую руку опустил мне на талию и осторожно вывел из помещения. Мы вышли на улицу, где холодный ветер ударил в лицо, словно пытаясь привести в чувство. В тот момент я чувствовала себя такой слабой, такой беспомощной. И все, что я могла сделать, — это продолжать идти.  Руки дрожали, голова гудела от боли, а в груди было пусто, словно кто-то вырвал оттуда все, что было. Павел, его злость, его обвинения — все это смешалось в один клубок, который давил на сердце. Я хотела кричать, но звук застрял в горле. Хотела плакать, но слезы не шли. Вместо этого я просто стояла, глядя в темное небо, где уже начали появляться первые звезды. Они казались такими далекими, такими холодными, как будто напоминали мне, что в этом мире есть вещи, которые я не могу изменить. Макс стоял рядом, его рука все еще лежала на моей талии, как будто он боялся, что я упаду. И, может быть, он был прав. Ноги дрожали, и земля буквально уходила из-под ног. Но я не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не здесь. — Ты как? — тихо спросил он, его голос был мягким, но в нем чувствовалась тревога. Я покачала головой, не в силах сказать ни слова. Что я могла ответить? Что я в порядке? Но это ложь. Я не была в порядке. Я была разбита, опустошена, зла на себя, на Павла, на этот мир, который, казалось, только и делал, что брал, ничего не давая взамен. — Он не прав, — сказал Макс, будто читая мои мысли. — Ты сделала все, что могла. Это не твоя вина. Ты уже спасла его однажды. Док прав, это его выбор.  Я хотела поверить ему. Хотела сказать себе, что он прав. Но внутри все кричало обратное. Я фельдшер. Я должна была спасать. Но сегодня не смогла. И этот факт грыз меня изнутри, как червь, который не давал покоя. — Я знаю, — прошептала наконец, но голос звучал чужим, будто это говорила не я, а кто-то другой. — Но это не делает его смерть менее болезненной. Макс ничего не ответил. Он просто стоял рядом, его присутствие было тихим, но утешительным. Мы оба смотрели на небо, на эти далекие звезды, которые, казалось, знали все ответы, но не спешили делиться ими. — Ты не можешь спасти всех, — наконец сказал он, его голос был тихим, но твердым. — Но ты продолжаешь пытаться. И это делает тебя сильной. Я хотела найти в его словах утешение. Но внутри все еще бушевала буря. Буря боли, злости и отчаяния. И я знала, что она не утихнет так просто. — Алиса, помни, о чем мы говорили, — вдруг раздался голос Маргариты, когда она едва вышла из дома. — Это твой урок. Ты проходишь очередной урок. Ты должна принять смерть, как факт. Видеть смерть человека: пытаться его спасти и не пытаться — это разные вещи.  Я взглянула на Янковского, он кивнул, соглашаясь со словами ведьмы. В глубине души я тоже была с ней согласна, но вот мозг категорически отказывался принимать смерть тех, кого мне не удалось спасти. Но если человек умирает при мне, это никак не умоляет моих знаний и мою компетентность, так? Ведь я — не бог. Я могу лишь помочь человеку задержаться в этом мире, но не подарить ему бессмертие.  Вздохнула прохладный вечерний воздух и прикрыла глаза.  А ведь старушки оказались правы — собаки перестали выть. 

***

Вечер выдался странным. После всех событий я чувствовала себя выжатой, как лимон. Но Анжелика, с ее настойчивостью и заботой, буквально за руку привела меня на ужин. Я была благодарна ей за это, хотя внутри все еще клокотала смесь усталости, страха и желания побыть одной.  За столом собрались почти все: Макс, Стас, Алмаз, Дмитрий, Анжелика и даже Кира. Она, обычно такая яркая и уверенная, в последние дни держалась в тени, словно стараясь не привлекать к себе внимания. Но сегодня она вдруг вызвалась приготовить ужин. Это было неожиданно, но, возможно, ей тоже нужно было отвлечься от своих мыслей. Доктор остался дежурить у Ясмин и Агнии, состояние которой не улучшалось. Даша с дочкой тоже решила остаться у себя, как и Софья Дмитриевна с внучкой. Стол был накрыт просто, но с душой. Кира приготовила сытный ужин, пахнущий травами и теплом. Запах еды немного успокоил нервы, хотя напряжение в воздухе все еще ощущалось. Мы сидели за столом, перебрасываясь редкими фразами, но в основном молчали. Каждый был погружен в свои мысли, и это молчание было почти осязаемым.  Янковский сидел рядом со мной, его присутствие успокаивало меня. Он мог просто молчать, но сам его вид действовал как успокоительное. Макс время от времени бросал на меня взгляды, словно проверял, все ли со мной в порядке. Я старалась улыбаться, но, наверняка, это выглядело неестественно.  Анжелика, как всегда, пыталась разрядить обстановку. Она рассказывала какие-то истории, смеялась, но даже ее смех звучал немного натянуто. Алмаз и Дмитрий поддерживали разговор, но их шутки были какими-то плоскими, словно они тоже чувствовали тяжесть, висящую в воздухе. Кира молчала. Она сидела в конце стола, ее глаза были опущены в тарелку, а пальцы нервно теребили край салфетки. Казалось, она была где-то далеко, в своих мыслях, и это вызывало у меня странное чувство.  — Я предлагаю выпить за ту, без которой не было бы сейчас Софьи Дмитриевны. А мы с Максом уже давно сдохли бы от необработанных ран, — торжественно произнес Стас с широкой улыбкой и поднял стакан с компотом.  — Согласна! — воскликнула Анжелика и потянулась к стакану Воскресенского.  Ребята присоединились к тосту, и наши стаканы громко забренчали. Даже Кира привстала, чтобы чокнуться со всеми. Я спрятала смущенную улыбку и опустила взгляд в тарелку. Не могла полноценно расслабиться, хоть мне было и приятно находиться в компании ребят, не считая Киры. Поэтому я поблагодарила всех за ужин и вышла из дома, чтобы подышать свежим ночным воздухом. Мне его категорически не хватало.  Ветер, словно нежный, но настойчивый гость, коснулся моего лица, заставив глубже вдохнуть. Воздух наполнил легкие, но не принес облегчения. Я опустилась на плетеный стул на веранде, локти устало легли на стол, а голова — на руки. Громкий выдох вырвался сам собой, будто пытаясь унести с собой всю тяжесть, скопившуюся внутри. Жизнь, как всегда, была слишком насыщенной, слишком сложной. Проблемы нарастали, как снежный ком, и я едва успевала осознать одну, как уже появлялись две новые. Мысли путались, сплетаясь в хаотичный узор, из которого невозможно было вычленить нить. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я очнулась от скрипа двери. Подняла голову и увидела Стаса. Его лицо, освещенное тусклым светом верандного фонаря, казалось одновременно грустным и смущенным. Он стоял там, а за его спиной, вокруг светильника, кружился рой мошек и комаров, словно завороженных мерклым светом. Их танец был странным, почти мистическим, будто они пытались рассказать историю, которую я не могла понять. — Мы так и не поговорили нормально, — его голос прозвучал хрипло, словно он молчал долгое время, прежде чем начать разговор. Он сел рядом, достал помятую пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил. Дым медленно поднялся в воздух, смешиваясь с тусклым светом и танцующими мошками. — Михалыч подогнал. Такие крепкие даже мой дед не курил. — А ты дал шанс нормально поговорить? — выдохнула я, ощутив, как усталость накрыла с головой.  — Не начинай, блонди. Ты знаешь, что я… бываю вспыльчивым. Но быстро отхожу, — он нервно почесал затылок, глядя куда-то в сторону улицы. — Я хотел бы извиниться перед тобой. Я был не прав в том, что обвинил тебя… Короче, в том, что назвал тебя той, кем не считаю. Ты меня простишь? Я ухмыльнулась, переплетая руки на груди.  — Ты раз за разом говоришь то, о чем потом жалеешь, а потом извиняешься. Не надоело? — Надоело, еще как. Я пока не научился контролировать себя, — признался он, взглянув на меня с легкой улыбкой. — Надеюсь, с тобой… все изменится. Я правда не спал с Кирой тогда. Клянусь! — Даже если и спал, с ней ты сейчас общаешься как со спамом из банка, — заметила я, вскинув бровь. — Я понимаю, что она поступила неправильно, но никто не знает, как бы он поступил на ее месте. — Моя добродушная блонди, — усмехнулся он, делая очередную затяжку. — Да она предала тебя. Да и не только тебя — всех нас сдала с потрохами. И после этого ты думаешь, что она заслуживает нормального отношения? — Не думаю, но и палку перегибать не стоит. Возможно, она еще что-то выкинет, а возможно и нет, — я пожала плечами, опустив подбородок на ладонь. — Но я все равно буду с ней настороже. — Так ты меня прощаешь? — его взгляд был полон надежды, серые глаза казались темнее обычного в тусклом свете. — Мне нужно подумать. — Дай мне шанс все исправить, — его голос стал мягче, а рука нежно накрыла мою ладонь. Я замерла, забыв выдохнуть. Сердце забилось быстрее, а его ладонь, горячая и большая, словно пыталась укрыть меня от всего мира.  Я медленно выдохнула. — Хорошо, я даю тебе шанс, но только при одном условии — каждый раз, когда ты будешь видеть нас с Максом вместе не наедине, ты не будешь закатывать скандал у всех на глазах, — строго сказала я. — Знаешь, как мне было неприятно слышать твои слова, которые ты кричал на всю деревню? — Понимаю, блонди, — он кивнул, а затем осторожно взял мою руку, поднес к губам и нежно поцеловал, как будто был не просто Стасом, а князем Воскресенским с тремя имениями под Петербургом. — Хорошо, договор. Но позволь устроить для тебя завтра примирительный ужин. Только ты, я и мое отменное чувство юмора. Я устало улыбнулась и кивнула, будто поддавшись его обаянию.  В тот момент из дома вышел Макс. Он сразу заметил нас двоих, но на его лице не дрогнул ни единый мускул. Я всегда поражалась его умению сохранять ледяное спокойствие в любых ситуациях.  — Алиса, я провожу тебя, — произнес он бесцветно, словно отдал приказ сам себе. Я встала, бросив последний взгляд на Стаса. Он сидел, докуривая сигарету, и его взгляд был намертво прикован к нам. Брови хмуро сошлись на переносице, а в глазах сгустилась тягучая тьма, от которой сердце мое дрогнуло. В тот момент я осознала, как тяжело ему было сдерживать эмоции. Мы шли по темной опустевшей деревенской улице и молчали. Но в молчании том не было отголосков напряжения. Оно скорее напоминало тонкую вуаль, сквозь которую пробивались невысказанные мысли и чувства. Смущение, словно легкий туман, окутало кончики моих пальцев, заставляя их подрагивать.  — О чем вы говорили? — наконец нарушил молчание тихий голос Макса. Его слова прозвучали мягко, но в них ощущалась натянутая нить любопытства. — Стас извинился, и я… решила дать ему второй шанс, — поделилась я, но голос мой дрогнул на последнем слове, будто само произнесение его вызывало сомнение. — Шанс? — он изогнул бровь, и в его взгляде промелькнуло что-то, что я не смогла сразу распознать. — Он надеется, что у вас что-то получится? — Я не… знаю, — смущенно пробормотала я, закусив губу. — Он пригласил меня на завтрашний ужин. Янковский удовлетворенно кивнул. Он не ответил, но я уловила его мимолетную нервозную улыбку, которую он пытался спрятать. Мы подошли к скрипучей калитке дома бабушки Клавы, и она, словно недовольная старушка, громко заскрипела, оповещая всю деревню о нашем прибытии. Макс остановился у крыльца, не решаясь сделать шаг внутрь. Я поднялась на первую ступеньку и обернулась. Он смотрел на меня пристально, не мигая. Его взгляд был наполнен горькой тоской, будто я была лишь миражом, чем-то нереальным, что вот-вот исчезнет. Но в то же время в его взгляде проскользнула едва уловимая сердечная теплота, которая в миг рассеялась, когда я осторожно дотронулась до его пальцев. На ее место пришли сначала отголоски смятения, а затем в его зеленых глазах, кажущимися темными, вдруг промелькнуло желание. Притяжение. Необъяснимое и могучее. Кожа на кончиках пальцев покалывала, словно наэлектризовавшись, и в конце концов, наши пальцы сплелись в единый узел. Я приоткрыла губы, чтобы не задохнуться, и Макс сразу заметил это. Его томный взгляд упал на мои губы, и я увидела, как желание в его глазах вспыхнуло с новой силой. Оно было настолько сильным, что я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Наши лбы соприкоснулись, и я ощутила его горячее, взволнованное дыхание на лице. Я была уверена, что он приблизится и поцелует. Но в тот самый момент он опустил взгляд и устало выдохнул. — Алиса, — то, как он проговаривал мое имя — настоящее произведение искусства. Сочетание всего пяти букв, сказанные его хриплым низким голосом, заставляли бабочки в животе подняться с колен и опьяненно порхать. — Я не могу. Я не должен здесь быть. Не хочу давать тебе ложных надежд. Да и Стас к тебе… Я едва сдержала вздох разочарования. Я видела, как он хотел этого!  — Причем здесь Стас? — прошептала я, растерянность вмиг охватила меня. — Скажи, все дело в твоей жене? Макс сделал шаг назад, провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость, и опустил руки на пояс. — Вероника… здесь ни при чем. Я не могу сказать тебе правды, прости. Поэтому, чтобы не огорчать тебя… Алиса, я должен идти. Я должен уйти отсюда. Его слова прозвучали так твердо и властно, что мне стало не по себе.  — Как? Куда? Зачем? — растерянно пробормотала, почувствовав, как тревога осела в горле. — Прямо сейчас? — Я не могу тебе ничего сказать. Только лишь… — он замолчал, на мгновение подняв голову к небу, будто ища там нужные слова. — После смерти Вероники я… обезумел. Несколько месяцев бесцельно существовал, а потом принял решение, которое изменило мою жизнь и перевернуло ее с ног на голову. Я не мог больше находиться в нашей квартире и городе, где все напоминало о ней. Поэтому я подписал один договор, который обязал меня… Он снова замолчал, и я готова была взорваться от раздражения и непонимания. Я совершенно не осознавала, к чему он вел.  — Просто знай одно: как только мы покинем нейтральную территорию, мы больше не увидимся. Я не хочу тешить тебя пустыми надеждами. Думаю, тебе лучше быть со Стасом. По крайней мере, когда я уйду, он защитит тебя от любого… Я смотрела на него потерянно и отчетливо ощущала, как мир вокруг рушился. Мои губы растянулись в нервозной, глуповатой улыбке.  — Я не понимаю, — прошептала сквозь слезы. — Что ты такое говоришь? Как мы без тебя? Как я без тебя… Последние слова произнесла едва слышно, но Макс наверняка услышал их. Внутри разгоралась тревога, страх предстоящей потери сжимал сердце, как тиски. Его тоскливый взгляд постепенно расплылся из-за набегающих слез. Почему он скрывал истинную причину ухода? Что это за тайна, о которой он не может сказать ни слова?  — Ты расстроилась, прости, — тихо произнес Макс, и его пальцы слегка коснулись моего лица. Я крепко сжала губы, пытаясь сдержать предательскую дрожь. Большим пальцем он бережно провел по моей скуле, словив первую слезу, которая успела вырваться из-под контроля. — Я бы не хотел… тебя обидеть или задеть. — Но ты сделал это, — прошептала я, и мой шепот больше походил на шипение. — Почему ты… Надо было раньше об этом думать. — Я не хотел позволить своим чувствам навредить тебе. Сам не ожидал… что все так получится. Я не должен был оказаться в том автобусе, — его голос звучал сдержанно, но в нем чувствовалась боль. — Хватит, стоп. Ты говоришь какими-то загадками, — быстро произнесла на выдохе, чувствуя, как растерянность и злость смешались внутри.  — Прости, я не могу рассказать тебе все, — повторил он, и в его глазах читалась искренняя скорбь. — Я не отпущу тебя, — решительно процедила сквозь зубы и мгновенно обрушилась на него с объятиями. — Не сейчас. Поначалу его тело напряглось, будто он хотел отстраниться, но почти сразу расслабилось. Я прижалась к нему, ощутив, как его сердце забилось в бешеном ритме, словно пытаясь вырваться из груди. Его руки медленно обняли меня, и в этот момент я почувствовала, как все вокруг перестало существовать. Только он, только его тепло, его дыхание, его запах, который я так хорошо запомнила. — Алиса, — он произнес мое имя так тихо, что оно едва долетело до моих ушей. — Ты не понимаешь… Я не могу остаться. Это не просто мой выбор. Это… необходимость. — Нет, — прошептала я, прижимаясь к нему еще сильнее. — Ты не уйдешь. Я не позволю. Макс молчал, но его руки сжали меня крепче, словно он боялся, что я исчезну, если он разожмет.  — Все будет хорошо. Стас будет защищать тебя и твою семью до последнего, мы все в этом убедились, — раздался его тихий приглушенный голос. Его ладонь мягко легла на мой затылок, пригладив волосы. — Вас всех наверняка потеряли. Скоро вас найдут и откроют зеленый коридор. Границы будут закрыты до окончания войны.   Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась борьба. Борьба между долгом и желанием, между тем, что должно быть, и тем, чего он хочет. Но я знала, что он не сдастся. Он уже принял решение, и никакие мои слова не смогут его изменить. Я знала, что он вот-вот уйдет, и в этот момент что-то внутри меня сломалось. Я не могла просто стоять и смотреть, как он уходит, не сказав всего, что чувствовала. Поэтому потянулась вперед, и мы оба замерли, будто время остановилось. В голове промелькнули воспоминания о нашем первом поцелуе на озере, том самом, который впервые за несколько лет заставил мои бабочки в животе трепетать. Он был таким же нежным, таким же трепетным, но тогда в нем была надежда, а сейчас — прощание. Наши губы соприкоснулись: сначала легко, почти мимолетно, словно тень скользнула по поверхности воды. Но затем что-то изменилось. Он поцеловал меня с жадным напором, будто знал, что этот поцелуй будет последним. Будто хотел запомнить вкус моих губ, мое дыхание, мое тепло. Его ладонь пробралась сквозь мои волосы и легла на затылок, притягивая меня ближе, крепче. Я едва не задохнулась от его страстного напора и эмоций, которые бушевали во мне, как шторм. Мои пальцы наощупь отыскали его лицо, прошлись по щетине и обрамили его скулы, словно пытаясь запечатлеть каждую черту, каждую линию. Я чувствовала, как его дыхание смешалось с моим, как наши сердца забились в унисон, словно пытаясь слиться в одно. В этот момент я забыла обо всем: о его уходе, о его тайнах, о боли, которая ждала когда-то. Было только здесь и сейчас. Только он и я. Мы с большой неохотой оторвались друг от друга, и я потянулась за ручку двери, тихонько отворив ее. Оглянулась и взяла его за руку, потянув за собой. Его кадык дернулся, а в зеленых глазах, таких темных от недостаточного освещения, сверкнуло жгучее и ненасытное желание, отчего у меня тягуче сладко заныло внизу живота. В доме уже давно все спали, свет был выключен, и мы, точно пьяные подростки, пробирающиеся на цыпочках домой, забежали в мою спальню. Я осторожно прикрыла дверь и облокотилась об нее спиной. Макс тут же навис надо мной в темноте и прильнул к моим губам с еще большим напором, отчего у меня задрожали коленки, как у шестнадцатилетней девчонки. Я принялась стягивать с него темно-зеленую футболку, а затем дрожащими руками прошлась по его крепкой спине. Янковский снял с меня майку, и я осталась в одном бюстгальтере. Его руки скользнули к моим ягодицам и крепко сжали их. Не помню, как это произошло, но я избавилась от шорт, оставшись в одних стрингах. Я обвила его талию ногами, а он жадно сжал мои оголенные ягодицы и принялся осыпать мою шею поцелуями. Наше дыхание было неровным, сердце отчаянно выпрыгивало из груди, но мы продолжали наслаждаться друг другом вопреки всему миру.  Пальцы скользили по его шее, по волосам, взъерошивая концы, по его крепкой груди. В какой-то момент я погладила его торс, который тут же напрягся, и рука скользнула к ремню. Твердая выпуклость в его штанах еще больше раззадорила меня, я и ощутила первую влагу на трусиках. Некоторое время он боролся с застежкой на моем бюстгальтере, а я с его ремнем, который, чтобы снять, клянусь, нужно было знать кодовое слово. Наконец, моя грудь с набухшими твердыми сосками ощутила прохладу, но тут же прижалась к его горячей груди, а бюстгальтер с характерным звуком полетел на пол. Макс, продолжая удерживать меня за ягодицы, положил на кровать, навис надо мной на коленях, и наконец снял тот чертов ремень. Он быстро избавился от брюк и прижался ко мне всем телом, а в особенности, причинным местом, которое полыхало у нас обоих. От него исходил жгучий сладостный жар, и мне показалось, как от нашей близости закружилась голова. Наши губы вновь встретились, и я ощутила нестерпимую сладостную влагу на стрингах, от которых уже отчаянно хотелось избавиться. Его пальцы добрались до резинки моих трусиков, чуть стянув ее, а затем опустились туда, где все полыхало и пульсировало от желания. Его пальцы не спеша прошлись по моим половым губам, слегка надавив, чем еще больше намочили трусики. Я ощутила, как он потерся головкой возбужденного члена об мои стринги, словно дразня меня. Я ахнула ему в губы, томительно ожидая продолжения. Но в тот момент во дворе сначала раздался скрип калитки, громкие торопливые шаги, а затем взволнованный крик Анжелики:  — Алиса, Агния рожает!