Глава 29

Мы замерли, будто нас облили ледяной водой.  — Сука… — разочарованно прохрипела я.  — Черт… — одновременно вместе со мной прошептал Макс.  Не могла она на полчаса позже родить?  Анжелика с усердием постучала в дверь, и я уже представила, как мама и бабушка Клава проснутся и увидят нас в одной комнате.  Макс усмехнулся мне в шею и отстранился, его дыхание было тяжелым, а глаза все еще горели жгучим желанием. Но в них уже читалось понимание, что момент был упущен. Я быстро села на кровати, ощутив, как сердце бешено колотилось в груди, а тело все еще дрожало от неудовлетворенного желания. — Алиса, проснись! — настырно стучала Беляева.  Лицо Янковского было серьезным, но в глазах все еще отражалась тень того, что только что произошло между нами. Он быстро встал и начал одеваться, а я, стараясь не смотреть на него, натянула бюстгалтер, майку и шорты. Мы оба знали, что этот момент был прерван, и, возможно, больше никогда не повторится, отчего мне было горько и досадно.   Но тогда нужно было думать о другом. — Не уходи. Я бы хотела, чтобы ты помог мне, — произнесла едва ли не жалобно, схватив свой тревожный чемоданчик.  — Пойдем, — сказал он, протянув мне руку. — Я с тобой. Я кивнула, а тревога и волнение смешались внутри. Мы вышли из комнаты, оставив за собой ту самую дверь, за которой остались наши невысказанные слова и незавершенные желания. Сонная мама уже была в коридоре и направлялась в сторону входной двери. От ее многозначительного взгляда у меня тут же вспыхнули щеки.  — А вы что тут… — она запнулась и тут до нее полностью дошло.  — Мам, не сейчас, — суетливо ответила я, и обрадовалась, что благодаря темноте она не увидит мои пылающие щеки.  — Шо там такое? — раздался сонный обеспокоенный голос Клавдии Никитичны из спальни.  — Агния рожает, — сообщила мама, заглянув к ней в комнату.  — Да ты шо! Дай бог, шоб все прошло хорошо!  Я открыла дверь, и мы с Максом вышли на веранду, где слабый свет потолочного светильника все еще боролся с ночной тьмой. Анжелика, едва заметив Янковского за моей спиной, округлила глаза, словно увидела призрак.   — Где она? — устало спросила я, поежившись от прохладного воздуха.   — В доме, где она поселилась с Софьей Дмитриевной и Дашей, — быстро ответила Анжелика, и мы сразу же направились к нужному дому.  По пути подруга бросала на меня многозначительные взгляды, ее брови игриво поднимались, намекая на что-то, что могло еще несколько минут назад произойти между мной и Максом. Я едва заметно покачала головой, раздраженно нахмурившись.  — Макс, ты тоже… будешь принимать роды? — растерянно спросила Беляева, когда мы зашли в небольшой в дом.   — Да, это ему на будущее. Зато потом будет знать, через что пройдет его будущая жена, — угрюмо ответила я.  Макс и Анжелика обменялись глупыми улыбками. Хоть я произнесла это без тени шутки, они все равно уловили в моих словах что-то смешное. Но в любой шутке есть доля правды, а в моей — больше обиды. Я понимала, что, скорее всего, уже не стану той женщиной, которая родит ему ребенка.   Мы вошли в комнату, где у ног роженицы уже сидел доктор Сергей Александрович. Агния извивалась на кровати, как уж на раскаленной сковороде, а ее больная рука нервно дергалась. На ней была длинная светло-зеленая сорочка с милыми арбузиками, волосы растрепались и прилипли к потному лбу. Возле нее сидела дочь, вытирая слезы и что-то жалобно бормоча. Едва Цветочкина увидела меня, ее лицо исказилось в злобной гримасе, и она заверещала, как скрипка на низких нотах:  — Я не буду с ней рожать!   — Уберите ребенка из комнаты и откройте окна нараспашку, — хладно скомандовала я, и Анжелика тут же занялась этим.   — Агния, у Алисы есть опыт принятия родов, а у меня нет. Я могу тебя лишь немного обезболить, но и то у меня под рукой нет сильной анестезии, ты же понимаешь? — спокойно объяснил док, но на его месте я бы не стала так перед ней распинаться.  Цветочкина насупилась и начала переживать новую схватку.   — Что мне принести? — вдруг спросила Софья Дмитриевна, зайдя в комнату.  — Вам лучше лежать, — произнесла я, раскрывая чемоданчик.   — Да что ты, дочка. Слава богу, благодаря тебе со мной все хорошо. Дай бог тебе здоровья, — мягко отозвалась женщина. — Я уж и устала лежать, а так хоть как-то буду полезной.   — Хорошо, тогда помогите Анжелике и Максу собрать все вещи, которые я сейчас перечислю. Нужно много чистой ткани: пеленки, полотенца, простыни, пододеяльники, клеенка, если найдете, прочная нить для перевязки пуповины, чистая охлажденная и обязательно кипяченая вода, еще ножницы, нож и что-нибудь большое из морозилки, завернутое в полотенце. Воду принесите в тазах, если найдете их, — скомандовала я, доставая из чемодана спирт, перекись водорода, йод и вату.  Анжелика, Макс и Софья Дмитриевна обменялись растерянными взглядами, но послушно кивнули и вышли из комнаты.   Я обернулась к доктору.  — Какой интервал между схватками?   — Приблизительно три минуты, а длительность около минуты, — сообщил Сергей Александрович, взглянув на наручные механические часы. — Я не стал вызывать тебя сразу. Хотел, чтобы ты поспала подольше.   Знал бы ты, док, как я планировала «выспаться».   — А-а-а… я не могу! — крикнула Агния, держась за живот. Здоровой рукой она оперлась об изголовье кровати и громко закричала. — У меня должно быть плановое кесарево! Я не хочу рожать сама! Вытащите его из меня!   — Какие у тебя показания к операции? — громко спросила я, схватив ее за плечо, чтобы она меня наверняка услышала.  — А-а-а… как же больно! — ее крик вновь разрезал ночную тишину. Но через несколько секунд схватка прошла, и боль на время отступила. — Меня с дочкой кесарили!   Мы с доктором многозначительно переглянулись. Ее матка могла разойтись по шву в любой момент. А какой толщины был ее рубец без УЗИ мы никак проверить не могли.  — Рубец на матке… А вот и отягощенный акушерский анамнез, — тихо пробормотала я, надев перчатки.  Сергей Александрович быстро помог мне их обработать, и я велела Агнии лечь на спину, задрать сорочку и согнуть ноги в коленях. На удивление, она послушно согласилась, и я аккуратно ввела руку ей во влагалище. Последний раз я делала это пару лет назад. Пальцы уперлись в головку малыша.   — Ай! Больно! Схватка! — закричала она и с силой сдвинула ноги, но я вовремя успела вытащить руку. — Дайте мне что-нибудь! Хоть водку! Я не могу это больше терпеть!   — Раскрытие восемь пальцев, как я и думала, судя по интервалу, — сообщила я, и док помог мне обработать перчатку. — Мы можем дать тебе только суточную дозу обычного обезболивающего, но оно не поможет от такой боли. Сергей Александрович, найдите нимесулид, пожалуйста.   Агния в перерыве между схватками жадно выпила желтые таблетки и залпом осушила бутылку с водой, стоявшую у кровати. В этот момент в комнату зашли Анжелика с кипой белья и полотенец и Макс с двумя старыми эмалированными тазами. Ребята тут же принялись разливать в них воду из чайников и ведер.   — Я какать хочу! Я хочу в… — Агния заверещала от боли, отчего смутила Белову и Янковского. Они оглянулись на нее недоуменно, но продолжили делать работу.  — Тише! Всю деревню разбудишь! — крикнула я, крепко схватив ее за плечо. — Ты не в туалет хочешь, тебя просто тужит. Но еще рано тужиться, терпи.   — Я не могу! Не могу я терпеть! Как ты не понимаешь! — на выдохе прокричала Цветочкина и тут же с силой схватила меня за локоть. В ее глазах промелькнуло нечто опасное, животное. — Хотя как тебе понять меня… Тебя же саму кесарили!   Я крепко сжала челюсть.  — У меня была экстренная операция, а до этого я мучалась со схватками двенадцать часов. Поэтому не делай вид, что ты одна такая бедная и несчастная, — грубо процедила я, глядя ей в глаза. — Если начнешь тужиться, порвешься на британский флаг. И зашивать тебя будет некому и нечем. Поняла меня?   Агния молча поджала губы, но в глазах ее отразилось презрение. Она понимала, что я права, поэтому не стала перечить. Наступила очередная схватка, и роженица встала на пол, согнулась пополам, оперлась об изголовье кровати, и громко застонала.   — Оставайтесь здесь и встаньте у изголовья, чтобы не видеть весь процесс. Держите ее за руку и подбадривайте, сейчас вы ее самые близкие люди, — сообщила я недоуменным ребятам.  У них были квадратные лица, но Макс еще относительно хорошо держался, а у Беловой и вовсе лицо было бледнее мела, будто ее вот-вот вырвет. Они послушно встали с двух сторон от кровати и стали дожидаться следующей команды.   — Я не могу больше! — завопила сквозь слезы Агния, рухнув на колени.  Чем ниже роженица тянется к земле, тем ближе рождение ребенка.  — Ложись! — крикнула я, кивнув на кровать. Она легла на спину с громкими протяжными стонами, будто у нее был переломан позвоночник. Ребята тут же взяли ее за руки, и Анжелике досталась ее больная трясущаяся рука.   Я вошла в промежность, и моя рука свободно пролезла в полностью раскрытую шейку матки, а головку ребенка было уже вот-вот видно невооруженным глазом.  — Теперь сделай глубокий вдох, не выдыхая, прижми подбородок к груди и «какай»! Лицо расслабленное, напрягай только нижнюю часть тела! — скомандовала я, и доктор помог ей опустить подбородок, склонив ее голову. В этот момент у нее окончательно отошли воды, и теплая прозрачная водичка вытекла мне на руки и на простыню. То, что воды были прозрачные, а не коричневые или зеленые — хороший знак. — Медленный выдох, опять схватка, потерпи! Еще раз глубокий вдох и снова тужься. Три раза за одну потугу.   Во время рождения головки я аккуратно растянула ткани влагалища, осторожно сдвигая их в стороны. Но в этот момент из ее внешнего анального сфинктера вышли каловые массы на фоне потуг. Роженицы совсем не замечают процесс непроизвольной дефекации, но это совершенно нормальный процесс, к которому привыкли акушер-гинекологи. Но, чтобы предотвратить это, в начале родовой деятельности беременным ставят клизму.   — Я не… я больше не могу…  В нос ударил неприятный запах, но я, поборов брезгливость, завернула отходы жизнедеятельности в большую толстую пеленку, постеленную для таких целей, и аккуратно опустила ее на пол. Софья Дмитриевна тут же подскочила и с пониманием молча убрала ее из комнаты. Обработав руки, я снова нырнула под ночную сорочку.   — Головка вышла! Теперь нужно «продыхивать» потуги. Дыши быстро, как собачка, но не тужься, чтобы не было разрывов! — крикнула я. Ответа от Агнии не последовало. Я вынырнула из-под сорочки и увидела, как роженица начала терять связь с миром. — Ты слышишь меня? Док, нашатырь!   Сергей Александрович молниеносно поднес к ней готовую вату на безопасное для слизистой носа расстояние. Цветочкина тут же распахнула глаза, в них отражалась смертельная усталость.  — Агния! Прием! Меня слышно? — я щелкала пальцами перед ее лицом, пока она не кивнула. — Осталось немного! Дыши, как собачка!   У меня слегка подрагивали руки, но я делала все как по учебнику. Наконец, спустя пару минут подхватила головку ладонью и кусочком бинта на пальце осторожно очистила рот и нос малыша от слизи. Как только головка вышла и повернулась, док мне подал в руки большое махровое полотенце цвета осени. Затем плотно прижала ткань к промежности, чтобы не допустить разрывов и избежать попадания остатков кала на новорожденного. Через пару минут родилась шея, на которой я уловила однократное обвитие. Поэтому тут же аккуратно, но быстро сняла белую петлю пуповины через голову, чтобы ребенок не удушился.   Наконец, малыш полностью родился, и я аккуратно подхватила его с полотенцем. Он еще не дышал, а тельце его почти не было покрыто первородной белой смазкой — ребенок был доношенным.  — Алиса, он родился? — с нетерпением спросила Анжелика.   — Это мальчик, — ответила я, убрав малышу остатки слизи в носу.  — Боже, это прекрасно! — прошептала Беляева, все еще удерживая трясущуюся руку новоиспеченной мамы.   — Он жив? Почему… почему он не… кричит? — Агния еле воротила языком.   — Только в фильмах дети кричат, как только рождаются. В жизни все намного прозаичнее, — отозвалась я. — Они девять месяцев находятся в тишине, тепле и в воде, а потом резко попадают в холод, шум, еще и в глаза светят. Дай ему прийти в себя.   Доктор помог мне перерезать пуповину, я завязала пупочный остаток тугой веревкой и приступила легонько похлопывать малыша по спине, опустив его голову чуть ниже ног. Ребенок в какой-то момент зашевелился и начал пищать, словно слепой котенок. Но с каждой минутой его плач усиливался. Я подозвала ошарашенного Макса и протянула ему пищащий комочек, завернутый в полотенце. Никогда прежде не видела на его лице столько эмоций: от недоумения, страха и растерянности до удивления и осторожного трогательного умиления. Он взглянул на беззащитного малыша с каким-то необъяснимым трепетом, словно тот был его собственным. Наши взгляды встретились, и я громко вдохнула воздух в легкие, испытав в тот момент бурю приятных эмоций. И всего на долю секунды позволила себе представить, что он первый принял в руки нашего ребенка…  — Алиса, послед! — крикнул Сергей Александрович.   Но реальность, как обычно, дала мне звонкую пощечину.   — Анжелика, отнесите ребенка к Даше на кормление! — на ходу бросила я и нырнула под сорочку. — Док, растормошите ее!   Агния в тот момент уже находилась между явью и потерей сознания. Я приняла в руки послед и бросила его в первый попавшийся таз с водой. На первый взгляд, плацента была целостная, но я не разбиралась в этом вопросе так, как разбираются акушеры-гинекологи. В тот момент началось маточное кровотечение, и я не успевала подкладывать пеленки и полотенца, чтобы кровь не начала течь на пол.  — Я не могу привести ее в чувство! — раздался взволнованный голос доктора. — Ее рука… она перестала дергаться.  — Пиздец… — проворчала я, глядя на то, как перчатки и мои руки по локоть тонули в крови. — У нее кровотечение, и я не могу найти причину!   — Алиса, нужно резать, — раздался его тихий, но твердый голос, прозвучавший для меня как приговор. Лишь на мгновение в его синих глазах мелькнуло сомнение.   — Но я никогда не делала абдоминальные операции! — в панике выкрикнула я, нервно поправляя раздражающие пряди волос. Кровавые перчатки оставили след на моем лице. — Да у меня руки трясутся… Я не…  По протоколу из хирургических операций я имею право делать только коникотомию в случае обтурации верхних дыхательных путей! — У нас нет выбора. Что бы ты сделала, будь на ее месте твоя сестра или мама? — его вопрос прозвучал риторически. Он быстро разорвал ночную сорочку Агнии и прощупал ей живот. — Режь по старому рубцу.   Моя белоснежная майка была уже пропитана кровью. Я в отчаянии схватилась за голову, проводя кровавыми перчатками по лицу. С минуту металась по комнате, как сумасшедшая, глядя на бездыханное тело Агнии.  Ее рука больше не тряслась в нервном тике, и ее язвительный рот больше не бросал в меня колкости. Теперь она лежала передо мной совершенно беззащитная и одинокая. Мне отчаянно хотелось крикнуть ей в лицо: «Я ВСЕГО ЛИШЬ ФЕЛЬДШЕР!!!». Но понимала, что она меня не услышит. Я ведь всего лишь фельдшер, а не акушер-гинеколог или хирург! Но я также не реаниматолог, не процедурная медсестра, не кардиолог, не терапевт, не травматолог и не педиатр. И все же я заменяю их всех на вызовах, и продолжаю заменять на нейтральной зоне. Потому что на меня надеются. Потому что кроме меня больше некому.   Сергей Александрович с силой тряхнул меня за плечи.  — Соберись, Алиса! Она сейчас умрет от потери крови! Мы теряем время! — воскликнул он мне в лицо, кивнув на Цветочкину. — В таких полевых условиях мы и набираемся опыта. Вот она — школа жизни!  Я рывком сняла перчатки, трясущимися руками натянула новые, и доктор помог мне их обработать. Он откуда-то достал большой кухонный нож, заранее обработанный, и дал мне в руки. От одного его вида у меня болезненно скрутило желудок. Док обложился препаратами, ватой и бинтами, которые могли пригодиться во время операции.   Я громко выдохнула и сосредоточилась на старом, посветлевшем косметическом шве над лобком. Мысленно сосчитала, сколько слоев кожи и тканей мне предстояло разрезать: кожа, подкожный жир, фасции, мышечные волокна, брюшина и матка. Сделала первый надрез: кровь не спеша последовала за ножом, но Сергей Александрович вовремя успевал убирать ее. Второй, третий, и на четвертом разрезе я застопорилась. Мышечные волокна оказались слишком крепкими, и мне пришлось их раздвигать, а некоторые с силой разрезать. Глядя на всю эту удручающую картину, мне хотелось плакать. В воздухе витал тошнотворный запах железа, и я буквально ощущала себя мясником. Затем последовала брюшина, и наконец матка. Но резать матку не пришлось — она разорвалась по старому рубцу во время родов. Из-за бесконечного потока бордовой крови и бульканья я не сразу заметила разрыв. Все сгустки крови — эндометрий — накопившийся за месяцы беременности, вышли в брюшную полость.   — Надо удалять матку, — скомандовал доктор.   — Уже поздно, — обессиленно проговорила я, глядя, как кровь из брюшной полости бесконечно стекала по моим ногам. — Там все в крови. Я не знаю, как ее остановить. У нас нет никакой аппаратуры и препаратов!   — Она не дышит, — траурно констатировал Сергей Александрович, приложив ухо к ее грудной клетке. — Сердцебиения нет.   — Непрямой массаж сердца бесполезен при такой потере крови, — со вздохом разочарования сказала я, и док медленно кивнул, поджав губы от безысходности. — Мы не сможем сделать переливание… — Зашиваем, — тихо произнес он, подав мне обычные нитки с толстой иглой.  На протяжении получаса мы зашивали все семь слоев, включая матку. Зашили кое-как, лишь кровь не вытекала. Потому что спасать было уже некого. Я держалась из последних сил морально и физически. После такой ужасной ночи отчаянно хотелось выпить.   — Медики лечат других, но разрушают себя, — вдруг произнес анестезиолог и с силой затянул нити на четвертом шве. — Знаешь, как сказал один известный доктор? Такова суть медицины: ты обязательно ошибешься, или кого-то убьешь. Но если бы тебя это смущало, ты бы выбрала другую профессию. Спасено тысячи жизней — умерло десять. Разница колоссальная.  — Мудрые слова, — я кивнула, едва не уколовшись иглой. — Кто это сказал? — Доктор Хаус, — с добродушной улыбкой ответил Сергей Александрович. Я понимала, что он улыбнулся только лишь для того, чтобы подбодрить меня. — Перед поступлением в ординатуру я посмотрел все сезоны. Сериал, конечно, мало имеет общего с реальной работой в больнице, но есть в нем своя философия, лирика… Я усмехнулась и продолжила зашивать. Но была безумно благодарна ему за поддержку.  — Вам, наверное, скучно постоянно присутствовать на операциях часами и ждать, пока хирурги сделают свою работу.  — Анестезиология — это часы скуки и минуты ужаса, — произнес доктор, продолжив отвлекать меня от той мясорубки, которую сотворили мои руки.  Закончив зашивать, взглянула в окно — по небу медленно разливался золотистый рассвет. Небо, еще недавно погруженное в глубокую ночную синеву, теперь переливалось мягкими оттенками янтаря и персика. Первые лучи солнца, словно тонкие нити света, пробивались сквозь легкую дымку утреннего тумана. Воздух за окном был прозрачным и свежим, словно природа сама пыталась смыть следы ночного кошмара. Птицы, еще не до конца проснувшиеся, начали перекликаться тихими, робкими трелями, будто осторожно пробуя голоса после долгой тишины.  Я стояла у окна, пока Сергей Александрович позади меня приводил все в порядок. Комната после произошедшего выглядела так, будто в ней кого-то расчленили. Мой взгляд был устремлен на этот величественный, почти божественный пейзаж. Но я не ощутила ни восхищения, ни умиротворения. Смотрела на рассвет, как на что-то далекое и чуждое, словно это была не реальность, а картина, нарисованная кем-то другим. Мое лицо казалось каменным, лишенным эмоций.  Смертельная усталость, словно тяжелый плащ, окутала с головы до ног. Каждая клеточка тела кричала о необходимости отдыха, но даже эта потребность казалась теперь чем-то абстрактным, недостижимым. Смерть Агнии, ее крики, кровь, бессилие — все это оставило глубокую, почти физическую пустоту. Я ощущала себя выжженной, как поле после пожара, где ничего не растет и не шевелится.   Рассвет, такой красивый и обещающий новый день, не трогал меня. Он был просто фоном, еще одной деталью в череде событий, которые я больше не могла воспринимать. Смотрела на него, но не видела. Слышала пение птиц, но не слушала. Я была здесь, но мои мысли, казалось, застряли где-то там, в той комнате, где закончилась жизнь, которую я в очередной раз не смогла спасти.   Вышла из дома, и во дворе уже собралась толпа любопытных. Их лица сливались в одно пятно, и я не разглядывала их. До моего появления они радовались чудесному рождению малыша, их смех и разговоры звучали, как далекий гул. Но как только они увидели мое истощенное лицо и одежду, пропитанную кровью, толпа мгновенно затихла. Испуганное «ах» прокатилось по толпе, словно волна. Они умолкли, боясь спросить, боясь услышать ответ.   Я обессилено сняла медицинские перчатки, внутри которых булькала кровь, и небрежно бросила их на крыльцо. Они упали с тихим хлопком, и в этот момент мне показалось, что запах железа, тяжелый и густой, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Он въелся под кожу, под ногти, в легкие.   Сообщить о смерти всегда непросто. Даже если перед тобой чужие люди, даже если они никак не связаны с пациентом. Но их взгляды, полные надежд, удручали еще больше. Они ждали хороших новостей, ждали, что я скажу что-то, что вернет им радость. Но я не могла.  В тот момент ощутила адреналиновый мандраж. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться, и произнесла:  — К сожалению, нужно готовиться еще к одним похоронам.   Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Вокруг посыпались возгласы удивления, шепот, недоумение. Кто-то ахнул, кто-то закрыл рот рукой. Я продолжила, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал:   — Агния умерла от разрыва матки. В городе ее должны были прооперировать и не пускать в естественные роды с рубцом на матке.   Толпа замерла. Их лица, еще минуту назад светящиеся радостью, теперь были искажены горем и шоком. Я чувствовала, как на меня смотрели, как их взгляды, полные вопроса «почему?», впивались в меня.   — Алиса, дочка! — сквозь толпу прорвался голос мамы.  Она подбежала ко мне, ее лицо было мокрым от слез, но она не обращала внимания на мою кровавую одежду. Она крепко обняла меня, и в этот момент я почувствовала, как сердце мое сжалось. Ее объятия были теплыми, крепкими, но я не могла ответить на них. Я стояла, как каменная с дрожащими руками, которые еще полчаса назад резали Агнию на живую.  В тот момент я вспомнила, как еще в первые дни пообещала Агнии, что смогу принять у нее роды. Какая же я наивная… — Все будет хорошо, дочка, — прошептала мама, но я знала, что это неправда.  Я закрыла глаза, стараясь не думать о том, что произошло. Но образы всплывали сами: Агния, ее крики, кровь, бессилие. Все это крутилось в голове, как бесконечный фильм, от которого невозможно избавиться.   — Блонди… — раздался тихий голос Стаса.  Я оторвалась от мамы и медленно направилась к нему. Он встретил меня крепкими, поддерживающими объятиями, а я молча уткнулась головой ему в грудь. Его руки, сильные и уверенные, обвили меня, а мои беспомощно болтались вдоль туловища, как у сломанной куклы. Поднять руки, в прямом смысле пропитанные кровью, я была не в силах.   — Ты сделала все, что могла, — тихо произнес Воскресенский, похлопав меня по спине. Его голос был спокойным, но в нем чувствовалась глубокая усталость. — И не смей корить себя в этом. Ты не бог, чтобы исцелять всех подряд.   Я вяло кивнула, не находя слов. Руки сжались в кулаки, чтобы остановить нервную дрожь, которая пробиралась до самых кончиков пальцев. Меня трясло, но слез не было. Ни одной. Лишь пустота, огромная и бездонная, как черная дыра, поглощающая все вокруг. Опустошение и жуткая слабость пронзили каждую клеточку тела, будто кто-то выжал из меня всю жизнь, оставив лишь хрупкую оболочку.   Стас продолжал держать меня, его дыхание было ровным, но я чувствовала, как его сердце билось чуть быстрее обычного. Он знал, что слова бессильны. Что никакие фразы не смогут утешить или вернуть то, что было потеряно. Но его объятия, его тепло — хоть какая-то опора в этом мире, который был таким хрупким и ненадежным.   — Спасибо, — прошептала я наконец, едва слышно. Мой голос прозвучал чужим. Стас ничего не ответил, только крепче обнял меня. И в этот момент я поняла, что, несмотря на всю боль и опустошение, я не одна. Это было маленькое, едва уловимое утешение, но оно было. И пока он держал меня, я могла дышать. Калитка скрипнула, нарушив тишину, и я, словно по какому-то внутреннему импульсу, подняла взгляд. На пороге стояла Марго. Ее появление было таким же тихим и загадочным, как и всегда. Наши взгляды встретились, и в ее зеленых глазах, глубоких и проницательных, словно отразилось все, что происходило со мной. Она будто просканировала мое состояние одним лишь взглядом, не сказав ни слова. Затем медленно, едва заметно кивнула, как будто подтвердила что-то, что знала давно.   В мыслях тут же всплыли ее слова, сказанные когда-то: про Лес и про уроки, через которые мне предстояло пройти. Нейтральная зона действительно испытывала меня на прочность, и сегодняшняя ночь стала очередным, слишком тяжелым испытанием.   Марго не стала подходить ближе. Она просто стояла там, на пороге, как напоминание о том, что в этом мире есть силы, которые я до конца не понимала, но которые, кажется, понимали меня. Ее присутствие было одновременно утешительным и тревожным. Она знала что-то, что я еще не осознала, и этот знак — едва заметный кивок — был словно обещанием: путь будет трудным, но он не бессмыслен.