Глава 32

Мы похоронили Агнию, как и положено, на деревенском кладбище. Хоронили без гроба, в таком же виде, в каком она испустила последний вздох. Единственное, моя мама и Софья Дмитриевна переодели ее в белую ночную сорочку взамен порванной и окровавленной. Богдан соорудил на ее могилу что-то наподобие креста, потом еще полдня задавал вопросы, зачем он был нужен, а другую половину дня рассказывал всем любопытным, как в их общине было принято хоронить умерших. Перед тем, как мужчины закопали ее тело, каждый кинул в могилу клочок земли, попрощавшись с ней. А затем положил на неутрамбованную землю по цветку: кто-то нарвал свои цветы, выращенные на огороде, а кто-то собрал полевых.  С кладбища я ушла самая последняя. Анжелика и Стас пытались уговорить меня пойти со всеми, но я отказалась. Их голоса звучали настойчиво, почти раздраженно, но я лишь качала головой, не в силах объяснить, что мне нужно было остаться. На деревенском малочисленном кладбище было тихо и спокойно. Оно располагалось в поле на окраине леса, поэтому ветер там был вечным гостем. Его порывы то затихали, то налетали с новой силой, словно пытаясь вырвать из земли память о тех, кто лежал под ней. Из свежих могил была только могила наркомана Мишки, а все остальные были со старыми покосившимися крестами и полустертыми табличками. Выцветшие фотографии были лишь у парочки покойников, их лица казались призрачными, почти нереальными.   Я долгое время сидела у ее могилы, скрестив ноги, и много думала. Думала о том, как могла бы спасти ее, если бы вовремя отреагировала на ее боли, которые начались еще днем. Но я была занята своими делами и другими жителями деревни. С другой стороны, чем бы я ей помогла? Сделала УЗИ? Нет. Провела ей кардиотокографию, чтобы отследить состояние плода и зафиксировать начало схваток? Опять мимо. Жизнь уже в который раз била меня по лицу, и каждый удар был все больнее. Она буквально кричала: прими как факт — ты не поможешь всем! А сердце все равно мучительно металось в груди и болело за каждого, за каждую потерянную жизнь, за каждую неспасенную душу.   Ветер снова усилился, и я ощутила, как холод пробрался под кожу. Закрыла глаза, пытаясь представить ее лицо, но вместо этого передо мной всплывали лишь обрывки воспоминаний: ее крики, слезы, последний вздох. Я сжала кулаки и почувствовала, как ногти вонзились в ладони.   — Почему? — прошептала я, обращаясь к пустоте вокруг. — Почему я не смогла?   Ответа не было. Только ветер, только тишина. Я опустила голову и почувствовала, как слезы скатились по щекам. Они были горячими, почти обжигающими, но я не пыталась их остановить.   — Прости, — прошептала, обращаясь к той, кого уже не было. — Прости, что не спасла тебя.   Но даже эти слова казались пустыми, бессмысленными. Они не могли вернуть ее, не могли изменить того, что произошло. И я осталась одна, с тяжестью вины, которая давила на плечи, как камень.   Прошло две недели с момента, как Макс ушел.   Дни после его ухода помню смутно. Они смешались в единый комок молчаливых страданий, будто кто-то вырвал из меня кусок души и оставил пустоту, которая гудела и пульсировала, как рана. Я пыталась отвлечься уборкой, готовкой и моими деревенскими пациентами. Перемыла все полы в доме бабушки Клавдии, помыла окна, постирала, погладила и развесила шторы, сделала генеральную уборку кухни. Руки двигались сами, будто механические, а мысли все возвращались к одному. К нему. К тому, как он ушел, не оглянувшись, не сказав ни слова.   Деревенские частенько устраивали совместные ужины на воздухе, если погода позволяла. Присоединялись все желающие. Мама и Клавдия Никитична буквально силой тащили меня за стол, но ни один кусок в горло не лез. Еда казалась безвкусной, как пепел. Анжелика, Варя и Даша уже перестали донимать меня, чтобы пытаться отвлечь от хандры. Они смотрели на меня с жалостью, которая раздражала еще больше. Стас тоже держался в стороне, но периодически предлагал помощь. Один раз я рявкнула на него, что еще не забыла его обидные слова, которые он бросил мне в спину. Воскресенский молча кивнул и ушел, а я зарычала от злости и боли. С одной стороны, я скучала по прежнему Стасу и его поддержке, но, с другой, после его слов мне хотелось плюнуть ему в лицо.   Однообразные дни тянулись бесконечно долго. Настроение портили и перебои электричества. Его могло не быть сутки, пол дня или пару часов. Поэтому мы приноровились заниматься домашними хлопотами сразу, как только появлялось электричество. С каждым днем запасов мяса и овощей становилось все меньше. Поэтому деревенские решили оставить в каждом дворе всего по две-три несушки (вместо десяти-пятнадцати), чтобы были яйца, и в будущем, когда все будет намного хуже, пустить их на супы и второе. Благо летний сезон позволял сажать овощи, питаться яблоками и ягодами.  Изо дня в день я бегала по домам своих пациентов и сидела с отстраненным лицом, лишенным эмоций. Я слушала их жалобы, ставила диагнозы, выписывала лечение, но все это происходило сквозь туман. А потом также сидела на совместных ужинах или вечерних посиделках у костра с гитарой, где помимо Киры на инструменте играли и многие другие. И так день за днем. Люди вокруг что-то бесконечно говорили, шептались, кричали, пели песни и постоянно спрашивали у меня о самочувствии. Им всем, а в особенности старикам и Амиру с его беременной женой, постоянно от меня что-то было нужно. Пассажиры злополучного автобуса бесконечно спрашивали у меня из-за чего Макс ушел из деревни, что случилось и как я связана с этим. Я отвечала им, сама не помню что, но по-прежнему находилась в собственных мыслях.  Кто-то шепнул за моей спиной однажды: «Будто похоронила его», намекая на мои бессмысленные страдания. Я громко вздохнула и не обернулась, сил не было даже на это. Но внутри все кричало. Кричало от боли, от злости, от бессилия. Чувствовала, как каждый день без него становился все тяжелее, будто я тонула в океане собственных слез. Я пыталась держаться, но каждый раз, когда оставалась одна, меня накрывало волной отчаяния. Плакала в подушку, чтобы никто не услышал, и молилась, чтобы этот кошмар закончился.   Но он не заканчивался.   Прошло два месяца заточения в нейтральной зоне, месяц нашего пребывания в деревне. Я лежала на пледе на заднем дворе дома бабушки Клавы. День выдался пасмурным, а воздух был тяжелым и душным. Я смотрела на светлые облака, плывущие по небу, и в третий раз за последние минуты сгоняла с ноги настырного муравья. Но вдруг голос мамы, раздавшийся позади, заставил мое сердце сжаться:   — Алиса, Ярослава нигде нет!   Я мгновенно вскочила на ноги и бросилась к ней, широко раскрыв глаза.   — Как это нет? — растерянно спросила, глядя на ее испуганное лицо. Голубые глаза метались, пытаясь найти ответ на моем лице. — Может, он у Анжелики?  — Я всех наших обошла — он словно сквозь землю провалился! — в отчаянии воскликнула мама, хватаясь за голову.  — Ведь прилегла вздремнуть всего на часик, пока он спал. Проснулась, а его нет! Выбежала за калитку с ощущением нарастающей паники. С чего начать? Куда бежать?  — Я сбегаю к другим домам на краю улицы, — сообщила Анжелика, пробежав мимо меня.  Я кивнула ей и направилась в противоположную сторону к дому Михалыча.  — Что случилось? — Стас выходил из леса с малознакомым мне деревенским мужиком. У обоих на плечах было по топору.  — Как ты узнал? — спросила я, открыв калитку Михалыча.  Воскресенский самодовольно улыбнулся, оставил топор у забора и пошел вслед за мной.  — Я специалист по межличностным отношениям и глубинному анализу.  — Анжелика рассказала? — на ходу закатила глаза, покачав головой его неуместным шуточкам.  — Да, — тут же ответил он, следуя за мной по пятам. — Где он мог потеряться? Он же еще не научился ползать.  Я сжала кулаки, пытаясь не думать, что к этому причастны Химера.  — Вы Ярика не видели? — взволнованно спросила я у старика, который копошился в сарае.  — Нет, дочка, у нас его нет, — ответил Михалыч, выглянув из-за двери сарай. — Поди Васька моя знает… — Я видела, как ваша бабушка… как ее... Ты ее спасла тут на дороге, — сообщила Василиса задумчиво, пытаясь вспомнить имя женщины. Она вышла из дома с полотенцем через плечо.  — Софья Дмитриевна? — спросила я.  Василиса кивнула.  — Пару часов назад она гуляла с ним на руках. Он улыбался и агукал с ней. Я думала вы знаете.  Я сжала зубы и попыталась нацепить благодарную улыбку.  — Спасибо… Тут же рванула в сторону главной улицы, а Стас, перекинувшись парочкой слов с Михалычем, выбежал вслед за мной. Я нервно провела рукой по волосам, оглянувшись.  — Ну, вот и разобрались. Наверное, она забрала его погулять около деревни, и скоро они придут, — уверенно заявил Воскресенский.  — Она не предупредила нас, что заберет его гулять, — рассуждала я, вглядываясь, как с дальнего конца деревни к нам бежала Анжелика. — Она в принципе всего один раз брала его прогуляться в пределах деревни всего на полчаса, и то на коляске. А коляска стоит во дворе.  — Там его тоже никто не видел, — запыхавшись, сообщила Беляева. — Думаешь, это они… — Василиса сказала, что видела его пару часов назад с Софьей Дмитриевной, — сообщила я, прикусив губу.  — А, ну, значит мы зря панику подняли, — успокоилась Анжелика, смахнув пот со лба.  — Я бы не была так уверена… — Алиса! — отчаянно закричала мама, подбежав к нам. — Его вещей нет! Подгузники, пустышка, пеленки… ничего нет! Даже бутылочки и замороженного молока!  Мы с ребятами недоуменно переглянулись. Эти факты были явно не в пользу обычной прогулки.  Собрались быстро. Стас поговорил с местными мужиками, и они организовали небольшую поисковую группу, разделенную на четыре пары. Время еще позволяло найти их до темноты, поэтому мы со Стасом ринулись в путь, вооружившись картой местности, топором и фонарями, на всякий случай. Я собрала волосы в низкий хвост и надела черную бейсболку, а вместо хлопковых шорт натянула легкие джинсы, чтобы не царапать ноги об ветви и сухую траву.    Анжелика и Варя, пока Даша осталась с двумя детьми, от и до проверили дом Софьи Дмитриевны. На первый взгляд, все вещи были на месте, вот только телефона не хватало. Зачем он ей понадобился в глухом лесу без связи? Амалия продолжала играть на улице с местными ребятами, как ни в чем не бывало, а вот Настасьи нигде не было. Софья Дмитриевна взяла внучку с собой.  — Зачем ей понадобился ребенок? — продолжал удивляться Стас, когда мы шли по лесу больше часа. — Она вроде божий одуванчик. Не думаю, что она причинит ему вред.  — Я уже начала сомневаться во всем и всех, — пробурчала я, вступая за ним. — Особенно после Киры.  — Ну, знаешь, человек все, что угодно может сделать под давлением и угрозами, — отозвался Воскресенский, отодвигая ветки перед лицом. — Слушай… я все хочу извиниться перед тобой… За то, что наговорил тогда… Но никак не найду подходящего момента. Ты никого к себе не подпускаешь после того, как он ушел… — Можешь не извиняться. Я уже поняла, что на эмоциях ты можешь наговорить все, что угодно, — хмуро ответила я, едва не споткнувшись о булыжник.  — Нет, я и вправду переборщил. Такие вещи нельзя говорить тому, кого… — он запнулся и неловко прочистил горло. — В общем, прости, я не хотел тебя обидеть. По крайней мере, намеренно.  — Хорошо, — я кивнула, поджав губы, а сама совершенно не хотела об этом говорить. — Спасибо, что вызвался помочь с поиском.  — Да брось, это ерунда, — отмахнулся Воскресенский, и по его голосу я поняла, что он улыбнулся. — Ты последние две недели сама не своя. У тебя так смешно торчали волосы в разные стороны — прическа «никому не здрасьте». Но даже с ней ты выглядела супер.  Я улыбнулась против воли.  — Сил не было даже расчесаться, не то, что голову помыть, — оправдалась я. — Да и я все никак не могу привыкнуть к новой стрижке. Концы постоянно выгибаются наружу и… Стас внезапно остановился, приложил указательный палец к губам, и я едва успела затормозить, чтобы не врезаться в него. Впереди раздался треск сухих веток и приглушенный разговор двух мужчин. Слова их были неразборчивы, но в их тоне чувствовалась настороженность. Воскресенский, стиснув рукоять топора еще крепче, замер, готовый к любому развитию событий. — … это как искать иголку в стоге сена… — раздался голос одного из них.  — Да хер его знает… Приказы не обсуждаются, — ответил второй. Но он мгновенно натолкнулся на наш молчаливый дуэт и тут же произнес. — А вы чего тут ошиваетесь, голубки?  Из-за кустов вышли двое мужчин. Оба были одеты в одинаковую камуфляжную форму темно-зеленого цвета, без каких-либо опознавательных знаков, а на голове внушительные каски. Я не смогла определить, к какой стороне конфликта они принадлежали. Военные, с винтовками за плечами, мрачно оглядели нас. Сердце заколотилось в груди, и я почувствовала, как страх сжал горло. — А мы это… тут недалеко в деревне живем. Вот решили прогуляться, — тут же ответил Стас, убрав топор.  — У нас есть информация, что в этих кругах затесался наш противник, — сообщил второй военный. — Никого подозрительного не встречали?  — У нас в деревне все свои остались с самого начала войны, — уверенно солгала я, оглядев их осторожно.  — Нет у нас таких, — подхватил Стас. — Одни пенсионеры, да женщины с детьми.  — Разведчик мог затесаться к вам еще до начала войны, — сообщил он серьезным голосом.  — Разведчик? — тихо прошептала я, будто впервые услышала это слово.  — Князь, Белый, живо сюда! Походу нашли! — громко крикнули издалека, и я испуганно дернулась. Военные тут же бросились в сторону голоса, вероятно, их командира. Дождавшись, пока они окончательно затеряются в чаще леса, Стас повернулся ко мне.  — Че за бред, какой еще разведчик в деревне… У военных походу свои приколы, — пробурчал он. Через полчаса напряженного, почти безмолвного поиска, в какой-то момент среди густой травы я заметила что-то металлическое. Оно ярко сверкало на солнце, словно подмигивая мне, словно зовя, своим холодным, но таким притягательным блеском. Я сделала шаг в его сторону, пока Стас, не замечая ничего, шел впереди. Наклонившись, я уловила овальный военный жетон из нержавеющей стали. Он лежал на земле, будто ждал меня, чтобы я нашла его именно сейчас. На его поверхности крупным шрифтом было выгравировано «ВСБ» и длинный номер — вероятно, личный идентификационный код военнослужащего.   Я подняла его и осторожно стряхнула с него комья земли. Мои пальцы скользнули по неровным гравировкам, будто пытаясь прочесть то, что было скрыто за этими цифрами. Жетон был на первый взгляд не старый, и я бы не сказала, что он пролежал там несколько месяцев. Чей он был? Кто был его владельцем? И почему он оказался здесь, в этом забытом богом месте? Мысли путались, но одна из них пронзила меня, как молния: не его ли искали те военные, что встретились нам?  Это был жетон военнослужащего Белозерья.   Стас окликнул меня, и я, почти машинально, сунула жетон в передний карман джинсов. Рука сама потянулась к нему, будто что-то внутри сопротивлялось мысли выбросить его. Почему? Я не знала. Но что-то в этом холодном кусочке металла заставляло меня держаться за него, как за тайну, которую я еще не была готова раскрыть. Через пару часов безрезультатных поисков начало темнеть, и я забеспокоилась. — Блонди, нам нужно вернуться в деревню, — обеспокоенно произнес Воскресенский, оглянувшись через плечо. — Через полчаса будет уже темно. Вдруг мужики нашли их, а мы попусту время тратим.  Я кивнула, и мы развернулись. С самого начала не особо верила, что найдем их. Но в любом случае, попытаться стоило.  — Ну че, Дима, признавайся, — шутливо сказал Стас, положив руку на плечо Дмитрию, когда мы вернулись в деревню прямиком к ужину на улице. — Это ты у нас военный разведчик?  Мужчина поперхнулся водой и взглянул на Воскресенского недоуменно.  — Чего?  — Да мы тут встретили военных в лесу, и они нам поведали, что ищут вражеского шпиона, — сообщил Стас и принялся накладывать овощное рагу. — Я сразу про тебя и твой набор ножей с камуфляжной одеждой вспомнил. Меня не проведешь.  Мама бросила на меня вопросительный взгляд с надеждой. Я отрицательно покачала головой. Ее взволнованный взгляд и нервно искусанная нижняя губа не на шутку напугали меня. Никто из местных мужиков не смог найти Ярослава. Я позвала маму в дом, чтобы дать ей успокоительное, измерить давление и уложить спать. Между нами повисла напряженная тишина: я ждала, когда на экране тонометра отобразятся показатели артериального давления.  — Думаю, был бы с нами Макс, он бы точно знал, что нам делать… — вдруг тихо проговорила мама сквозь звуки пищащего аппарата.  От ее слов я едва не поперхнулась слюной, совсем позабыв взглянуть на экран тонометра. Пульс быстро застучал в ушах от одного упоминания его имени. Придя в себя, уловила, что показатели АД у мамы были высокими, и это было ожидаемо. Поэтому тут же молча потянулась к блистеру и выдавила одну таблетку.  — Ты же знаешь, я сегодня не усну, — слабо отозвалась она, когда я засобиралась уходить.   — Я дала тебе успокоительное, постарайся поспать, — произнесла я, попытавшись улыбнуться ради нее. — Я тоже выпью таблетку, чтобы уснуть.  Выключила свет и вышла из спальни мамы, где весь месяц она спала с Ярославом. Тоска по малышу съедала ее изнутри, а я переживала и за нее, и за ребенка.  Ноги сами повели меня к ведьме.   — Знала, что ты придешь, — самоуверенно изрекла Маргарита, наливая себе чай. — Тебе черный, зеленый или каркаде? Сахар не предлагаю — его у меня нет.  — Черный, — ответила и с усталым вздохом села на кухонный стул из белоснежного кожзама. — Знала, что я приду, потому что чувствовала своим третьим глазом?  Марго ухмыльнулась и налила кипяток в мою чашку.  — Нет, это было очевидно и без моего третьего глаза. Только лишь вопрос времени… Ну, очухалась после ухода Макса? — Уже легче, но… не перестаю засыпать и просыпаться с мыслями о нем, — призналась я, глотнув горячий чай со струящимся паром. — Но я пришла по поводу Ярослава. Не знаю, что делать… Стас говорит продолжим поиски завтра утром. Ведьма молча сходила в рабочий кабинет и вернулась с колодой карт таро. — Давай посмотрим, что скажут карты, — с интересом произнесла она, перемешав их. — Кто стоит за этим похищением? Чего ожидать? Кто поможет тебе? Я крепко сжала зубы, глядя на нее. Скептик внутри меня отчаянно кричал и уже пожалел, что пришел в дом ведьмы. Но сердце продолжало биться в немой истерике, ибо понимало, что надеяться больше не на кого. В конце концов, многое из слов Риты оказалось правдой. Воздух вокруг был густым, наполненным ароматом трав и ладана. Ведьма, с пронзительным взглядом, который, казалось, видел сквозь время и пространство, медленно раскладывала карты Таро. Ее пальцы, покрытые кольцами с древними символами, двигались с уверенностью, будто она разговаривала с самими картами.  Я сидела перед ней с бледным лицом и трясущимися руками. Сердце мое билось так громко, что, казалось, его было слышно даже в той тишине.  Первая карта легла на стол с глухим стуком. Ведьма наклонилась, ее глаза сузились.   — «Восьмерка мечей». За этим стоят нехорошие люди. Они украли его чужими руками. И ты знаешь, кто это сделал, — прошептала она, и голос ее звучал, как эхо из глубины веков. — Они окружили тебя ложью, страхом, сомнениями. Но ты не одна.   Я сглотнула, пальцы вцепились в край стола. Я хотела спросить, хотела кричать, но слова застряли в горле. Неужели Химера добрались до нас?  Вторая карта легла рядом. Ведьма улыбнулась, и в ее улыбке было что-то древнее, мудрое.   — «Звезда». Ситуация разрешится в твою пользу, — сказала Марго, и в ее голосе звучала непоколебимая уверенность. — Судьба благосклонна к тебе. Ты найдешь его.   Я улыбнулась сквозь слезы. Хотела верить, отчаянно хотела, но страх все еще сжимал сердце.   Третья карта. Ведьма замерла, ее глаза сверкнули.   — «Император». Тебе поможет мужчина, — произнесла она, и в ее голосе зазвучала сила. — Человек с воинственным духом. Он знает, как бороться, как побеждать. Он станет твоим союзником в этой битве.   Я почувствовала, как сердце замерло. Надежда? Да, надежда. Но Рита снова говорила загадками. Опять в раскладе фигурирует человек в погонах?   Ведьма сложила карты, ее глаза снова стали непроницаемыми.   — Теперь ты знаешь, — сказала она. — Иди. И помни: судьба уже пишет твою историю. Ты найдешь его. Больше я не скажу тебе ни слова. Иди. Ну же! Я замерла, но после громкого голоса Марго подскочила. Руки больше не дрожали. Я ощутила, как что-то внутри изменилось. И была готова бороться. Готова идти до конца.

***

— Блонди! — откуда-то издалека раздался обеспокоенный голос Стаса. — Блонди, просыпайся! Я жалобно промычала что-то нечленораздельное, перевернулась на бок и накрылась одеялом с головой.  — Эй, вставай! Там Амалии плохо! — взволнованно сообщил он и слегка дотронулся до моего плеча.  Я зашуршала одеялом, и с ругательствами, вертящимися на языке, встала с кровати. Вчерашнее успокоительное дало о себе знать, и я проснулась с ватной головой. Толком ничего не соображая, схватила свой тревожный чемоданчик и побежала вслед за Стасом. Не умылась, не причесалась, не позавтракала. Еще слюна не успела высохнуть на краюшке губ, и глаза еще толком не открылись, а я уже летела на помощь, еще не зная, чем помочь и как. Почувствовала себя как на смене в скорой помощи: когда несколько минут нет вызовов, ты решил вздремнуть, и как только заснул, тут же поступает вызов от диспетчера.  Я летела, словно ветер, несущийся сквозь узкие улочки, к дому, где Даша осталась одна с тремя детьми. Сердце билось в такт моим шагам, Стас шел рядом, его молчаливая поддержка согревала, но тревога все равно сжимала грудь. Амалия осталась без мамы, и это делало ее еще более уязвимой, еще более нуждающейся в защите. Когда мы вошли в дом, нас встретила тишина, но она была обманчивой. Даша, бледная и растерянная, металась между комнатами, пытаясь успокоить малышей в спальне. Амалия сидела на диване и начала кашлять, а дыхание у нее было через свист. Ее лицо было странно опухшим, щеки неестественно округлились, а глаза стали узкими щелочками. Она выглядела так, будто ее обожгла невидимая рука, оставившая следы боли и страха.  Симптоматика была схожа с отеком Квинке.  — Она съела блинчики с ложкой меда, — тихо ответила Даша, ее голос дрожал. — И через десять минут вся опухла. Я не знала… Доктор Сергей Александрович, уже стоявший рядом с Амалией, обернулся ко мне. Его лицо было серьезным, а в глазах читалась уверенность.   — Отек Квинке, — заключил он коротко. — У тебя есть антигистаминные?   Я кивнула и ощутила, как внутри включился знакомый механизм, холодный и четкий. Я знала, что делать. Моя аптечка была всегда со мной, как верный спутник, готовый прийти на помощь. Достала вату, спирт, шприц, преднизолон и антигистаминное. Я храню эти препараты на случай аллергии у меня или у мамы. Они выручали уже несколько раз. Руки не дрожали, хотя сердце продолжало биться где-то в горле. Доктор, сидя на диване, осторожно развернул девочку к себе, а спиной ко мне и мягко предупредил ее об уколе. Я набрала нужное количество преднизолона в шприц, рассчитав на глаз примерный вес девочки.  — Все будет хорошо, Амалия, — прошептала я, протирая спиртом кожу на ягодице. Она не плакала, лишь слегка вздрогнула от прикосновения холодного спирта.  Укол преднизолоном внутримышечно был сделан быстро. Я попросила у Даши чайную ложку, накапала туда нужное количество антигистаминного и дала девочке. А затем погладила ее по голове, стараясь успокоить, пока лекарство начинало действовать. Минуты тянулись как часы, но постепенно отек начал спадать. Щеки стали менее округлыми, глаза — более ясными. Амалия слабо улыбнулась, и это было лучшее, что я могла увидеть в тот момент. Но кашель и першение в голе все еще периодически беспокоили ее.  Раздался рыдающий всхлип. Это была Даша. Она стояла в углу комнаты, закрыв лицо руками, а ее плечи тряслись от рыданий.   — Я не знала... Я не знала...  — вырвалось у нее сквозь слезы. — Все хорошо, — сказала я тихо. — Она в порядке.   — Эй, не вини себя, — раздался спокойный голос Стаса. — Все позади.  — Даша, ты и не могла знать, что у нее аллергия, — попытался вразумить девушку доктор. — Хорошо, что у Алисы есть преднизолон, все обошлось. — Я… понимаю. Просто устала одна с тремя детьми, — обессиленно прошептала Дарья, шмыгнув носом и из спальни закричал кто-то из малышей.  Даша и вправду несколько дней жила одна с детьми. Софьи Дмитриевны не было, чтобы присматривать за Амалией, Агния умерла при родах, и ее сын остался без матери. Но при этом у Дарьи на руках была и дочка Мирослава, которую тоже некуда было деть. Моя мама периодически помогала ей с малышами, но этого было недостаточно.   В тот момент я почувствовала, как сильно мы все были связаны. Как важно быть рядом, когда кому-то плохо. И как иногда одна маленькая ложка меда может изменить все. Когда отек окончательно спал, Амалия словно вернулась к нам из какого-то далекого, пугающего мира. Ее карие глаза, теперь ясные и широкие, наполнились слезами. Она медленно села на диване, оглядываясь вокруг, словно искала что-то — или кого-то. И вдруг ее маленькое личико исказилось от боли, которую нельзя было выразить словами.   — Хочу к маме... — прошептала она, и ее голос дрогнул, как тонкая ниточка, готовая порваться.  Мы с ребятами обменялись тоскливыми и грустными взглядами. Стас запустил ладонь волосы и с тяжелым вздохом отвернулся, а Даша прикрыла лицо руками и тихо всхлипнула.  Слезы покатились по щекам девочки, тихие и горькие. Она потянулась ко мне, и я, не раздумывая, обняла ее, почувствовав, как ее маленькое тельце задрожало от рыданий. Ее руки сжали меня так крепко, будто она боялась, что я исчезну, как и все остальное. — Хочу к маме... — повторила она, уже громче, и слова прозвучали как крик души, как мольба, которую нельзя было исполнить.   Я едва сдержала слезы. Они подступили к горлу, горячие и тяжелые, но я не позволила им вырваться. Вместо этого крепче обняла Амалию, гладя ее по спинке и густым черным волосам, подстриженным под каре, стараясь передать хоть каплю тепла и утешения.   — Мама всегда с тобой, — прошептала я ей в ответ, и почувствовала, как слова обожгли губы. — Она в твоем сердце. Она всегда будет рядом, даже если ты не можешь ее увидеть.  Амалия прижалась ко мне еще сильнее, ее слезы текли по моей шее, но я не отпускала ее. Я знала, что никакие слова не смогут унять эту боль, но я могла быть рядом. Могла держать ее за руку, пока она плачет, и быть тем, кому она доверяет.   — Я здесь, — сказала я тихо. — Я здесь, малышка.   На сердце лег тяжелый, неподъемный камень. Я сидела рядом с Амалией, ее маленькие руки сжали меня, а ее слезы пропитали мою одежду. И вдруг осознала, как сильно я подвела ее. Как подвела себя.   После смерти Агнии я почти не подходила к Амалии. Не обнимала ее, не говорила с ней, не пыталась утешить. Я отстранилась, убежала в свои собственные страхи и боль, оставив эту маленькую девочку одну в ее разрушенном мире. А ведь для нее все рухнуло в одно мгновение. Ее мама — ее опора, ее солнце, весь ее мир — исчезла. И что сделала я? Ничего.   Конечно, жители деревни старались. Они приносили ей игрушки, угощали сладостями, пытались развлечь и отвлечь. Но этого всегда было мало. Никто не мог заменить ей маму. Никто не мог вернуть то, что она потеряла. И я, которая могла бы хотя бы попытаться быть рядом, даже не подошла к ней.  И вот теперь, держа ее в своих объятиях, почувствовала себя последней бесчувственной и эгоистичной мразью. Как я могла быть такой слепой? Как я могла позволить себе убежать от нее, когда она нуждалась в поддержке больше всего?   Но самое страшное было даже не это. Самое страшное — это воспоминание, которое нахлынуло на меня, как волна, смывая все остальные мысли. Ее мама... В тот момент перед глазами возникла картина, как Агния кричала от боли, а после замолчала навсегда. Она умерла у меня на руках. Я помню, как ее кровь стекала сквозь мои пальцы, как я пыталась остановить ее, но ничего не получалось.  — Я не смогла спасти ее, — прошептала я себе, и слезы наконец прорвались наружу. — Я не смогла...   Амалия, все еще прижавшаяся ко мне, подняла голову и посмотрела на меня своими большими карими и мокрыми от слез глазами. Она не понимала, о чем я говорила, но, кажется, почувствовала мою боль.   — Тетя Алиса… — тихо сказала она, и ее голос звучал как эхо из далекого, несправедливого мира.   Я обняла ее еще крепче, и камень на сердце стал еще тяжелее. Но теперь я поняла, что не могла больше убегать. Не могла больше отстраняться. Амалия нуждалась во мне, даже если я не могла простить себя за то, что произошло.   — Прости меня, — прошептала я ей, хотя знала, что она не поймет. — Прости...  Девочка прижалась ко мне еще крепче и нервно всхлипнула.  Позади раздался неловкий кашель Стаса.  — Нам пора на поиски, — напомнил он, и я нехотя оторвалась от Амалии.  — Мне нужно идти, — прошептала я, и девочка кивнула, вытирая маленькими кулачками заплаканные красные глазки. 

***

Мы искали Ярослава полдня. Тяжелые шаги, прерывистое дыхание, взгляд, прикованный к земле — будто сама земля могла раскрыть нам свою тайну. Мы молчали. Слишком много мыслей, слишком много страха. Каждый камень, каждая сломанная ветка — надежда, которая тут же разбивалась о каменную стену реальности. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые тона, мои ноги окончательно предали меня. Я рухнула на покосившееся дерево, содрогаясь от усталости. Пот стекал по вискам, ладони дрожали. Я закрыла лицо, словно могла спрятаться от этого кошмара.   — Блонди, ты как? — голос Стаса прозвучал слишком близко, слишком тревожно.  — Я… просто устала… — прошептала я, и даже этот шепот казался криком.   Он опустил рюкзак, металлические пряжки звякнули о камни.   — Давай передохнем. Воды хочешь? Отрицательно мотнула головой. Не вода мне была нужна. Мне нужен был покой. Хотя бы на минуту. — Я устала от всего этого… — голос сорвался, слова рвались наружу, как осколки. — Устала жить, как на пороховой бочке. Устала постоянно переживать за кого-то, помогать… От того, что каждый мой шаг — чья-то последняя надежда. От этих глаз, которые смотрят на меня и ждут… ждут, что я всех спасу.  Я устала от постоянного напряжения и мыслей, а вдруг завтра Химера нападут на деревню? Это все будет по моей вине… А если они сделают что-то с Ярославом, я не... Голос предательски дрогнул. Если он погибнет — я не прощу себе этого.  Стас опустился передо мной на колени. Его руки обхватили мои икры, а голова тяжело упала мне на колени. Я замерла, но потом медленно, почти нерешительно, коснулась его волос. Они были грубые, спутанные, пропахшие пылью и потом. Как и все мы.  Он сжал мои икры так сильно, будто боялся, что я исчезну.   — Ты спасаешь всех… — его голос был хриплым, будто пропущенным через тернии. — Но кто спасет тебя? Если с тобой что-то случится… я не переживу. Сердце сжалось.   — Стас …                  — Я не прошу невозможного. Но позволь мне хотя бы быть рядом. Просто смотреть на тебя, помогать…Позволь мне утешать тебя, когда невыносимо больно, — он резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь отчаяния. — Я не могу… не могу больше бороться с этим. Меня к тебе тянет, как безумного. Каждый твой взгляд, каждый твой вздох — для меня как закон. Я не в силах остановить это, блонди… Его слова повисли в воздухе, горячие и беззащитные.   Я не думала.  Просто протянула руку и коснулась его щеки. Его кожа была горячей и шершавой от небритости. Он замер, будто боялся пошевелиться. А затем я наклонилась. Первое прикосновение губ было робким — легкое, как дуновение ветра. Но потом… потом он ответил. Медленно, бережно, будто боялся, что я испарюсь, как дым. Будто не мог осознать, что это происходило в реальности. Его пальцы впились в мои бедра, но сам поцелуй был тихим, как молитва. Его губы были теплыми, чуть потрескавшимися от ветра, но такими бережными. Он целовал меня, будто я была чем-то хрупким, чем-то бесценным. Его дыхание смешалось с моим, а пальцы поднялись с бедер и слегка обвили мою талию. Когда я наконец оторвалась, его серые глаза были темными, почти черными от эмоций, дыхание прерывистым, а в глазах — немой вопрос. — Не говори ничего, — прошептала я, касаясь его щеки. — Просто… будь рядом. Стас прижал лоб к моему, его дыхание было неровным, горячим. — Я всегда буду рядом, — он едва слышно выдохнул. — Даже если весь мир скажет мне уйти.  Когда мы подступали к деревне, уже вечерело. Мама встретила нас с немым вопросом на лице, и молча прикрыла глаза, как только я покачала головой. Не все мужики вернулись с поисков, поэтому последняя надежда была на них. Я уже не возлагала никаких надежд на поиски. С одной стороны, реальность буквально кричала мне: «они забрали его, и ты больше никогда его не увидишь!». Но, с другой, слова Маргариты не выходили из головы. Все закончится благополучным исходом. Но как? Стас пригласил меня приготовить совместный ужин. Мы привели себя в порядок после душного дня в лесу и собрались на кухне, в доме, где проживали мужчины. Кончики моих волос еще были влажными после бани, но я уже нарезала салат из свежих овощей. Стас был занят приготовлением горячего: жареной картошки с шампиньонами и луком. В воздухе стоял непередаваемый аромат жареных грибов. — Сегодня у нас дебют холецистита и панкреатита, — усмехнулась я, взглянув, как Воскресенский обжаривал картошку в литре масла до аппетитной золотистой корочки.  — Я не только картошку с грибами могу отжарить… то есть, обжарить, — с толстым намеком произнес Стас, и его бровь с интригой взметнулась вверх.  Мой смех рассыпался по кухне, звонкий и неожиданный даже для меня самой. Я откинула голову и ощутила, как тяжесть последних дней отпустила на миг, но тут же вернулась к готовке — будто боялась, что это легкое чувство ускользнет. Стас замер, и только картошка на сковороде продолжала потрескивать, наполняя воздух ароматом золотистой хрустящей корочки.   А он смотрел. Смотрел так, словно перед ним раскрылась какая-то тайна — с той самой улыбкой, которая бывает у человека, внезапно нашедшего нечто давно потерянное. В его глазах читалось тихое восхищение, смешанное с легким опьянением от этого открытия. Мне стало тепло от этого взгляда, и я невольно улыбнулась, смущенно опустив ресницы.   — Я впервые услышал твой смех, — произнес он мягко, словно боялся спугнуть момент. Его пальцы вновь зашевелились, спасая картофель от участи стать угольком. — И я рад, что наконец стал его причиной.   Голос его звучал так, будто он говорил не о смехе, а о чем-то куда более важном. О чем-то хрупком и драгоценном, что нельзя удержать в ладонях, но так хочется попробовать.   — Ой, да брось…  Я отмахнулась, сделав вид, что была занята салатом. Оливковое масло стекало по листьям, сверкая в прозрачной салатнице, как капли летнего дождя.   — Нет, серьезно. Твой смех… Он прекрасен. Как и этот дурацкий укроп на твоей щеке.   Я засмеялась снова — уже от его слов, от этой нелепой нежности, от того, как он смотрел на меня, будто впервые видел. И в тот момент, смахивая со щеки засохшую зелень, я вдруг поняла: мне было хорошо. Впервые за много дней я ощутила тепло и почти забытое чувство — будто наконец выдохнула. Мы оставили грязную посуду в раковине и сели ужинать. И за тем столом, под мягким светом лампы, я словила себя на мысли, что рядом с ним я была другой. Легкой, как первый вздох после долгого ожидания. Без груза слов, которые нельзя произнести, без страха быть непонятой. Он шутил в своей неповторимой манере, а я смеялась, и казалось, что за стенами той кухни не было ни вчера, ни завтра. Был только этот вечер, этот смех, это тихое счастье, которое приходило так редко — как подарок, как чудо, как внезапный лучик солнца посреди хмурого дня.  Но, как обычно бывает, после самого яркого солнца всегда наступает тьма.  Чайник только начал набирать температуру, его тихое потрескивание обещало скорое уютное чаепитие, как вдруг в дверь стремительно ворвался Амир. Его обычно смуглое лицо было бледным, а в глазах читалась беспомощность.   — Извините, что прерываю… Приятного аппетита. Алиса, там Ясмин… она начала странно кашлять. Не могла бы ты… ну, этим прибором своим прослушать ее? Я… за нее боюсь.   В воздухе повисла тяжелая пауза. Затем раздался резкий звук — вилка, брошенная Стасом на тарелку.   — Твою мать, а, — сквозь зубы процедил он, даже не пытаясь скрыть раздражение. Глаза его потемнели, когда он взглянул на Амира исподлобья. — Не мог подойти позже? Этот кашель, он что, угрожает ее жизни?   Амир растерянно развел руками:   — Астагфируллах! Я же извинился, Аллах мне свидетель! Она беременна, и я должен убедиться, что все хорошо!   Я быстро встала, стараясь разрядить обстановку.   — Стас, все в порядке. Я просто схожу, проверю Ясмин и сразу вернусь, — мягко сказала я, и провела ладонью по его плечу. Его мышцы были напряжены, как струна. — А ты пока приготовь все к чаю. И помой посуду.   Он тяжело вздохнул, но в его глазах уже появилась знакомая искорка.   — Так точно, капитан! — с преувеличенной серьезностью отсалютовал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке.   Но даже этот маленький жест не смог полностью развеять внезапно нахлынувшую тень. Пока я шла за Амиром, в спину мне уперся тяжелый взгляд Стаса — будто он и правда чувствовал, что этот миг, такой хрупкий и прекрасный, уже не повторится.   Я быстро добежала до дома бабушки Клавы, взяла чемоданчик и прискакала к ним домой. Богдан, сидевший на лавке у дома, натачивал стрелы для лука, но как только увидел меня, приветственно кивнул и широко улыбнулся. Я кивнула ему в ответ и помахала рукой.  — Ты уже смастерил оружие? — удивленно спросила я и остановилась рядом.  — Да. Макс подробно рассказал мне как вырезать ложе из доски. А плечи вот — две изогнутые деревянные планки, соединенные тетивой. А это спусковой крючок — металлический штырь, который дал мне Михалыч, — с гордостью и горящим огнем в глазах рассказал Богдан. — Осталось запастись стрелами.  — Ты молодец, — с улыбкой произнесла я, похлопав его по плечу.  А сама нервно сглотнула, едва услышав имя, после одного упоминания которого сердце выпрыгивало из груди.  — Алиса! Ну, где ты там пропала? — раздался голос Амира, и его голова тут же выглянула из-за входной двери.  Я шагнула в душную комнату. Ясмин, лежа на кровати, встретила меня молчаливой улыбкой.  — Почему здесь так жарко? — спросила первым делом, раскрыв чемоданчик.  — Я не хочу, чтобы моя жена разболелась еще больше, поэтому окна строго-настрого закрыты, — серьезным тоном ответил Амир, и я громко выдохнула, едва не закатив глаза.  — Твоя жена кашляет, ей нужен свежий влажный воздух, а не душная комната без кислорода, — строго произнесла я, и живо открыла окно нараспашку. В комнату наконец вступил поток свежего воздуха. Я взяла фонендоскоп и приложила прохладную головку с мембраной к ладони, чтобы согреть. — Температура, боль в горле, слабость или ломота в теле присутствуют?  — Нет, только насморк и кашель, — ответила Ясмин, чуть прокашлявшись с мокротой.  Я вставила в наружные слуховые проходы оливы — две округлые мягкие насадки на концах дужек, приложила мембрану чуть ниже ключиц беременной и приступила к аускультации легких. Дыхание у Ясмин было везикулярным — ровным, без патологий, и по звуковой фонетике напоминало звук «ф». Я сняла фонендоскоп и повесила его на шею.  — Легкие чистые. — Ну как же? А почему она тогда так кашляет? — не унимался Амир. — Может, у тебя есть какие-нибудь сиропы, чтобы убрать его?  Я раздраженно выдохнула, досчитала до трех и развернулась к мужчине.  — Амир, кашель — это не болезнь, а симптом. В случае Ясмин, у нее в связи с беременностью иммунитет немного снизился, и она подцепила безобидный вирус. Он спровоцировал насморк, а от насморка появился кашель. Муколитики назначают для откашливания и разжижения слизи в нижних дыхательных путях — когда инфекция в легких. Например: острый бронхит, ХОБЛ, трахеит и пневмония. При ОРВИ далеко не всегда воспаляются бронхи и альвеолы. Чаще всего инфекция находится выше: в трахее, глотке и носовых пазухах. В вашем случае можно лишь облегчить симптомы, потому что кашель — реакция на раздражение верхних дыхательных путей. Пройдет насморк — пройдет и кашель. Но, так как мы находимся в деревне, я советую после приема пищи рассасывать сушеную гвоздику для горла, если найдете ее. Она обладает бактерицидным свойством. А также разводить две чайные ложки соли на литр теплой воды и с помощью шприца без иглы промывать нос для снятия отека и выраженности воспаления. И опять же, прохладный влажный воздух и обильное питье.  Амир моргнул несколько раз и кивнул. Но я отчетливо уловила в его глазах непонимание того, о чем только что распиналась.  — Вот стерильный шприц, — произнесла я, зашуршала упаковкой и передала его Ясмин. И мысленно отметила, что у меня осталось их около пяти штук. — Промывай нос солевым раствором минимум три раза в день. А особенно перед сном, чтобы… Дверь распахнулась с такой силой, что воздух ворвался в комнату ледяным порывом. Стас. Он стоял на пороге, а его фигура отбрасывала длинную тень, словно предвестник бури.  Все во мне сжалось до микроразмеров.  — Алиса, он вернулся… — сообщил запыхавшийся Стас, застыв в дверях комнаты.  Я взглянула ему в глаза, и мир вокруг внезапно замер.   Первые секунды я просто смотрела на него, не понимая. Губы чуть приоткрылись, будто пытались сформировать вопрос, но мозг отказывался осознавать его слова. Ведь только что я уверенно объясняла ребятам схему лечения, жестикулируя руками, как опытный хирург у операционного стола. Каждое мое слово звучало четко, почти безапелляционно. И вот теперь — это.   Я попыталась улыбнуться, но губы дрожали так, будто меня било током. Это была не улыбка — а гримаса, искаженная страхом, попыткой сохранить лицо. Я видела подобные перекошенные улыбки у пациентов на начальной стадии инсульта.  Сердце заколотилось так сильно, что звон в ушах заглушил голоса вокруг. Я вскочила со стула, но ноги словно вросли в пол. Шаг вперед? Бегство назад? Тело отказалось слушаться, предав меня в самый нужный момент.   Воскресенский смотрел на меня. Его серые глаза стали темными, почти черными — выражали странную смесь уверенности и тревоги. Он знал. Знал, что со мной происходило в тот момент. И в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто поддержка.   Он боялся за меня. Переживал, что я сломаюсь. Прямо здесь. Прямо сейчас.  Я шагнула вперед. Ноги не слушались — будто кто-то наполнил их свинцом, обернутым в вату. Каждый шаг отдавался болью в висках, будто кто-то вбивал гвозди прямо в череп. Стас отступил. Молча. Почему он молчал? Почему не остановил? Почему не взял за руку и не увел подальше от него? Воскресенский сжал губы. Но не отпустил — его шаги зазвучали следом, тихие и настойчивые. Как будто он был готов подхватить меня, если я вдруг рухну.   Фонендоскоп на плечах, который я благополучно забыла оставить, внезапно стал невыносимо тяжелым. Давил как висельная петля. Его металл впивался в кожу, холодный, черствый, безразличный.  Мне вдруг дико захотелось, чтобы и внутри все было так же — черство, пусто, нечувствительно. Чтобы душа покрылась ледяной коркой, как эти трубки, и больше не дрожала от каждого взгляда, каждого слова. Чтобы вместо страха — лишь безмолвная вечная тьма, излучающая холод полярной ночи.  Но внутри бушевал ураган. Где-то глубоко, под ребрами, что-то рвалось на части — когтистое, окровавленное, живое.  Губы горько подрагивали. Пальцы задрожали, цепляясь за края платья. В горле сглотнула ком — колючий, как битое стекло, а веки предательски тяжелели и теплели… Стас был сзади. Так близко. Так далеко. Почему он молчал?  Остановись, повернись, упадешь… Он осторожно коснулся моего плеча:   — Блонди, держи себя в руках.  Но было уже поздно. Лед начал таять.   Я вышла за калитку, и холодный сумеречный ветер ударил в лицо, словно оплеуха от самой судьбы: «вот и встречай своего героя». Главная улица, обычно пустынная, тогда кишела людьми — местные жители столпились в плотное кольцо, а ребята из автобуса втиснулись в толпу, перекрывая мне обзор. Их шепот висел в воздухе, липкий и тревожный, а взгляды метались от одного к другому, полные немого вопроса. Люди молчали, но их глаза впивались в меня, жгучие и ненасытные. В груди все сжалось в один тугой, болезненный комок.  Но стоило мне приблизиться — и толпа расступилась, будто воды Красного моря, и я увидела его.   Макс стоял посередине, застывший, как каменный монумент — высокий, закованный в броню из оружия и снаряжения. И в первую секунду у меня перехватило дыхание — тело вздрогнуло от знакомого трепета, от той чертовой привычки замирать при одном его взгляде. Оружие на нем, рюкзак, вся его походная броня — все это промелькнуло в сознании фоном. Потому что мое сердце сжалось не из-за него.  Из-за того, кого он держал за локоть.   Игнат. Худой, как тень. Лицо — сплошные синяки, кровь, грязь. Губа распухла, фингал заливал пол-лица синевой. Я едва не рухнула на землю — ноги вдруг стали ватными. Его руки были грубо стянуты за спиной веревкой, и он стоял, сгорбившись, будто даже дыхание давалось ему с трудом.  Изможденный, избитый, со связанными руками. Его появление ударило по мне, как обухом по голове, но... но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри, когда я смотрела на Макса.   — Лисенок… детка… — его голос был хриплым, надломленным. — Ты жива… Помоги мне…   — Заткнись, — грубо отдернул Янковский, и в его голосе прозвучала сталь.  Я не могла говорить. Горло сжалось, во рту пересохло, будто я неделю не пила. Ладони стали влажными, а в висках болезненно стучало: «Беги. Крикни. Убей его. Зачем он здесь?». — Игнат… — мой голос сорвался на полуслове. — Ты… что ты тут…   — Так это твой бывший? — Стас фыркнул и встал рядом со мной, будто выставляя щит. — Это ты его так разукрасил?   Янковский даже не удостоил его ответом. Один взгляд — ледяной, безжалостный — и Стас на секунду отступил.   — Нашел этого подснежника в лесу, — голос Макса был ровным, но в нем дрожала скрытая угроза. — Он знает, где Ярослав.   Толпа взорвалась удивленными возгласами, но для меня звуки будто приглушились. Я стояла, вжавшись в землю, не в силах пошевелиться.   Десять шагов. Между нами — десять шагов. И весь мир. Я подняла глаза и поймала его взгляд. Его лицо было изрезано свежими ранами: рассечена бровь, ссадина на подбородке, порез на виске. Костяшки пальцев — в засохшей крови. А глаза…  Пустые. Ни боли. Ни злости. Ни той искры, из-за которой я когда-то потеряла голову.  Где он был?  Я думала, мы больше не увидимся. А теперь он был здесь — и каждый взгляд на него рвал душу на части.   — Займитесь им, — Янковский бросил приказ, как нож в стену. — Привяжите в сарае. Чтобы не сбежал.   Стас и Дмитрий схватили Игната, и он даже не сопротивлялся — просто бросил на меня последний взгляд. Молящий. Предательский. Невыносимый.  Толпа начала расходиться, но я не могла сдвинуться с места. Мы остались вдвоем. Десять шагов. Тишина. И между нами — вселенная несказанного.   Я так соскучилась... А он? Он просто ушел. Бросил. Даже не оглянулся. Я сжала кулаки, почувствовав, как ногти вонзились в ладони. Нет. Я не брошусь к нему. Не дам ему увидеть, как дрожали мои пальцы, как предательски участился пульс при одном только его виде.  Я хотела закричать. Хотела броситься к нему, схватить за плечи, трясти, спрашивать: «где ты был? Почему ты пришел? Почему молчишь?». Но вместо этого я стояла. Молча.  Неподвижно. Как и он. Это невыносимое молчание рвало меня на части.   Он смотрел на меня так странно… Подобным взглядом режут плоть и обрывают судьбы. Его зеленые глаза были пусты. Ни тени тепла, ни намека на ту нежность, что была там... тогда...  Он вообще помнил? Или за две недели все забылось? Я ждала.  Ждала, что он скажет хоть что-то.  Спросит, как я. Скажет, что скучал. Даст мне хоть какой-то повод не ненавидеть его за эти две недели...  Но он молчал. И от этого внутри все горело.   Его зеленые глаза. Как море перед штормом — темные, глубокие, непроницаемые. В них не было ни капли тепла, лишь усталая, выжженная пустота. Он смотрел на меня, не моргая, будто боялся, что, если хоть на секунду опустит веки — я исчезну.  Или, может, наоборот — надеялся на это.  Его взгляд был тяжелым, как груз свинца на моей груди. Я чувствовала его на себе — физически, до мурашек. Каждый нерв в моем теле трепетал под этим немигающим, иссушающим вниманием.   Что он видел? Разбитую девчонку, которая дрожала при его виде? В уголке его глаза подрагивала едва заметная жилка — единственный признак того, что он не был статуей. Но даже это не смягчало взгляд.  Он прожигал меня.  Молча. Без слов. Без объяснений. Я знала эти глаза. Помнила, как они вспыхивали смехом в солнечных бликах, как темнели в полумраке, прижатые к моей коже...  Теперь в них не было ничего.  Только усталость.  Только холодное — «Я вернулся ненадолго. И мне нет до тебя дела». И самое страшное? Я не могла отвести взгляд.   Он стоял, как призрак войны, впитавший в себя всю грязь и боль тех недель.  Футболка никелевого цвета, когда-то бывшая серо-стального оттенка, теперь походила на холст безумного художника — пропитанная потом, она темнела на груди и спине, сливаясь с разводами пыли и чем-то бурым, отдававшим ржавчиной. Ткань липла к телу, обрисовывая каждый рельеф напряженных мышц, каждый шрам, знакомый мне до боли.   На бицепсах и локтях зияли свежие царапины — неглубокие, но многочисленные, будто он продирался сквозь колючие заросли. На левом плече темнело пятно — или грязь, или запекшаяся кровь, растертая по коже в спешке.   Его камуфляжные штаны, которые я прежде не видела, перекочевавшие сюда прямиком из какого-то ада, были покрыты слоем дорожной пыли. Колени протерты до дыр, карманы неестественно оттопырены — набиты чем-то тяжелым. Ремень с пряжкой, туго затянутый на талии, будто врезался в плоть, подчеркивая его исхудавшую, но все еще мощную фигуру.   Но больше всего выдавали его ботинки, которые выглядели так, будто пережили афганскую войну. Прежде я не видела их на нем. Грубая кожа, потрескавшаяся от времени и непогоды, шнуровка, перетянутая до предела, подошвы, испачканные в глине и чем-то темным, липким... Они стояли на земле с таким видом, будто вросли в нее, будто готовы были в любой момент рвануть с места, таща за собой своего хозяина в новую бездну.   И на фоне всего этого — его руки. Широкие, с перебитыми костяшками, с жилами, напряженными до дрожи. Они висели вдоль тела, слегка согнутые в локтях, будто даже сейчас, в эту секунду относительного покоя, он был готов схватиться за оружие.   Он пах войной. Потом, порохом, кровью и землей. И этим запахом теперь пропиталось все вокруг, въелось в кожу, в одежду, в каждый его вздох.  Я смотрела на него и понимала — передо мной уже не тот человек, что уходил две недели назад. Это был кто-то другой. Мы замерли в том немом поединке — он, израненный и холодный; я, сжавшаяся от обиды и тоски.   Десять шагов.   И ни один из нас не сделал их навстречу.