Глава 31

Я сам себя сжег. Еще три года назад. И все никак не догорю. Одиночество, которое я считал союзником, оказалось предателем. Думал, что оно будет помогать мне, но оказалось, напротив — с каждым днем все больше и больше пожирало изнутри, как тлеющий огонь, который не дает ни света, ни тепла, лишь медленно уничтожает. Я привык к этой боли, как привыкают к каторге. Работа стала моим спасением, единственным якорем, удерживающим в реальности. Пожалел ли я, что бросил карьеру юриста? Нет. Ни на секунду. Сейчас я там, где и должен быть.   Вот только появление Алисы спутало все карты.  В тот день все пошло не по плану. Я почувствовал это, как только автобус задержали на час. Внутри что-то сжалось, будто сама судьба натягивала тетиву, готовясь выпустить стрелу. Не думал, что все обернется так катастрофически. Не думал, что нас не пропустят через границу, что мы окажемся в лесу, как загнанные звери, с неизвестностью, висящей над нами, как дамоклов меч. Моя задача была проста — пересечь границу, оставаясь в тени. Но я допустил ошибку. Ошибку, которая едва не стоила нам жизни.   Алиса. Эта сумасшедшая, бесстрашная, несносная девчонка. Она выбежала к военным с калашами, будто смерть была для нее игрой. Я среагировал мгновенно, инстинктивно, не думая о последствиях. Только потом, когда мы прятались за автобусом, а пули свистели над головами, я впервые по-настоящему взглянул на нее.   Ее кожа была бледной, почти прозрачной, словно она была создана из тончайшего фарфора, который вот-вот расколется. А глаза… Господи, эти глаза. Небесно-голубые, как осколки неба, но в них отражалась вся боль мира. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной, будто даже легкий ветерок мог оставить на ней шрамы. В ее взгляде читалась тревога, боль, страх — и что-то еще, что я не мог понять. Что-то, что заставило мое сердце сжаться до размеров изюма, будто его сдавила невидимая рука.   Я хотел защитить ее. Спрятать от всего этого безумия, от мира, который, казалось, только и ждал, чтобы сломать ее. Ее плечи были такими узкими, а ключицы — такими хрупкими, будто они могли рассыпаться от одного прикосновения. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, крича во сне. Я видел, как она сжималась, как дрожала, но так и не нашел в себе сил спросить, кто был героем ее кошмаров.   Кто тот человек, что преследовал ее даже во сне?   Быть может, я боялся узнать ответ. Потому что, если бы узнал, мне пришлось бы что-то с этим делать. А я уже слишком долго жил в тени, слишком долго прятался от самого себя. Но с Алисой все стало иначе. Она ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметая все на своем пути. Она стала моей слабостью, моей болью, моим наваждением. Я одновременно желал ее и боялся подпустить в свое одиночество. И теперь не знал, смогу ли я снова стать тем, кем был. И нужно ли мне это.  В тот момент быстро отбросил подобные мысли. Последние три года я не смотрел на женщин как на потенциальных спутниц. Некогда было. Да и женщин всех возрастов вокруг меня можно было пересчитать по пальцам одной руки. Они были как призраки, мелькающие на краю сознания, не оставляя следа.   Я крепко стиснул лямки рюкзака, грубая ткань впилась в ладони. Взглянул на солнце. Оно висело в небе, как раскаленный шар, безжалостное и ослепительное. Было около восьми утра. Как назло, в тот день вернулась знойная жара несмотря на то, что я вышел еще на рассвете. Воздух дрожал, словно плавился, и каждый вдох обжигал легкие. Я держал курс на сумку, сброшенную вертолетом, и молился, чтобы ее не подобрали Химера. Она предназначалась далеко не этим ублюдкам. По моим подсчетам, я уже должен был наткнуться на нее.   Но мысли прыгали, как кузнечики, не давая сосредоточиться. Они метались, цеплялись за прошлое, за настоящее, за то, что могло бы быть. Но всегда возвращались к Алисе.   Наверняка, она сейчас отчаянно рыдает. И причиной ее слез стал я. Но, если бы жизнь была такой, как мы хотим, мы бы жили в идеальной утопии, катаясь на розовых пони, не зная бед и несчастий. Но реальность — это грязь, кровь и предательство. Наверняка, Стас сейчас утешает ее. И, возможно, втайне радуется, что я свалил. Нет, я не думаю, что он плохой человек. Он вполне сносный парень, может постоять за себя и за других. Но когда он пожирает Алису голодными глазами, он для меня автоматически становится чертом.   На самом деле, я подозревал, что Алиса связана с медициной. Думал, что она медсестра или молодой врач, едва окончивший ординатуру. Каждый раз в экстренных ситуациях она действовала хладнокровно и слаженно, отключала эмоции и просто действовала. И каждый раз я наблюдал это снова и снова: во время приступов эпилепсии Богдана, когда она первый раз сумела спасти наркомана и с каким упорством она пыталась вернуть его к жизни в последний раз… Но когда увидел, как она с невероятной силой откачивала Софью Дмитриевну… Это потрясло меня до глубины души. Я привык видеть, как людей лишают жизни. Это было частью моей реальности, частью моего ада. Но чтобы хрупкая девушка, весом едва ли пятьдесят килограммов, буквально вырвала человека из лап смерти — такого не видел никогда.   Ее руки, казалось, излучали какую-то невероятную энергию, будто сама жизнь билась в ее пальцах. Она была сосредоточена, ее глаза горели решимостью, и в тот момент я понял, что передо мной не просто человек. Она была чем-то большим.  Она была сильнее меня.    Когда Алиса буквально приказала мне присутствовать на родах Агнии, я не смог отказать. Не потому, что мне не было плевать на Агнию, а потому, что в ее голосе звучала непоколебимая уверенность, которая не оставляла места для сомнений. Я растерялся, чувствуя себя беспомощным, но она — нет. Алиса действовала быстро, резко, будто каждый ее шаг был отточен годами практики. Единственным признаком ее волнения были мелкие испарины пота на лбу, но даже они не могли скрыть ее внутренней силы.   Она переживала. Я видел это. Переживала, что сделает что-то не так. И это было поразительно, ведь перед ней лежала Агния — женщина, которая все два месяца вставляла ей палки в колеса, поливала грязью, пыталась унизить. Моя сильная девочка нашла в себе силы принять роды вопреки всему дерьму, что выслушивала от Агнии. Когда она вручила мне этот маленький, пищащий, красный комочек жизни, мир вокруг словно остановился. Тысячи эмоций нахлынули на меня, сбивая с ног, как ураган. Я не ожидал, что Алиса доверит мне новорожденного первым. И уж тем более не мог представить, что я, взрослый тридцатипятилетний дядька, привыкший держать себя в руках при любых обстоятельствах, вдруг почувствую такую беспомощность. Мои руки, обычно твердые и уверенные, задрожали, как только малыш зашевелился, его крохотные красные пальчики с отросшими ноготками цеплялись за воздух, искали во мне опору.   В тот момент передо мной пронеслись воспоминания, словно кадры из старого фильма. Вероника и я, наши мечты о ребенке, наши планы, которые казались такими ясными и достижимыми. Мы готовились, как космонавты перед полетом: обследования, анализы, лечение мелочей, чтобы все было идеально. Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы. Головные боли Вероники оказались не просто усталостью, а зловещим диагнозом, который перечеркнул все наши надежды. Мы отложили мечты о ребенке и бросили все силы на борьбу с болезнью.   И тогда, держа на руках этого кричащего, беспомощного малыша, я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Я боялся пошевелиться, боялся навредить ему, боялся даже дышать слишком громко. А потом взглянул на Алису. Ее глаза были просто невероятны, будто я смотрел на кристально чистую водную гладь. Они отражали целую вселенную эмоций: восторг, трепет, волнение и чертовски много чего еще.  На мгновение я позволил себе представить, что этот ребенок — наш. Наш с Алисой. Сердце сжалось от боли, а мозг тут же нанес удар, жесткий и беспощадный, напоминая о том, что это было невозможно. Невозможно. Но в тот момент, пусть даже на долю секунды, я почувствовал, как что-то внутри меня ожило, зашевелилось, заставив забыть о всех потерях и боли. Я был безумно горд за нее. Горд, как будто это была моя победа. Но когда издалека увидел ее опустошенный взгляд, словно смерть Агнии высосала из нее всю душу, не решился подойти. Она стояла там и дрожала, вся в крови, будто только что вышла из битвы. Ее белоснежный топ, который я в ту ночь снял с нее, был пропитан кровью до последней нити. Джинсовые шорты, руки до самых плеч, ноги, лицо, даже волосы — все было в кровавых пятнах. Она выглядела как призрак, как тень, оставшаяся после сражения.   Я чувствовал себя опустошенным вместе с ней. Не представлял, что она чувствовала в тот момент. Была ли это боль? Отчаяние? Или просто пустота, которая заполняет тебя, когда ты понимаешь, что сделал все, что мог, но этого все равно недостаточно? Я хотел обнять ее, сказать, что она герой, что она спасла жизнь ребенка, что она сделала невозможное в полевых условиях. Но слова застряли в горле. Вместо этого я просто стоял в тени, наблюдая, как тяжесть мира внезапно обрушилась на ее хрупкие плечи.  И в тот момент я понял, что Алиса не просто человек. Она — сила. Она — свет в этом темном лесу. И поклялся себе, что никогда не позволю этому свету погаснуть.  Когда я узнал, что она связана с Химера, потерял дар речи. Эта кучка бандитов из девяностых, возомнивших себя мафией, уже давно не появлялись в поле зрения. Я уже смирился, что убийца моего отца ходит на свободе, но в тайне надеялся, что его еще в начале нулевых закатали в бетон. Но когда Алиса назвала погоняло того ублюдка — я едва сдержал самообладание.   Гоголь, блять.   Это имя, как нож, вонзилось в память. Гоголь. Человек, который отнял у меня все. Надеюсь, ты истек кровью и мучительно подох под тем деревом. Надеюсь, твои последние минуты были наполнены болью и страхом. Но если нет… если ты еще дышишь, если ты еще ходишь по этой земле, то знай: я найду тебя. Не сегодня, так завтра. И когда это случится, я убью тебя. Медленно. Безжалостно.   Потому что ты отнял у меня отца.   А теперь хочешь отнять и Алису.   Наверняка я был так зол на него еще и потому, что наши детство и юношество были словно отражения в кривом зеркале — похожие, но искаженные. Его отец, как и мой, был частью группировки «Химера». И если бы я тогда свернул не туда, наверное, сейчас бы тоже щеголял в костюме-тройке, раздувал щеки от сигары и изображал из себя важного мафиози. Но судьба распорядилась иначе.   Смерть отца сломала меня. Снесла крышу, оставив лишь обломки и хаос. Я стал провокатором, который искал новые грани реальности. Затевал драки в кафе, на парковках, в магазинах — везде, где только можно было выпустить пар. Думал, что физическая боль заглушит душевную. И она заглушала, но лишь на мгновение. Костяшки пальцев не успевали заживать, как я уже ввязывался в новую потасовку.  Я стал настоящим ураганом разрушения.   Крал девчонок, которые были с пацанами из других группировок. Они-то, может, и не сопротивлялись, но их парни приходили к нам с ножами и угрозами. Я бросал вызов группировкам со старичками, цеплялся к их словам, швырял в их лица пельмени и салаты, демонстративно выпивал их рюмки с водкой, называя их жалкими чушпанами. Но эти старперы, которым было за сорок-пятьдесят, уже не могли драться так же яростно, как мы, молодые. Их тела были изношены временем, а наши — полны ярости и безумия.   Из-за моих выходок страдали мои же пацаны. Кто-то получал нож в живот, кто-то — пулю в грудь. А я, словно одержимый, мог устроить потасовку даже на их похоронах. Я был отбитым ублюдком, потерявшим связь с реальностью.   Но все изменилось, когда в моей жизни появилась Екатерина Сергеевна. Она была матерью моего лучшего друга Глеба, с которым мы дружили с пятого класса. Катя родила его в восемнадцать, и когда нам с Глебом стукнуло столько же, она выглядела потрясающе. Ее карие глаза, с хищным прищуром, словно видели меня насквозь, а фигура — аппетитная, с пышными изгибами, которые сводили с ума, — не оставляла шансов на равнодушие.   У меня тогда было много девушек, готовых на все ради одной ночи со мной, но Екатерина Сергеевна затмила их всех. Она была не просто женщиной — она была стихией, которая ворвалась в мой мир и перевернула его с ног на голову. И именно она, а не кулаки или драки, смогла вправить мне мозги. В те годы я был глух ко всему, даже к голосу собственной матери. Ее слова, полные боли и отчаяния, разбивались о стену моего равнодушия. Она страдала от моих выходок, ей было стыдно смотреть соседям в глаза, стыдно за то, во что превратился ее сын. Но в нашем районе никто не смел косо посмотреть на нее — все знали, что за ее спиной стоял ее отбитый сын, готовый в любой момент впрячься за нее. Люди здоровались с ней, предлагали помощь, улыбались через силу, потому что боялись. Боялись меня, боялись последствий.  Но моей матери не нужно было это уважение, купленное страхом. Ей было стыдно. Стыдно за меня, за мои поступки, за то, кем я стал. А я не понимал этого. Я был слеп, глух и безумен, поглощенный своей яростью и жаждой разрушения.   Впервые я посмотрел на маму Глеба, как на объект вожделения, когда мне исполнилось четырнадцать. Гормоны бушевали, а воображение рисовало картины, от которых кровь стучала в висках, а в штанах становилось тесно. Но даже в самых смелых фантазиях я не мог представить, что однажды она посмотрит на меня не как на ребенка, не как на лучшего друга ее сына, а как на мужчину.   Она была замужем за тихим, ничем не примечательным ботаником, которого возбуждали лишь диссертации и научные исследования. Отец Глеба, важный профессор на кафедре биологии, был человеком, далеким от реальности. Он не мог постоять за свою семью и не умел держать в руках ничего тяжелее шариковой ручки. Каждый раз, глядя на него, я задавался вопросом: как такому человеку удалось завоевать такую женщину? Как он умудрился удержать рядом с собой Екатерину Сергеевну, чья красота и харизма сводили с ума всех вокруг?   Именно к ней мы с Глебом приходили после очередных драк, чтобы залатать раны. Она работала медсестрой в районной больнице, и в ее аптечке всегда находилось все необходимое. Екатерина Сергеевна, понимая, что нотации и нравоучения были бесполезны, лишь устало вздыхала и молча принималась за дело. Ее руки, мягкие и уверенные, обрабатывали ссадины, накладывали повязки, смазывали ушибы.  Но я помню тот день, когда все изменилось. День, когда я решил сделать первый шаг. Мне было восемнадцать.  — Максим… вы опять подрались? — ее голос дрогнул, когда она увидела меня одного на пороге квартиры. — А где Глеб?  — Отошел в магазин, скоро будет, — солгал я, любуясь ее сексуальной родинкой над губой. Глеб был даже не в курсе, что я был у него дома.  Катя мельком кивнула, плотнее завернулась в распашной шелковый халат, который мягко обнимал ее фигуру и переливался при каждом движении, и молча пошла за аптечкой. Ее шаги были легкими, почти бесшумными, а взгляд — отстраненным, будто она уже давно перестала удивляться происходящему. Она больше не спрашивала, что стряслось на этот раз, кто был зачинщиком и почему, и не раздавала советы с точки зрения родителя. Ее молчание было красноречивее любых слов. Я сбросил потрепанные пыльные кеды и пошел за ней, чувствуя, как холодный пол кусал босые ступни. Быстро огляделся — ботаника дома не было. Я знал, что в это время он всегда торчал в столовой универа и точил пирожки с капустой, а у Екатерины Сергеевны в тот день был отсыпной после ночной смены в больнице.   Я присел на табуретку в кухне и внимательно разглядывал, как она заученными движениями орудовала антисептиком и ватой. Ее пальцы двигались с такой уверенностью, будто она делала это тысячу раз, а может, и больше. Когда она обрабатывала мои раны, ее движения казались такими плавными и осторожными, будто она боялась причинить малейшую боль. Ее размеренное дыхание, теплое и спокойное, касалось моего лица, и я чувствовал, как оно смешивалось с легким ароматом ее духов — горчинкой цитрусов и мягкой цветочной вуалью с нотками дорогого мыла и пудры.  Я обожал в эти моменты разглядывать ее лицо: как ее губы слегка сжимались в сосредоточенности, как тени от накрашенных ресниц ложились на щеки, как ее коленка соприкасалась с моей, передавая едва заметное тепло. Ее упругая грудь в тонком халатике периодически мелькала перед глазами, и каждый раз это вызывало новый всплеск желания. Она была моим АСМР — расслабляла, успокаивала, еще и возбуждала. Екатерина Сергеевна не заигрывала со мной и не прыгала как игривая кошечка перед носом, и это заводило еще больше. От этой картины в штанах вмиг становилось тесно, и приходилось периодически контролировать себя, чтобы потом не скрывать каменный стояк.   Когда она чуть привстала на цыпочки, чтобы поставить аптечку в верхний ящик, ее шелковый светлый халатик приподнялся и обнажил бедра чуть выше колена. Кожа там была такой гладкой, будто отполированной. В тот момент я привстал с табуретки. И привстал не только я. Не выдержав, я прижался к ней сзади и обвил ее талию руками. Она ахнула от неожиданности и замерла, словно пытаясь понять, что происходит. А я жадно принюхивался к ее волосам, которые пахли горчинкой цитрусов. Этот аромат был как наркотик, от которого кружилась голова и учащалось сердцебиение. Ее тело было таким теплым, таким близким, и я чувствовал, как она слегка задрожала под моими руками. — Максим… — произнесла она тихо, едва слышно. Раздражало, когда меня так называли, для всех я был Макс. Но Максимом был лишь для матери и Екатерины Сергеевны. — Что ты делаешь?  — А на что похоже? — хриплым голосом отозвался я и прижался к ней еще ближе. Она наверняка тут же почувствовала мой каменный стояк.  В тот момент она развернулась ко мне, но не оттолкнула и не отдалилась. На ее лице была смесь растерянности, страха, непонимания, но главное — желание. Это и послужило спусковым крючком. Я наклонился, и мой язык скользнул по ее губам, мягким и слегка дрожащим. Она не ответила, застыв в ступоре, будто пытаясь осмыслить происходящее. Тогда я поцеловал ее грубо и влажно, намереваясь разморозить в ней снежную королеву. И это сработало. Она тут же впилась в меня, как сумасшедшая, словно пробудилась от долгого сна.   Ее руки обвили мою спину, быстро и резко скользили по моим волосам, а затем потянулись к моей толстовке, на которой остались следы крови после очередной драки. Толстовка полетела в сторону гудящего холодильника, и я одним движением развязал ее хиленький пояс, распахнув халат. Передо мной предстала упругая грудь с твердыми сосками, и я тут же смял одну из них, ощущая, как она застыла под моими пальцами. Она застонала от удовольствия, и этот звук, низкий и срывающийся, заставил меня действовать еще решительнее. Рывком я подхватил ее за ягодицы и усадил на столешницу, попутно опрокинув на пол бабушкинский сервис с цветочками, который так любил ее муж.   Она смотрела на меня голодными глазами, будто напрочь позабыла, что такое секс. Наверняка, муженек трахал ее в последний раз перед рождением сына, но она была слишком правильной, чтобы сходить налево. Наверняка она уже и позабыла, что такое мужчина. Мужчина, который решит ее проблемы и порвет за нее пасть любому. Когда ее дрожащие пальцы потянулись к моим джинсам, раздался звонок в дверь. Мы нехотя отлипли друг от друга. Катя с ошарашенными глазами завязала халат, и на пути к двери наспех пригладила растрепанные волосы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.   С того дня мы занимались сексом на регулярной основе. Глеб и его отец ни о чем не подозревали. Екатерина Сергеевна преобразилась, стала чаще наряжаться для меня, а я стал меньше ввязываться в драки. В какой-то момент она поставила мне условие, что останется со мной только если я возьмусь за ум. А это означало бросить группировку и поступить в институт. Я долгое время сопротивлялся, ведь так в корне менять жизнь было страшно. Но через год наших отношений все же решился, боясь потерять ее. Разорвал все связи с улицей, пацанами и с помощью матери и дяди поступил на юридический.   Окончив первый курс, я понял, что Катя отдалилась. И в один прекрасный день она вовсе уехала из города с мужем и сыном в неизвестном направлении. Больше я ее не видел. Их соседи рассказали, что ее муж узнал об изменах и поставил условие: либо любовник, либо семья. Она выбрала семью, и я не осудил ее. Да, я пострадал немного, потом получил диплом, отслужил в армии, познакомился с будущей женой, и жизнь начала постепенно налаживаться. И по сей день я безмерно благодарен ей.  До сих пор не понимаю, что это за этап был в моей жизни, но, если бы не мама моего лучшего друга, из меня бы ничего стоящего не вышло. Она стала тем самым катализатором, который заставил меня измениться, даже если путь к этому был тернистым и полным сомнений. Я заметил подозрительный черный мешок, свисающий на верхушке пицундской сосны. Он ждал меня. Огляделся по сторонам, сбросил рюкзак с плеч и полез на дерево. Ветви трещали под моим весом, ладони разодрались о кору, но я не останавливался. Каждый шаг вверх был шагом к цели. Спортивная сумка, внушительно тяжелая, висела на самой верхушке, зацепившись лямкой за толстую ветку. Мне повезло, что она не рухнула на землю, иначе бы повредила все содержимое. Я дотянулся, перекинул ее через плечо и начал спускаться, чувствуя, как напряженно билось сердце. Пару раз чуть не сорвался, но, кажется, судьба была на моей стороне. Когда я едва не полетел вниз головой, из кармана штанов что-то вылетело и зашуршало в листве, но я не предал этому значения. Наверняка припрятанная сигарета или спичечный коробок.  На земле я распахнул сумку. Внутри было то, что я и ожидал увидеть. Покопался глубже и нашел записку. Прочитал ее и улыбнулся. Текст был коротким, но емким. Я сжег ее зажигалкой, спрятанной в боковом кармане, а пепел развеял по ветру.  Я надел на запястье механические часы, взглянул на них, а потом на горизонт. Время поджимало, но я привык к этому давлению. Оно было моим постоянным спутником, как и чувство легкой настороженности, которое никогда не покидало. Поправил ремень на плече, почувствовав привычную тяжесть, и шагнул вперед.  Теперь пора за дело.  Я был готов. Лес вокруг был тихим, но я знал — это затишье перед бурей.