Глава 33

Тонкий ледяной ветер рвал подол ее платья, обнажая хрупкие колени — слишком острые, слишком бледные. Я не сразу понял, что было не так, пока не всмотрелся. Она похудела.  Не просто чуть-чуть — будто две недели не ела, не спала, горела изнутри. Платье, когда-то сидевшее на ней идеально, теперь болталось, как на вешалке. Воротник обнажал хрупкие ключицы, выпирающие, как крылья сломанной птицы. Я помнил ее тело — каждую родинку, каждый изгиб ребра. Теперь же кожа натянулась над костями так, что сердце мое заскрипело, как ржавая пружина. Что они с ней сделали?  Или это я?   Ее взгляд — раненый, растерянный, но при этом стальной — прожигал меня насквозь, оставляя на душе кровавые ожоги. В этих ангельских, светло-голубых глазах, которые я когда-то сравнивал с утренним небом, вспыхнула молния ярости, а за ней — тень такого разочарования, что от боли мне захотелось рухнуть на колени. Алиса выбежала так стремительно, что фонендоскоп, болтающийся у нее на плече, ударил ее по ключице, оставив красную полосу. Она даже не сняла его — значит, бросила все: пациентов, обязанности, здравый смысл. Услышала, что я вернулся, и рванула сюда, как в пропасть. Она таяла, как свеча под пламенем злости.   Меня охватило дикое, животное желание — схватить ее, прижать к себе, вдохнуть знакомый аромат кокосовой стружки, утопленной в молоке, не отпускать, заставить понять. Но ее взгляд… Он был как нож, воткнутый меж ребер. Казалось, еще секунда — и она сорвет с шеи этот дурацкий фонендоскоп и изобьет меня им до полусмерти. А потом я разглядел ее полностью. Легкое голубое платье, рюши, колени, которые когда-то дрожали от моих прикосновений… Все то же. Только отныне в ее глазах не было ни капли тепла. Короткие светлые пряди, обычно такие аккуратные, теперь были взъерошены, будто она металась в отчаянии. Одна непокорная прядь упала на слегка вздернутый кончик носа, и мне дико захотелось коснуться ее, провести пальцем по знакомой линии щеки… Но я стиснул челюсти до хруста. Любое мое движение — и она рассыпится, как хрустальный сосуд, который я уже разбил однажды. Я не должен был возвращаться. Но и оставаться не мог. Сердце сжалось в ком и гнало кровь так бешено, что я едва сдерживался, чтобы не стиснуть ее в объятиях до хруста костей. Я хотел сделать шаг вперед, правая рука задрожала от изнеможения потянуться к ней, как вдруг… — Блонди, — голос Стаса прозвучал, как выстрел. Она не обернулась сразу — замерла, будто не веря, что я был реальностью, а не кошмаром. А потом его пальцы осторожно легли на ее плечо — оголенное, теплое, когда-то мое. Он смотрел на нее слишком обеспокоенно, слишком тепло. Я уже представил, как они сблизились за эти две недели, и что-то внутри меня рванулось с цепи.  Алиса вскинула на него взгляд — не гневный, нет. Пустой. А я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и развернулся. Сумка с оружием ощутимо потяжелела. В сарае ждал Игнат. И я был рад этому. Хотелось кого-нибудь убить. — Где ты подобрал такой экземпляр? — усмехнулся Дмитрий, с силой затягивая петлю на запястье пленника. Металл крюка звякнул, будто отвечая на невысказанную угрозу.   — Не поверишь, случайно, — бросил я и швырнув сумку на пол. Пыль поднялась мутным облаком. — Химера привезли его на нейтралку, чтобы помог искать Алису с ребенком. — Это те мафиози, что ли? — Дима встал во весь рост, отряхивая ладони. В его движении была театральная небрежность, словно он уже предвкушал, что будет дальше.   Я хрипло хмыкнул и чиркнул зажигалкой. Пламя осветило на секунду мои пыльные пальцы — они слегка дрожали. С некоторых пор снова начал курить.   — Да какие они мафиози… — выдохнул, затягиваясь так, что зажгло легкие. — Кучка бандитов из девяностых, которые кожанки на пиджаки променяли.   Тишина. Только прерывистое хрипение Игната нарушало тягучее молчание. Он корчился, слюна и кровь капали на грязный пол. На секунду мне показалось — может, я перегнул? Но тут же вспомнил, что этот ублюдок заслуживал все, что с ним происходило.  — Не хочешь объяснить, какого хера происходит? — дверь сарая с треском распахнулась, и в проеме возник Стас. Его голос был как лезвие по стеклу. — Ты сначала исчезаешь, как ниндзя, а потом возвращаешься со стволом и с бывшим Алисы?!  Я медленно выдохнул дым, пряча левую руку в карман. Там лежал нож — холодный, знакомый.   — Не переживай, я ненадолго, — улыбнулся нарочито спокойно. — Ты же это хочешь услышать.  Воскресенский взглянул на меня как Ленин на буржуазию, будто я был последней грязью на его ботинке. Воздух между нами наэлектризовало. Он плевать хотел на меня, на Игната, на весь этот сарай. Его интересовала только Алиса.   — Я хочу услышать правду, — его слова упали, как камень. В тусклом свете лампы я видел, как сжались его кулаки. — Ты не можешь просто уходить и врываться, когда тебе вздумается.   Я усмехнулся, выпуская дым ему в лицо.   — Что я еще не могу? — голос стал тише, но жестче. — Этот ублюдок знает, где Ярослав. Я приволок его, чтобы помочь Алисе. Точка.   Каждый раз, когда в воздухе звучало ее имя, у меня перехватывало дыхание.  Стас резко шагнул вперед. Теперь между нами было меньше метра. Его дыхание было учащенным, ноздри дрожали.   — Держись от нее подальше. Понял? — прошипел он. Я стиснул зубы, улыбка превратилась в оскал. Рука в кармане сжала рукоять. Очень хотелось ткнуть ему сигаретой в глаз. Но лишь кивнул, изображая покорность.  — Понял.   Он еще секунду сверлил меня взглядом, потом с отвращением глянул на Игната и вышел, хлопнув дверью.   Пленник вдруг хрипло рассмеялся — или закашлялся.   — Она и здесь уже кого-то подцепила… Ну и шлю…   — На рассвете поведешь нас к ребенку, — я угрожающе наклонился и впился в него взглядом. — Дим, тащи инструменты. Будем выбивать правду.   Дмитрий молча вышел, а Игнат метнул на меня взгляд загнанного зверя и дернулся, тряся цепью. Но я знал — он заговорит. Очень скоро.  

***

Грубое полотенце впивалось в разбитые костяшки, сдирая запекшуюся кровь. Я стиснул зубы — боль была острой, почти приятной. Волосы, взъерошенные и тяжелые от воды, падали на лоб. В бане привел в порядок бороду — слишком долго не следил за ней. Слишком долго был в движении, в беге, в драках.   Василиса, тихая и навязчиво заботливая, забрала мою одежду в стирку. Пришлось натянуть чужое — футболку Алмаза, штаны, пахнущие чужим. Но хоть смыл с себя две недели грязи и крови. Хоть на минуту почувствовал себя не зверем, а человеком.  Но это ненадолго.   Начальство не просто не погладит по головке — они сломают мне хребет, когда узнают, что я влез в дела Химеры, сблизился с местными и с ребятами из автобуса. Что ввязался в чужую войну.   Но бросить Алису? Не мог. Теперь-то я знал, зачем Химере понадобился Ярослав.  Не мог. Не имел права.   — Тебя ждут на ужин… — Голосок тонкий, как первый солнечный луч после долгой зимы.   Я резко обернулся. Василиса стояла в дверном проеме, застенчиво придерживая косяк. Рассыпчатые веснушки, теплые, как рассвет, золотились на ее щеках. Глаза — янтарные, глубокие, слишком добрые для этого ада.   — Вещи развесила… К утру высохнут, — добавила она, и в ее улыбке было что-то такое хрупкое, что у меня сжались кулаки.   Я кивнул, резко, почти грубо. Надел футболку и почувствовал, как ткань натянулась на шрамы.  — Не уверен, что они вообще хотят меня видеть.   Она сделала шаг вперед. В ее взгляде — детская надежда, теплая и наивная.   — Не знаю насчет всех… но я рада, что ты здесь.   Голос тихий, как шелест листьев, но резанул острее ножа.   — Как только найдем Ярослава — я уйду, — признался, но голос мой прозвучал холоднее, чем ожидалось.  Она замерла. Ресницы дрогнули, будто от ветра, которого не было.   — Но… куда? Границы же закрыты… — Губы ее слегка дрожали.   Я шагнул к двери, схватил ручку. Металл ледяной, как мой голос.   — Это не твоя забота.   Она вдруг прикоснулась к моей руке. Легко, как перышко. Я вздрогнул, словно от удара током.  — Не уходи… Пожалуйста… — Ее шепот был слезливый, предательски мягкий.   Ее пальцы сжали мой локоть. Слишком тепло. Слишком близко.  — Василиса… — Я огрызнулся, но она вдруг прижалась ко мне, обхватила за спину и утонула лицом в груди.   Я застыл. Руки повисли в пустоте.  Она не Алиса.  Не та, чьих губ я едва не коснулся тогда, в коридоре ее дома. Я не мог сказать Васе, что ее прикосновения мне были неприятны, но и делать вид, что ничего не понимаю тоже не мог. Я крепко стиснул зубы, глядя на преданный взгляд Василисы.  — Это из-за Алисы, да? — Голосок дрогнул, в нем зазвенела боль.   Я резко отстранился, взгляд — ледяная сталь.   — Нет. Но то, что ты хочешь… я не дам. Прости.   Она отпрянула, глаза — два озера слез. Мельком вытерла ладонью щеку — быстро, словно стыдясь.   — Иди первая, — бросил я, отвернувшись.  Не хочу, чтобы Алиса увидела нас вместе.   Дверь захлопнулась. Я стиснул зубы, сжал кулаки, вдохнул так, будто в легких — стекло.  Чувствовал себя последней мразью. Руки по инерции потянулись к карманам. Сигареты… Черт, они в бане.   Я вышел в ночь, когда сверчки уже выжгли голосами тишину, а комары вились в липком мареве фонарей. Деревня спала — только длинный стол, залитый желтым светом, и знакомые лица, к которым я привык и отвык одновременно. Василиса заметила меня первая — вскочила, как обожженная, и исчезла в темноте, будто беглая тень. Алиса молча проводила ее вопросительным взглядом, но даже не подняла глаз в мою сторону. Сидела, сгорбившись над пустой тарелкой, будто над могилой. Скулы свело от ее удручающего вида — когда она в последний раз ела?   Места осталось два: рядом с ней или рядом со Стасом. Выбор между ножом и ядом. Я сел к Алисе. Она вздрогнула, воздух вокруг нас застыл, как перед выстрелом. Ее пальцы — тонкие, бледные — ерзали по столу, сжимая что-то в кулаке.   Я не разглядел. А зря.   — Ну, рассказывай, сынок, откуда у тебя столько стволов? — Михалыч ковырял вилкой в тарелке, но глаза не опускал.   — Одолжил у плохих парней. — Улыбнулся оскалом. — Завтра идем за Ярославом. Потом — ухожу.  — Куда? — Стас бросил нож на тарелку. Звякнуло. Он развалился на стуле в центре стола, как паук в центре паутины. — В лес опять? Как ты выжил там один?  Тихий стук. Алиса уронила ложку.   — В армии научили, — бросил я, глядя ему прямо в зрачок.   — Ага, — Стас фыркнул и встал. — И в лесу ориентироваться, и автобус водить… Прямо Джеймс Бонд.   Воскресенский направился в сторону дома, что-то бормоча под нос. Я знал, что он ничего не мог мне предъявить напрямую. Потому что боялся. Потому что знал, что ему придется ответить за свои слова. Он ушел, но угроза осталась висеть в воздухе. Алиса не двинулась.  Признаться честно, я был уверен, что она тут же подорвется вслед за ним.  Михалыч, Дима и док поддержали разговор по поводу армии, и постепенно сменили тему. На протяжении всего разговора Алиса не проронила ни слова, но я будто чувствовал, как она дрожала. В какой-то момент, когда за столом осталось несколько человек, Михалыч встал, захватил с собой тарелки и сказал, глядя на нас: — Ну, мы это… пойдем, наверное… Ребята понимающе удалились из-за стола, прихватив стаканы, столовые приборы и тарелки. Остались только мы да тишина, натянутая как струна.   Я не решался коснуться ее руки на столе. Придвинул руку — на пару сантиметров. Вызов. Провокация. Ее пальцы дрогнули. Ближе. Алиса замерла, ее опустошенный взгляд гипнотизировал пустой стол, а я боролся с учащенным сердцебиением. Вдохнул воздух и уловил, как ветер донес ее запах. Ее аромат — это гипноз. Сначала — кокосовая стружка, утопленная в теплом молоке: нежная, почти съедобная, но не слащавая. Она обволакивала, как шепот в полутьме, заставляла наклоняться ближе, ловить ее след. А потом — жасмин. Не тот, что кричит из дешевых духов, а тот, что раскрывается ночью: цветочный, но с тенью, как обещание чего-то запретного. Он не просто пахнет — он звучит, как ода женственности, в которой есть и невинность, и что-то глубоко сексуальное. И когда кажется, что вот она, эта сладость, — аромат перетекает в ваниль. Теплую, смолистую, почти кожаную. Она смешивается с мускусом — животным, человеческим — и горьковатым какао. Это был не просто запах. Это — ее территория. И вдохнув ее раз, уже невозможно оторваться.  Мне показалось, что от напряжения между нами она вот-вот взорвется. Или убежит. Но в тот момент, когда я сам готов был сорваться с места, слева раздался ее голос — тихий, хриплый, натянутый, как струна перед разрывом.   — Так и будешь молчать?   Я нервно сглотнул, но ком в горле не исчез. Хотел выложить все. Выкрикнуть. Заткнуть этот голос в голове, который твердил: «Нельзя». Но вместо этого лишь стиснул зубы.   — Мне нечего тебе сказать, — выдавил я, сжимая кулаки, чтобы не сорваться.  — Рассказать мне ничего не хочешь? — ее голос прозвучал как лезвие, скользящее по коже. В нем была не просто укоризненность — угроза. Она знала. Или догадывалась.  Она резко повернулась ко мне, и я невольно встретил ее взгляд. Ее волосы, тяжелые и светлые, взметнулись от порыва ветра, будто сама буря в ней рвалась наружу. А глаза… Глаза горели. Не слезами — ядом. Синим, ледяным, как пламя в глубине льда.   — Я жду, — прошипела она.   Ее губы дрожали — не от слез, от ярости. Пальцы сжались в белые узлы. Она не просто злилась — она ненавидела. Ненавидела эту игру, мое молчание, меня. А знал ли я ее вообще?   Знала ли она меня? Вряд ли. Но сейчас она будто видела насквозь.   Я молчал. Как предатель. Как трус.   — Ты говорила с Игнатом? — наконец сорвалось у меня, голос хриплый, будто я только что бежал. Этот ублюдок. Если он хоть слово…   Алиса резко фыркнула, будто плюнула мне в лицо без слов. Отвернулась, дернула плечом, поправила прядь. Но в том движении была такая презрительная ярость, что мне стало физически больно. Она давила на меня почти физически. Каждый ее вздох, каждый взгляд впивался в кожу, как когти. Я не знал, что ответить. Не хотел лгать. Не мог молчать. Но с другой стороны… Я уже знал, что помогу ей найти Ярослава. А потом — мы больше не увидимся.   Был ли смысл в этой войне?  — Алиса…  Она резко подняла голову, и в ее глазах промелькнуло что-то опасное — будто она уже слышала эти слова раньше. И знала, чем они закончатся.   — «Алиса»? — ее циничный неуместный смех прозвучал как стекло под ботинком. — Ты вообще слышишь себя? Ты либо трусливо молчишь, либо корчишь из себя благодетеля. А я уже устала гадать, что в тебе правда, а что — очередная ложь.  Мои пальцы непроизвольно сжались. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть, заставить понять. Но я лишь стиснул зубы.  — Ты права, — выдохнул я. — Я не заслуживаю твоего доверия. Но если ты хочешь найти Ярослава — давай просто сделаем это.   Она замерла. Будто я бросил ей вызов.   — «Просто сделаем это»? — ее голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты серьезно думаешь, что после всего…   Ветер рванул, между нами, и ее волосы закрыли лицо, как занавес.   Минута напряженного молчания.  Ее глаза горели — неуверенность и ярость сплелись воедино, как две змеи в смертельной схватке. Потом, медленно, слишком медленно, она поднялась из-за стола. Каждое движение было продуманным, как удар перед отступлением.  Алиса оглянулась на меня — взгляд, будто нож в ребра. И вдруг резким движением швырнула что-то на стол. Металл звякнул о дерево.  Едва взглянув на то, что она все это время удерживала в ладони, я напрягся, дыхание застряло в горле. Мой жетон. Он лежал между нами, как обвинение. Сторона с персональным идентификационным кодом — вверх.   Она знала.   — Полагаю, это твое? — ее голос звучал холодно, как сталь. Подбородок был вздернут, взгляд брошен сверху вниз — словно я уже был для нее пустым местом.   И, прежде чем я сумел что-то вымолвить, она развернулась и ушла. Шаги четкие, без колебаний. А я сидел, сжимая жетон в ладони, пока гравировка кода не впилась в кожу.