ДЛЯ П

***

      На следующее утро Йен проснулся с тяжелой головой. Образ размытого силуэта за матовым стеклом преследовал его во сне. Он спустился вниз, надеясь, что крепкий кофе вернет ему душевное равновесие. В доме пахло свежей выпечкой — видимо, Эми уже встала. И тут он услышал это. Тихий, едва уловимый перезвон. Словно крошечный колокольчик на рождественской елке, доносящийся из другой комнаты. Звенит — и замолкает. Проходит несколько секунд — и снова: дзинь-дзинь. Чистый, почти металлический звук, такой же хрупкий, как его источник. Йен не успел налить себе кофе. Он замер с кружкой в руке, нахмурившись. Звонок был слишком реален, чтобы быть галлюцинацией, и слишком призрачен, чтобы понять его источник. Он медленно, как охотник, вышел из кухни и застыл в арочном проеме гостиной. Эми расставляла книги на полке. И на ней... На ней была его футболка. Та самая, серая, с потускневшим логотипом его группы, которую он не видел уже пару месяцев. На нем она была в обтяжку, на ней же она висела мешком, доходя до середины ее стройных бедер. Ткань от многократных стирок стала тонкой, почти газовой, и сквозь нее угадывался темный силуэт тела — узкие плечи, тень позвоночника, изгиб талии. И тогда он снова услышал это. Дзинь-дзинь. Звук совпал с движением. Эми потянулась к верхней полке, встав на цыпочки. Подол футболки пополз вверх, открывая ему длинные, бледные ноги и — сердце его пропустило удар — узкую полоску черных стрингов, врезавшуюся в ягодицы. Ее тело напряглось, мышцы на икрах вырисовались, и снова этот проклятый, дразнящий звон, тихий и отчетливый. Эми, заметив его в проеме, резко опустила руки словно пойманная на воровстве. Ее широкие глаза наполнились паникой, а по щекам и шее разлилось алое пятно стыда. Она выглядела так, будто готова была провалиться сквозь землю.       — У нас что, Рождество? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Он пытался шутить, вернуть все в рамки нормальности, но это получилось плохо. — Я уже пятый раз слышу этот звон. То ли у нас завелся эльф, то ли я начинаю слышать музыку сфер. Ты ничего не замечала? Эми лишь покачала головой, не в силах вымолвить слова. Ее смущение было таким оголенным, таким искренним, что Йен почувствовал неловкость. Его мозг, еще секунду назад рисовавший похотливые картинки, теперь яростно атаковал сам себя: «Она просто нашла старую футболку. Ей удобно. Она стесняется, что попалась. А ты, конченный, видел только ее ноги и трусы. Ты все придумываешь, старый, развратный ублюдок. У тебя крыша поехала от этой тишины.» Он прошел мимо, уставившись в точку на стене где-то за ее головой, и скрылся в своей студии, притворив за собой тяжелую дверь. Но тихий, дразнящий перезвон, казалось, просочился сквозь стены и въелся в его сознание. Он сел за микшерный пульт, пытаясь сконцентрироваться на аранжировке, но его слух, обостренный до болезненной остроты, выхватывал только один звук. Дзинь-дзинь. Она прошла по коридору на кухню. Тишина. Он замер, прислушиваясь. Дзинь... Она поднялась по лестнице. Йен с силой потер виски. Это сводило с ума. Его собственная студия, его святилище, превратилось в резонатор для этого абсурдного, необъяснимого звука. Он чувствовал себя не просто сумасшедшим, а униженным. Ее молчаливое, невинное присутствие выигрывало войну, даже не вступая в бой, просто звоня своим проклятым колокольчиком. Эми же, оставшись одна, тяжело вздохнула. Идея с прищепками, которая ночью казалась такой гениальной и смелой, теперь вызывала лишь жгучее чувство стыда. Казалось, колокольчики звенели на весь дом, оглушительно, как набат. Она чувствовала себя не соблазнительной femme fatale, а дурочкой, прицепившей к себе новогоднюю игрушку. Боль от сжатых прищепками сосков стала неприятной. Это была не та боль, которую она хотела, не та, что сулила наслаждение. Это было просто глупо и больно. Она зашла за угол, в нишу, где ее не было видно, и дрожащими пальцами сняла обе прищепки. Кожа под ними горела и ныла. Сунув звенящие издевательства в карман его же футболки, она почувствовала облегчение, тут же отравленное горьким осадком саморазочарования. «Ничего у меня не получается», — с грустью подумала она, глядя на свои ладони. К вечеру Эми устроилась в углу дивана, уткнувшись в книгу. Она сидела в позе, которую на йоге называют «бабочкой» — ступни были сведены вместе, а колени разведены в стороны, образуя ромб. Плед, накинутый на плечи, лишь подчеркивал открытость ее бедер и интимное пространство между ними. Йен, вышел из студии с намерением налить себе виски. Проходя мимо дивана, он бросил взгляд на Эми. Она казалась такой поглощенной чтением, такой беззащитной. Его взгляд невольно скользнул вниз, в ту щелочку между ее согнутых ног, где тонкая ткань стрингов врезалась в белую кожу. И тогда он увидел. Не просто ткань. А блеск. Прямо на лобке, на черной ткани, холодно сверкали вышитые стразами буквы. Он не разглядел всего, лишь начало, два слога, которые врезались в сознание с силой выстрела: «ДЛЯ П...» Сердце Йена остановилось, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал звон в ушах. Кровь ударила в голову. Это уже не было игрой воображения. Это была явная, откровенная, намеренная провокация. Его мозг, пытаясь спастись, лихорадочно перебирал варианты: «ДЛЯ ПОБЕДЫ»? Слишком пафосно. «ДЛЯ ПОДРУГИ»? Абсурдно. И тогда, с леденящей душу ясностью, его внутренний голос, заглушая все остальные, прошептал единственно возможное, единственное, что вписывалось в этот безумный контекст, слово: «ДЛЯ ПАПОЧКИ». Он резко отвел глаза, чувствуя, как горит его собственное лицо. Он прошел на кухню, не сказав ни слова, с трудом контролируя дрожь в руках. Он налил виски, не разбавляя, и залпом выпил. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла погасить пожар внутри. Он стоял у окна, глядя на свое отражение в темном стекле. Перед ним стоял выбор. Сделать вид, что он ничего не видел, заперться в студии и переждать, пока Синдия не вернется. Или... Или признаться, что игра началась. И что он больше не хочет быть просто зрителем. Эми, сидя на диване, слышала, как он ходит по кухне. Она видела, как он наливал напиток. Она видела его напряженную спину. И она поняла — он заметил надпись. И это его взволновало. Внезапно ее первоначальная идея уже не казалась такой дурацкой. Может, все не так плохо? Может, игра только начинается? Она медленно потянулась, ее футболка приподнялась еще сильнее, обнажая надпись целиком для пустого, казалось бы, пространства комнаты. На ее губах снова играла та самая, едва заметная улыбка.