Глава 37

Макс медленно поднял руки, его глаза метались, оценивая позиции врагов. Я почувствовала, как Богдан напрягся справа от меня, его пальцы сжали арбалет так, что костяшки побелели. А Стас молча опустил на землю оружие и поднял руки вслед за Янковским.   — Гоголь, у тебя совсем крыша поехала, — раздался голос из толпы. Высокий мужчина с шрамом через глаз вышел вперед. — Тебя же должны были ликвидировать по протоколу. Вадик рассмеялся, этот звук походил на лай больной собаки: — А кто тогда вам будет бабки платить, а? — он кашлянул, смачно выплюнув сгусток крови. — Через полчаса всех ко мне на ковер.  — Хватай ее, — приказал один из них, кивнув на меня.  — Чего хватай? Ты че трусы на рынке крадешь? — возмутился Стас. — Руки убери! Но Воскресенскому тут же скрутили руки за спиной, а меня болезненно толкнули стволом в спину. Маргарита внезапно зашептала что-то за моей спиной, но крупный мужчина тут же ударил ее прикладом в живот. Ведьма согнулась пополам без звука. — Никаких фокусов, — проворчал шрамированный.  — И полегче с ней. Она мне еще пригодится, — грозно предупредил Гоголь, обернувшись на ведьму.  — Понял.  Членов группировки было вдвое больше, а то и втрое… Когда нас стали обыскивать, я почувствовала, как холодный металл жетона Макса жег кожу под одеждой. Его кольцо тихо звякнуло, будто подавая сигнал. Держись, Алиса. Мысли пронеслись в голове, ловя последний взгляд Макса — в нем горела холодная решимость. Мужчинам силой заломили и связали руки, а женщинам связали запястья впереди. Затем грубо толкнули вперед, к едва заметной тропинке, ведущей вглубь леса. Туда, где ждал лагерь. Туда, где, возможно, был Ярик. И туда, откуда, как я теперь понимала, нам предстояло выбираться через кровь и боль.  Лагерь представлял собой временную, но хорошо организованную стоянку. В центре располагалась зона костра, окруженная потертыми складными стульями, которые обычно берут на рыбалку. Чуть в стороне стояла походная кухня с дымящимся котлом, откуда доносился запах тушенки с гречкой. Самое неожиданное — аккуратная палатка с красным крестом, где, судя по разложенным на столике медицинским инструментам, действительно находился врач.  Но нигде не было ни намека на присутствие ребенка и пожилой женщины. — Где Ярослав? — мой голос прозвучал хрипло, когда я исподлобья взглянула на Вадика. Гоголь закатил глаза и разразился театральным смехом, от которого по его подбородку потекла струйка крови: — А ты думала, я буду вам подчиняться? Твой сынок, а точнее вовсе не твой, смею напомнить, уже на въезде в Белозерье. Так что вы, дорогие мои гости, проделали этот путь... просто так. Клянусь, я услышала звук падающего сердца. Словно кто-то выдернул пробку — и все внутри вытекло за секунду.  Сердце — сначала сжалось в комок, потом рухнуло куда-то вниз, пробивая живот, продавливая ноги, оставляя за собой лишь ледяную пустоту. Пальцы сами сжались в кулак — ногти впились в ладони, но боли не было. Было ничего.   — Его... нет? — мой голос прозвучал слишком тихо, слишком хрупко, будто не мой вовсе.   Вадик ухмыльнулся — этот взгляд, этот проклятый взгляд, полный грязного торжества, въелся в кожу, как кислота.   — Ого, какая жалость... — Где он? — вопрос вырвался хрипом.   Вадик пожал плечами, наслаждаясь моментом.   — Может, съели. Может, продали… В его голосе звучала такая ядовитая радость, что у меня внутри все похолодело. Но во мне было тихо. Слишком тихо. Как в могиле.   Мы переглянулись с остальными — у всех в глазах читалась одна и та же мысль. Наши руки были связаны, вокруг стояли вооруженные люди, а единственная цель этого кошмарного путешествия оказалась недостижимой. Вадик, ковыляя, направился к палатке с красным крестом, где его встретил врач — молодой мужчина в грязном халате с усталыми глазами. Макс стоял неподвижно, но я видела, как напряглись его скулы. Стас глухо выругался, Анжелика прикрыла глаза, будто молясь, а Амир едва заметно шептал очередную суру из Корана. Богдан выглядел безучастным, после смерти его отца он будто переменился. Дмитрий искоса оглядывал лагерь и вооруженных людей. Даже невозмутимая Маргарита выглядела потрясенной и растерянной. Нас грубо усадили на землю у потрескивающего костра, связанные руки причиняли ноющую боль. Мы принялись молча наблюдать, как члены группировки у нас на глазах начали есть гречку, а из казана доносился аппетитный запах тушеной говядины.  — Это не конец, — вдруг уверенно произнесла Маргарита, повернув ко мне бледное лицо. — Помню, — перебила я, не дав ей закончить. В памяти всплыли ее слова о «мужчине с погонами», который поможет спасти Ярика. Теперь мы знали, кто это, но цена спасения оставалась загадкой. — Ин ша Аллах, — прошептал Амир, кивнув ведьме. — Амин. Да будет так. — Что делать будем? — раздраженно спросил Стас, щурясь от полуденного солнца. — Так и будем смотреть, как они жрут? — А что предлагаешь? Бунт устроить, чтобы нас тут же расстреляли? — парировал Дмитрий, внимательно изучая расположение лагеря. — Ждем, — коротко бросил Макс. Его холодный взгляд скользнул по группе вооруженных людей, с аппетитом уплетавших гречку с тушенкой из общего котла. Анжелика нервно опустила взгляд. — Да они нас прямо пожирают взглядами... Как будто на десерт оставили. Я подняла голову и сразу встретилась с десятком похотливых взглядов. Потные, небритые морды, жадные глаза, блуждающие по нашим телам... Я почувствовала себя загнанным ягненком среди волков. Желудок сжался от омерзения, и я резко отвернулась. — Астагфируллах... — пробормотал Амир, стыдливо отводя взгляд. — Да накажет их Аллах... — Мы не позволим, — спокойно, но твердо заявил Макс. В его голосе звучала такая стальная уверенность, что остальные мужчины молча кивнули в знак согласия. — Ярика здесь нет. Значит, наша главная задача сейчас — вывести женщин в безопасное место. Я легонько толкнула плечом Богдана, сидевшего рядом. — Ты как? Парень растерянно покачал головой. — Руки чешутся прибить этого урода. Мой лук сломали, назвав игрушкой... — Не парься, — попыталась шутливо утешить, снова толкая его. — Эта игрушка смогла устроить Вадику грандиозную потерю крови. Думаю, он еще долго будет вспоминать твои стрелы. Вряд ли в него когда-либо стреляли ими. Вадик подошел к нам, расставив руки в театральном жесте, его бледное лицо искажала натянутая улыбка.  — Господа, а че ебальники у всех грустные? Сегодня прекрасный день!  Я молча уставилась на него исподлобья, поджав губы. Ребята тоже промолчали — лишь Богдан глухо заскрипел зубами.  Вадика заметно подлатали: вместо окровавленной разорванной футболки на предплечье и груди красовались свежие бинты, а локтевые ямки на изгибах рук были беспощадно обколоты. Вероятно, доктор не смог с первого раза попасть в вену, чтобы ввести несколько кубиков обезболивающего и кровоостанавливающего. Как показывает практика, далеко не все врачи могут с первого раза ставить уколы внутривенно или брать кровь. Для этого они зовут медсестер, акушерок и фельдшеров.  Гоголь с преувеличенной галантностью протянул мне тарелку с дымящейся гречкой и тушенкой.  — Подкрепись, героиня.  Я отвернулась:  — Поем только если накормишь всех. Его брови игриво поползли вверх: — О, принципиальность! Это я уважаю, — он присел передо мной на корточки, и от него пахло кровью и тяжелыми сигаретами. — Можешь заработать еду для всех.  Я напряглась, почувствовав, как за спиной Макс и Стас буквально излучали напряжение и ярость.  — Это не то, о чем ты подумала. И о чем подумали твои любовники, — усмехнулся Вадик, и за его спиной раздался похабный хохот его подручных. Он кивнул на палатку с красным крестом. — Наш Айболит не справляется. Поможешь — все ваши получат ужин.  Я встретилась взглядом с Максом — его зеленые глаза горели предостережением. Стас едва заметно покачал головой. Но в палатке могли быть медикаменты. Инструменты. Шанс.  Взглянула на Вадика. Его черные глаза были пугающе тягучими, темными, почти бездонными, как смоль в полночь. В них терялись зрачки, растворяясь в густой темно-карей глубине, не оставляя границ между взглядом и бездной. Он щурился, по-хищному, будто прицеливался — не к действию, к решению. В этом прищуре было нечто опасное, напряженное, как натянутая тетива: неугомонная, внутренняя угроза. Даже когда лицо его оставалось серьезным, без тени улыбки, у глаз лежали тонкие морщинки — гусиные лапки, отпечатки прожитых лет, острых разговоров и слишком многих пристальных взглядов.  — Ладно, — тихо сказала я, поднимаясь.  За спиной у Вадика его люди переглянулись, кто-то цокнул языком.  — Вот и договорились, — протянул Гоголь, делая широкий жест к палатке. — Прошу в мой скромный лазарет.  Я пошла, почувствовав на спине тяжелые взгляды и своих, и чужих. Этот шаг мог быть ошибкой. Или единственным шансом. Макс резко дернулся, но охранники сразу наставили на него стволы, и сердце мое забилось в бешеном ритме.  — Не волнуйся, майор, — бросил через плечо Вадик. — Ты знаешь, я джентльмен.  Его хриплый смех провожал меня до самого входа в палатку. Я вошла первой — тяжелый полог хлопнул за моей спиной, пропуская внутрь Вадика. Воздух внутри был плотный, пропитанный лекарствами, потом и чем-то еще — тонким, неуловимым запахом страха, который витал здесь, наверное, с самого начала войны. Передо мной стояли три пустые раскладушки, аккуратно заправленные серыми одеялами. Все выглядело слишком спокойно, слишком тихо — как затишье перед бурей или немая сцена перед казнью.  Худощавый и высокий мужчина, что стоял у стола, сразу поднял на меня взгляд. Ему было около тридцати, может, чуть больше. На нем болтался белый халат, когда-то, должно быть, ослепительно чистый, но теперь скомканный и в пятнах засохшей крови. Халат висел на нем как чужая кожа. Его глаза — холодные, выцветшие, странного голубого оттенка — впились в меня с такой прямотой, будто он уже поставил мне диагноз. Быстро, почти нервно он стянул медицинскую маску с подбородка, показывая бледные губы и тонкий, чуть впряженный рот. Черные как смоль волосы упали ему на лоб, и он тут же поправил их движением, которое, кажется, делал уже тысячу раз. Вадик не произнес ни слова. Он прошел мимо меня, как тень — плавно, точно, не издавая ни единого звука. Его рука протянулась к столу врача, и тот, едва заметно напрягшись, чуть подался назад. Но Вадик лишь взял ножницы — тяжелые, туповатые, с ручками, затертыми до серого блеска. Я не успела ничего спросить — он развернул меня к себе резким, но точным движением. Его пальцы вонзились в плечи, словно струбцины, и я инстинктивно затаила дыхание. Стальной блеск ножниц мелькнул у запястий, и спустя секунду я услышала характерный щелчок: пластмассовые стяжки, сжимавшие мои руки, лопнули одна за другой. Облегчение было почти физическим — пальцы заныли, как будто вернулась кровь, вернулось чувство себя. Я пошевелила руками, растирая запястья, на которых остались красные вдавленные следы. Но расслабиться не получалось. Воздух в палатке оставался натянутым, как старое полотнище, греющееся под солнцем. Молчание между нами висело острое, тревожное. Доктор смотрел на нас с холодным недоумением. Вадик же не смотрел ни на него, ни на меня. Он небрежно бросил ножницы обратно на металлический стол — и только тогда я заметила, как сильно побелели его пальцы от напряжения. — Привел тебе ассистента, Айболит, — негромко произнес Гоголь, кивнув на меня. — Теперь-то ты проведешь операцию? Доктор молча перевел недоуменный взгляд на меня, мельком оглянув с ног до головы. Наверняка, видок после болота, крови Киры и Вадика у меня был не самый опрятный. — Подождите, я… Я фельдшер, а не операционная… — проскрипела, обомлев от слов мафиози.  — Хочешь, чтобы твои люди с голоду подохли? — бесцеремонно перебил Вадик, слегка толкнув меня в плечо. — Решать тебе, Лисенок… — Нет, — тут же выпалила на выдохе.  — Вот и договорились, — он похлопал меня по плечу, слегка надавливая, а после скрылся за тяжелым пологом палатки.  Одна из раскладушек, казавшаяся с порога пустой, на самом деле была занята. Я заметила это только сейчас. На сером одеяле проступал неестественный изгиб тела, а из-под него доносилось глухое, тягучее постанывание, будто человек стонал даже во сне. Парень лежал, укрытый до груди, лицо его было белее простыни, почти прозрачное, с тонкими синеватыми прожилками у висков. На лбу выступил липкий, нездоровый пот, отчего кожа казалась влажной и больной. Глаза его были полузакрыты, он метался едва заметно, словно что-то гнало его даже в бессознательном состоянии. С каждым вздохом из его горла вырывался тихий хрип, неравномерный, с надрывом, как будто каждый вдох давался с усилием. Уголки губ были чуть приоткрыты, и губы — потрескавшиеся, пересохшие — дрожали в безмолвном мольбе. Доктор быстрым шагом подошел к парню и рывком откинул одеяло. На внутренней стороне пододеяльника отпечаталась темная лужа крови. Ранение в брюшную полость было серьезным. Весь живот был туго обмотан бинтами, насквозь пропитанными тяжелой, почти черной кровью. — Больше медлить нельзя, — отрезал врач, направляясь к столу. Он быстро натянул маску и начал надевать перчатки. Я молча надела второй халат, висевший у входа на крючке, обработала руки, натянула перчатки и маску. Все это делала машинально — тело действовало по инерции, а внутри разрасталось ощущение раздвоенности. Помогла бы я этому человеку, если бы Вадик не шантажировал меня? Конечно же нет. Доктор бросил на тумбу поднос со стерильными инструментами и, не теряя ни секунды, пододвинул ее к пациенту. — Я не хочу помогать убийце, — тихо, но твердо сказала я, согнув стерильные руки в синих перчатках. Доктор замер на долю секунды и посмотрел на меня с холодной яростью. — Если он умрет, нас с тобой сотрут в порошок. Так понятно? — произнес он, не повышая голоса, но в его тоне звенела угроза. Он попытался ввести пациенту обезболивающее внутривенно, но безуспешно — рука дрожала, вены были спавшимися. Не с первого, не с пятого раза он не попал. Я вспомнила синяки на локтевых ямках Вадика — и взяла шприц. Без лишних слов ввела пять кубиков обезболивающего. Доктор молча кивнул и принялся разрезать бинты на животе парня. Тот тут же застонал громче — надрывно, судорожно. — Когда его ранили? — спросила я, помогая освободить рану от бинта. — Вчера, — коротко бросил врач, швыряя окровавленный бинт на пол. — Вадик обо всех так заботится? Или этот какой-то особенный? — поинтересовалась я, подавая хирургический пинцет. — Это его брат, — быстро сказал он, сосредоточившись на ранении. Я невольно подняла брови. Не думала, что я такого чудовища, как Вадик были родственники. Молча взглянула на рану — серьезное пулевое ранение в паре сантиметров от печени. Края уже начали гноиться. — Курс антибиотиков уже начал?  Доктор ничего не ответил — проигнорировал вопрос, будто он был неуместным. Он методично вынимал из раны осколки, добираясь до самой пули. Парню становилось все хуже. Я поднесла руку к его шее, нащупала пульс, коснулась лба. Глаза у него закатывались, кожа становилась липкой. — У него травматический шок. Пульс под сто сорок. Нужно отложить операцию, — предупредила я. — Всего лишь шок средней тяжести, — отрезал он и продолжил работу. — Ты его сейчас убьешь! — укоризненно воскликнула я и тут же прикусила губу — Вадик мог услышать. Доктор поднял на меня ледяной взгляд. — Ты хочешь, чтобы нас убили? Закрой рот и делай, как я говорю. Я в панике принялась рыться по ящикам, ища тонометр. Знания Сергея Александровича сейчас бы не помешали. — Что ты делаешь?! — зло процедил хирург. — Где тонометр? — Твою мать… — тихо выругался он и громко выдохнул, поправив маску тыльной стороной ладони. — В правом нижнем ящике, в углу. Я сразу нашла прибор, надела манжет и включила.  — Девяносто на пятьдесят. Пульс сто тридцать пять, — сообщила я, оставив манжет на руке больного для дальнейшего измерения. — Это норма при такой кровопотере, — спокойно ответил врач, наконец добравшись до пули. Он аккуратно извлек ее — она с металлическим звоном упала на поднос. Он быстро очистил рану и промыл антисептиком. — Найди цефтриаксон. Введи внутримышечно пять кубиков, — скомандовал он. Я тут же рванула к стеллажу. Флакон лежал на виду — видимо, доктор начал курс еще вчера. Я развела препарат и ввела. — Давление? — спросил он. — Восемьдесят пять на пятьдесят. Пульс сто тридцать, — отозвалась я, когда тонометр подал сигнал. — Зачем ты работаешь на них? Нравится, когда тебя называют Айболитом, который лечил животных? А, впрочем, так и есть… Он ответил не сразу. Продолжал сосредоточенно обрабатывать рану. Потом, не поднимая головы, хмуро бросил: — Они платят в десять раз больше, чем в стационаре. У меня есть свои причины быть здесь. Я помогла ему наложить тугую повязку. — Жить будет, — произнес он, как приговор. А затем воровато оглянулся на вход палатки, и после пару минут неотрывно наблюдал, как я убирала импровизированный операционный стол. — Вадик солгал тебе.  Я бросила на него вопросительный взгляд и нахмурилась.  — Никита, — представился он, протянув руку в окровавленной перчатке. — Признаться честно, не думал, что молодой фельдшер мне поможет.  — Алиса, — я ответила на рукопожатие и язвительно улыбнулась.  — А ты из тех хирургов с короной, которые презирают средний мед персонал и ставят себя выше других? Никита лениво хмыкнул, и в тот момент в палатку как черт из табакерки ворвался Вадик. Мы тут же разорвали рукопожатие и неловко опустили глаза.  — Вижу, вы уже подружились, — довольно произнес Гоголь, подходя к нам. — Смотри, осторожнее, Лисенок, а то я буду ревновать.  — Продолжаем антибиотикотерапию и промывание раны, — Никита прочистил горло и отчитался, избегая моего взгляда. Его пальцы нервно перебирали упаковки от препаратов, будто он пытался занять себя чем-то. Вадик удовлетворенно кивнул, сложив руки на груди. Его глаза, холодные и оценивающие, изучали младшего брата с каким-то болезненным интересом. Я стояла в стороне, наблюдая, как Никита убирал инструменты и использованные упаковки из-под препаратов. Поймав мой взгляд, он едва заметно покачал головой. Я нахмурилась и вопросительно дернула подбородком, напоминая, о чем он мне тогда говорил. Но он отвел взгляд, повернулся к стеллажу с медикаментами и сделал вид, что сосредоточился на работе. — Я выполнила свою часть договора, — напомнила, ощутив, как в горле пересохло. Вадик повернулся ко мне с той же мерзкой ухмылкой: — Вижу, вижу... Пойдем, накормлю вас, бедолаг. Так уж и быть. Эй, Айболит! — он резко хлопнул в ладоши. — Не зря я тебе такую помощницу привел, а? Никита не обернулся, продолжая методично обрабатывать инструменты. Его спина выражала больше, чем слова — напряженная, неестественно прямая. — Только смотри, не заглядывайся! — Вадик игриво пригрозил пальцем, но в его глазах не было и тени веселья. — У меня на нее особые планы... Сбрасывая медицинский халат, я почувствовала тяжелый взгляд Никиты — в нем читалось что-то между жалостью и предостережением. А за спиной уже раздавался раскатистый, ненатуральный смех Вадика. У костра пахло тушенкой, но этот запах теперь вызывал тошноту. Ребята сидели на земле, их руки больше не были связаны, но десяток стволов держали их в постоянном напряжении. Когда я подошла, в их глазах мелькнуло что-то странное — не радость, а скорее недоумение, будто они увидели оживший труп. Я показала им жестом, что все окей, и спустя минуту нам дали в руки гречку с тушенкой в пластмассовой одноразовой тарелке с такими же приборами. Анжелика осторожно нюхала еду, ее пальцы дрожали, держа пластиковую ложку. Амир сделал то же самое, наверняка гадая, не было ли там свинины. Богдан и Дмитрий ели автоматически, словно не чувствуя вкуса. Макс и Стас лишь лениво копошились в тарелке, их глаза постоянно скользили по периметру. — Зачем ты оставляешь нас в живых? — спросила я, почувствовав, как ложка выскользнула из потных пальцев. Вадик развалился на складном стуле, его глаза блестели неестественным блеском: — Скучно в лесу... А вы — такое развлечение, — он наклонился вперед, и в его голосе появились маслянистые нотки, — и кто знает, может, ты еще и мне жизнь спасешь, как сегодня моему брату? Кстати, Айболит сказал, что ты не хило затянула мне повязки на ранах. Без твоей помощи я бы не дошел. Словив недоуменные взгляды ребят, я покачала головой. И в ту же секунду почувствовала, как Макс напрягся рядом. Его пальцы сжались в кулаки, но дула винтовок сразу же приблизились к его спине. — Кому вы продали Ярослава? — мой голос звучал чужим. Вадик театрально поднял бровь: — Ой, зря ты имя ему дала... На одном таком ребенке мы зарабатываем больше, чем три борделя в центре города. Надеюсь, дальнейшие объяснения излишни. — Хреново твои шлюхи работают, — огрызнулся Макс, сплюнув слюну с кровью. Вероятно, пока меня не было, он все же получил прикладом по лицу. Вадик лишь рассмеялся, но его глаза стали холодными как лед: — Не твои — вот и бесишься, — хохотнул он. — У тебя вообще дети есть? — с презрением поинтересовалась Маргарита. — Бог отвел, — ответил Гоголь, пожав плечами.  — Какая же ты мразь, — внезапно вырвалось у Анжелики. Тишина повисла на долю секунды, прежде чем Вадик медленно поднялся. Его движение было обманчиво плавным, как у змеи перед броском. В следующее мгновение он резко схватил Анжелику за руку. Она вскрикнула, выронив тарелку из рук. Недоеденная гречка рассыпалась у моих потрепанных кроссовок.  — Пацаны, время для десерта! — голос мафиози зазвенел фальшивой веселостью. Хаос вспыхнул мгновенно. Мы все вскочили, как ошпаренные, но вооруженные люди уже окружили нас. Анжелику грубо тащили в сторону, ее глаза были широко раскрыты от ужаса. — Не трогай ее! — Дмитрий рванул вперед, но получил прикладом в живот. — Эй! Девушка тут не причем, с нами разбирайся! — возмутился Стас.  Анжелика вскрикнула, как только ее плеча коснулась чья-то потная ладонь.  Вадик наблюдал за этим с тем же мерзким интересом, с каким мальчишка наблюдает за муравейником, в который воткнул палку.  — Отпусти ее, — невозмутимо изрек Макс, подойдя к нему. — Мы разберемся между собой.  Направленные в него дула винтовок защелками затвором. Вадик смотрел на Янковского сверху вниз с отвратительной ухмылкой, которая никогда не покидала его лица.  — Очень жаль, представление придется отменить, — произнес он, продолжив глядеть на него. — Верните ее на место. Пока. А сейчас… я хочу видеть, как тебя убивают. Долго и мучительно. Но это буду делать не я, — Вадик, не глядя, ткнул в сторону Стаса.  Я ахнула, тарелка из моих рук полетела на землю.  — Ну же… ты же ненавидишь его, — сказал Гоголь, медленно подойдя к нему. Он сунул пистолет в руки Воскресенского, который стоял бледный, с бешено колотящимся виском. — Неужели ни разу не было в мыслях убить его?  — Он провоцирует тебя, — тихо произнес Янковский, обернувшись на Стаса.  Воскресенский обхватил прохладный корпус пистолета, его пальцы несколько раз осторожно пощупали спусковой крючок. Наконец, он поднял серые глаза, в которых сгущались тучи.  — Стас! Одумайся! — крикнула я, кинувшись к Максу на защиту, но твердая рука Вадика жестко остановила меня. Один взмах его руки, и его подчиненные тут же грубо схватили нас за руки, отодвигая от мужчин.  — Стас, не натвори того, о чем потом пожалеешь! — крикнула Рита, когда ее локти стиснули два мужика.  — Не иди у него на поводу! — тут же прокричала Анжелика, вырываясь из лап Химера.  — Он хочет трахнуть твою девчонку… или уже сделал это, — ядовито ухмыльнулся Вадик, прожигая переносицу Стаса. Он спрятал руки в карманы и отошел на несколько шагов от ребят с таким рвением, словно тренер натаскивал боксера перед заветным матчем. — Он раздевает ее глазами… или уже снял с нее трусики. Твои действия, красавчик? Ты позволишь этому случиться? Представь, что это уже произошло.  — Заткнись! Заткнись! — гневно крикнула я, вырываясь из рук людей Вадика.  Они крепко стиснули ладони на моих предплечьях, отчего через несколько минут кровь перестала туда поступать, и появилось легкое покалывание.  — Решай сам. Главный твой трофей — она, — продолжал Гоголь, и игнорируя мои крики, ткнул пальцем в мою сторону. — Будь уверен, ее я точно не трону. Ее знания могут мне пригодится. А если ты убьешь того, кто болтается у меня под ногами, я взгляну на тебя по-другому. Нам нужны такие ребята… — Стас! Стас, не слушай его! Он убьет и тебя! Ты не знаешь его…  Вадик внезапно подошел и влепил мне звонкую пощечину.  — Прости, Лисенок, но мне нужно, чтобы ты заткнулась и не мешала представлению. От неожиданности я прикусила язык, и ощутила, как левая щека зарделась алым пламенем. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Когда зрение прояснилось, я увидела Макса — его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили желваки. В его глазах читалось столько всего — ярость, бессилие, и что-то еще, от чего вдруг болезненно сжалось сердце. А Стас... Стас стоял с пистолетом в дрожащих руках, а в его глазах бушевала настоящая буря. Он все еще находился без футболки, которую пожертвовал Кире, и я уловила, как его торс напрягся.  Вадик же наслаждался моментом, как режиссер, наблюдающий за кульминацией своего спектакля. Воскресенский поднял пистолет. Его движения были неестественно плавными, словно он двигался сквозь густой сироп. Дуло дрогнуло, наведясь прямо между глаз Макса, но он даже не моргнул. Только зрачки сузились, как у хищника перед прыжком. Сердце провалилось куда-то в пятки, оставив за собой ледяную пустоту.  — Стас, пожалуйста... — мой шепот прозвучал как последний глоток воздуха перед погружением.   — Ну же, жми на курок. Тебе впервой убивать? — Вадик скрестил руки на груди, его голос звенел грязным весельем.   Воскресенский не отвечал. Его пальцы белели на рукоятке, челюсть напряглась до боли. В серых глазах бушевала немая буря — я видела в них и ярость, и боль, и что-то еще...  от чего сжималось сердце. Янковский держался отлично. Вероятно, военному было не впервой видеть перед собой дуло пистолета.  Напряженное молчание длилось долго. И вдруг — резкий рывок. Вадик схватил меня за локоть и швырнул в сторону Макса. Я вскрикнула, врезаясь в его грудь. Его тело напряглось как струна, но руки обхватили меня — крепко, защищая. Сквозь ткань футболки я чувствовала бешеный стук его сердца.  — Все нормально, — Макс тихо прошептал мне в волосы, и его пальцы осторожно сжали мою талию.   — Ну? Она в его руках. Все еще думаешь? — Вадик растянул губы.   — Ты так и не ответила мне тогда... — голос Стаса прозвучал как удар хлыста. Я обернулась, не отпуская руку Макса. — Как он тебе? Кайфанула?   Вокруг заржали солдаты Вадика. Я сжалась, почувствовав себя нагой под их взглядами.   — Стас, не нужно... — мой голос предательски дрогнул, и я наспех смахнула первую слезу.  — Нет, ответь! Почему ты спасла меня? Почему вы оба вытащили меня из болота? — пистолет дернулся в сторону. — Я тебе дорог… или так… запасная игрушка на случай, если Макс уйдет? — Я уже все сказала… — пропищала тихо.  — Мне надоело быть третьим лишним в этом долбанном треугольнике! — он взревел, и я инстинктивно прижалась к Максу. — Я убил того ублюдка только потому, что он касался тебя! Только потому, что он хотел… Потому что он хотел изнасиловать тебя! Вадик закатился смехом, будто наблюдал лучшее шоу в своей жизни.   — А вот это уже интересно… продолжайте. — У тебя был выбор не убивать его, — спокойно произнес Макс. — Не стоит перекладывать ответственность за свои поступки на Алису. Стас вздрогнул, словно от удара. Его лицо исказилось, и он шагнул вперед, приставляя дуло к переносице Янковского. Тишина. Я медленно подняла руку. Пальцы обхватили холодный металл, направляя ствол себе в лоб.  Глядела в его глаза сквозь навернувшиеся слезы, пока Макс твердо сжимал мои плечи. — Блонди, ты... — голос Стаса сорвался.   — Посмотри, до чего он нас довел, — прошептала я, ощутив, как слезы катились по щекам. — Ты не такой...   — Я тебе дорог? — спросил он вдруг тихо, губы дернулись в кривой улыбке. — Ответь. На этот раз правду. Я кивнула, сглотнув ком в горле.   — Тогда почему ты защищаешь его ценой своей жизни? — его голос звучал сломано, а в серых глазах отразились осколки боли. — Это я… я буду всегда рядом с тобой. Что бы мне никто не говорил, не диктовал. А он… ушел сразу же, бросив тебя в лесу, как открытую мишень сама знаешь для кого.  Я хотела было возразить, защитить Макса и закричать, что он сравнивает теплое с мягким. Как военный, давший присягу, может не выполнить приказ? Пропасть бесследно, проигнорировав начальство? Но вместо этого...  Прикоснулась к его лицу. Пальцы скользнули по щетине, останавливая дрожь в его руке. Он закрыл глаза, будто боясь поверить.  Вокруг было затишье, и в какой-то момент мне даже показалось, что я оглохла. — Может, еще пососетесь? — раздался хохот Вадика.   Мы вздрогнули, возвращаясь в реальность.   — Кончай его! — прошипел Гоголь, указывая на Макса. Затем обернулся к Марго: —Я уже хочу «оприходовать» вашу мамку.   — Блонди… Я переспал с Кирой, — Стас вдруг произнес тихо, и я машинально отдернула руку. Удар под дых.   — ...В тот день, когда ты сменила стрижку. Я был пьян. А она... воспользовалась этим. А во второй раз... когда ты убежала к нему. Я не прошу прощения. Просто... хочу, чтобы ты знала.   Я шагнула назад, упираясь в грудь Макса. Его пальцы сжали мои — крепко, якоря меня.   Вадик захлопал в ладоши, как самый преданный зритель погорелого театра:  — О, это просто шедевр! Что же дальше?   — Ты... клялся, что между вами ничего не было, — прошептала я.   Стас глядел на меня — его глаза казались пустыми. Они пугали меня.  — Клялся. Но сейчас это не имеет значения. Тишину разорвал вопль Вадика:   — Ну хватит нытья! Убивай его, или я расстреляю всю вашу компашку к чертовой матери! Мир замедлился, когда Стас шагнул вперед — его рука впилась в мое плечо, притягивая к себе.   Раздался щелчок курка и оглушительный выстрел. Я обернулась — и увидела, как на футболке Макса в районе плеча расползлось алое пятно. Сначала — маленькая точка. Потом — бурный поток, заливающий ткань. Я не слышала собственного крика. Лишь ощутила, как ноги понесли меня к нему, прежде чем сознание догнало реальность. Макс прижал ладонь к ране, его лицо исказилось от боли. Он сполз по стволу дерева, оставляя на коре кровавый след. Его глаза — зеленые, всегда такие ясные — расширились от шока.   — Браво! Отличная постановка, всем советую! — Вадик захлопал, будто наблюдал спектакль.   Я обернулась к Стасу. Он стоял неподвижно, глядя на пистолет в своей руке, будто не понимая, как он там оказался. Потом бросил его на землю, и оружие отскочило с глухим звуком.   — Зачем?! — мой обезумевший крик разорвал тишину. — Зачем ты это сделал?!  Голос сорвался, превратившись в хрип. Отчаяние сжимало горло. Я знала. Знала, что кровь из плечевой артерии не остановится сама. Знала, что под десятью стволами мне не дадут его перевязать. Знала, что теряла его.   Снова.   Пальцы дрожали, когда я коснулась его лица. Кожа уже теряла тепло, бледнея. Он с трудом поймал мой взгляд.   — Алиса… жетон… — его голос был тише шелеста листьев.   Слезы хлынули ручьями.   — Нет… я… я спасу тебя… Я прижалась лбом к его плечу, рыдая так, будто мир рухнул.  И тогда издалека донесся плач. Детский. Знакомый.   Ярослав.