Сувенир

      Вечер тянулся мучительно долго. После того как Йен увидел надпись на трусиках, атмосфера в доме стала густой и напряженной. Они ужинали молча, избегая взглядов. Эми казалась особенно задумчивой, ковырялась вилкой в салате. Йен чувствовал на себе жар ее случайных, быстрых взглядов, но каждый раз, когда он поднимал глаза, она опускала свои, краснея до корней волос. Позже Эми под предлогом усталости первой поднялась в свою комнату. Йен остался в гостиной с бокалом виски, пытаясь смотреть телевизор, но не видя и не слыша ничего. Перед его глазами стояли те самые буквы: «ДЛЯ П...». Перед сном он направился в общий санузел на втором этаже. Войдя и закрыв за собой дверь, он щелкнул выключателем. Его взгляд упал на плетеную корзину для белья, стоявшую в углу. И его сердце пропустило удар. Эми была чистюлей, она стирала свои вещи почти каждый день, и корзина обычно была пуста или содержала пару его носков. Но сейчас, на дне, лежало что-то маленькое, черное. И оно слабо поблескивало. Йен медленно подошел, как завороженный. Он не хотел этого делать, его разум кричал ему остановиться, но его тело двигалось само. Он наклонился. Это были они. Те самые стринги. Аккуратно свернутые, но не выстиранные. Они лежали так, будто их туда бережно сложили, и надпись из розовых стразов, переливающаяся даже в тусклом свете, смотрела прямо на него. «ДЛЯ ПАПОЧКИ». Он мотнул головой, пытаясь отогнать наваждение. «Это ловушка. Это безумие.». Но это было выше его сил. Оглянувшись на закрытую дверь и прислушавшись к тишине дома, он медленно, почти с благоговением, протянул руку и поднял крохотный кусочек ткани. Он был едва ощутимо влажным. Йен провел подушечкой большого пальца по стразам, чувствуя их холодноватую гладкость, а затем — по шелковистой внутренней части. Там, где она прикасалась к самой сокровенной части ее тела. Ткань хранила едва уловимый, но абсолютно узнаваемый запах — смесь ее чистого, девичьего тела и сладковатого аромата возбуждения. Запах ее маленькой щелочки. Волна желания, острая и животная, накрыла его с такой силой, что у него подкосились ноги. Он прислонился спиной к прохладной двери. Стыд и азарт боролись в нем. Он был рок-звездой, который видел всё, но это... Это было иным. Запретным. Порочным до мурашек. Он снова оглянулся, словно кто-то мог увидеть его сквозь дверь, и поднес трусики к лицу. Сначала он просто прижал их к губам, вдыхая ее аромат. Потом, почти не веря себе, кончиком языка лизнул влажное место. Сладковато-соленый вкус ударил в мозг, как удар тока. От этого его разум поплыл. Потеряв последние остатки самоконтроля, он засунул ткань в рот, сжал ее зубами и высосал ту самую влагу, которую ее тело оставило на ткани. Это был акт невероятного унижения и невероятного возбуждения одновременно. Он представлял ее, такую юную, невинную внешне, и такую развратную внутри, которая придумала эту игру. Он был ее марионеткой. Вынув мокрую ткань изо рта, он тяжело дышал, опираясь о дверь. В глазах стоял туман. Он точно обезумел. Эта девочка свела его с ума своей тихой, но безжалостной провокацией. Он сунул трусики в карман своих брюк, погасил свет и вышел из ванной. В голове у него стучала одна-единственная мысль: это уже становится опасно. Но отступать было уже поздно. В это время, притворившись спящей, Эми лежала в своей постели и прислушивалась к каждому звуку. Она слышала, как он вошел в ванную. Слышала затянувшуюся тишину. А потом — как он вышел, и его шаги по лестнице были тяжелыми, неуверенными. Она повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, сдерживая смех — смех торжества, нервозности и дикого возбуждения. Она знала. Она абсолютно точно знала, что он их нашел. И она почти физически чувствовала, что он с ними сделал. Ее рука сама потянулась вниз, между ног, где уже была влажно и жарко.

***

      Утро началось с тихой паники. Эми, притворившись, что собирает вещи для стирки, заглянула в ванную комнату. Корзина была пуста. Ее трусиков там не было. Сердце заколотилось где-то в горле, посылая по всему телу волны жаркого возбуждения, смешанного с триумфом. Он забрал их. Он, взрослый, уверенный в себе мужчина, тайком присвоил себе ее крохотные, испачканные ее выделениями трусики. Эта мысль была мощнее любого прямого прикосновения. Значит, ему нравятся сувениры? Что ж, она подарит ему еще один. На этот раз — такой, чтобы он не смог унести его в кармане. Такой, чтобы у него все предохранители сорвало. Йен проспал завтрак. Ночь была беспокойной, полной жарких, прерывистых снов, в которых пахло ее трусиками. Он спустился вниз уже ближе к одиннадцати, чувствуя себя разбитым и натянутым, как струна. В голове стучало: «Прекрати это. Немедленно прекрати». Мысль была ясной, но его тело вело себя иначе. Оно напряглось, едва он услышал тихую музыку из гостиной и увидел знакомый розовый коврик. Эми занималась йогой. На ней были лишь короткие, мешковатые шелковые шортики нежно-персикового цвета. Они развевались при каждом движении, и Йену на мгновение показалось, что под ними ничего нет. Он хотел было пройти мимо, сделать вид, что идет на кухню за кофе, но его взгляд прилип к ней. Она стояла в позе «собака мордой вниз». Ее попка была задрана высоко, а спина образовывала идеальную прямую линию. Мешковатые шортики оттопырились, будто нарочно открывая ту часть кожи, которую обычно никому не показывают. Под шортиками действительно не было белья. А из ее тугого, маленького ануса, который он видел теперь так же ясно, как собственную ладонь, выступала ручка анальной пробки. И не простой, а с огромным, идеально ограненным зеленым камнем на конце. Изумруд? Стекло? Неважно. Он поблескивал и переливался в утреннем солнце, словно драгоценность, вставленная в самое сокровенное место ее тела. Это было одновременно невероятно пошло и до неприличия красиво. Эми задержалась в позе на секунду дольше необходимого, давая ему рассмотреть все детали. Потом, с грацией кошки, она плавно сменила позу и опустилась на коврик, сев по-турецки. Шортики растянулись в области промежности, и теперь его взгляду открывался другой вид: ее аккуратная, девственная киска, прикрытая редким светлым пушком. Из-за позы половые губки слегка разошлись, обнажая розоватую, влажную слизистую. Ее лицо пылало румянцем, но голос был удивительно ровным:       — Доброе утро. Йен не сразу смог вымолвить слово. Его взгляд был прикован к той точке, где сходились ее бедра. Он видел все. И пробку, и ее крохотную щелочку. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как кровь приливает к паху.       — Доброе, — его голос прозвучал хрипло и отчужденно. Они помолчали. Воздух трещал от напряжения.       — У меня… Кое-что пропало, — тихо произнесла Эми, опуская глаза и краснея еще сильнее. Она играла с краем коврика пальцами ног. — Ты не видел? Это был прямой вызов. Открытая ловушка. Она спрашивала его о трусиках. Трусиках, которые в этот самый момент лежали в ящике его прикроватной тумбочки. Йен посмотрел на нее. На ее притворно-невинное лицо, на ее губы, которые подрагивали от сдерживаемой улыбки. Он посмотрел на ее грудь, на которую натянулась тонкая майка, и ему вдруг страстно захотелось сорвать ее. Он сделал шаг вперед. Его тень накрыла ее.       — Нет, — сказал он, и в его голосе прозвучала опасная, хриплая нота. — Ничего не видел. Может, ты просто плохо искала? Эми пожала плечами, изобразив легкое безразличие, но по ее спине пробежала дрожь от его прикосновения, которое еще только должно было случиться. Она сладко потянулась, нарочно издав тихий, писклявый стон, который прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Затем она наклонилась, скатала коврик и, взяв его подмышку, двинулась к выходу из гостиной. Она прошла так близко от него, что почувствовала исходящее от него тепло. И в последний момент его рука, сильная и жилистая, с гитарными мозолями на пальцах, схватила ее за запястье. Жест был не грубым, но твердым, не допускающим возражений. Эми резко развернулась, и на ее лице проступил искренний испуг. Внезапно она снова стала той самой миниатюрной, хрупкой девочкой, какой всегда казалась. Ее голубые глаза расширились, а губы приоткрылись в безмолвном удивлении. Какой бы смелой ни была ее игра, физическое проявление его власти пугало и возбуждало ее одновременно. Йен наклонился к ней чуть ближе.       — Не играй со мной, — произнес он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в ее сознании. В его голосе не было угрозы, было предупреждение. Предупреждение опытного хищника неопытной добыче. Эми вырвала руку и потерла запястье, на котором остались следы от его пальцев. Ее собственный голос дрогнул, выдавая волнение:       — По-твоему, я играю? Не дожидаясь ответа, она круто развернулась и почти побежала наверх, по лестнице, чувствуя, как бешено колотится сердце. Несколько часов в доме стояла гробовая тишина. Йен пытался писать музыку, но аккорды звучали дисгармонично. Его пальцы помнили хрупкость ее запястья. Он ругал себя за слабость, за то, что поддался на провокацию, но внутри все горело от этого мимолетного контакта. Он не знал, что пока он сидел в гостиной, Эми прокралась в родительскую спальню. С замиранием сердца она достала из кармана тот самый предмет, который часами был сокрыт в ее теле. Анальную пробку с холодным зеленым камнем. Она положила ее на его прикроватную тумбочку, рядом с часами. Молчаливое послание. Напоминание. Вызов. Он увидит ее только ночью, перед сном. И это ожидание, эта неизвестность сводила ее с ума от сладкого предвкушения. Когда Эми наконец спустилась, солнце уже клонилось к закату. Она переоделась в просторную футболку и джинсовые шорты, а волосы заплела в две детские косички. Она выглядела как невинная школьница. Йен сидел в гостиной с гитарой, перебирая струны и тихо напевая новую мелодию. Она оказалась на удивление нежной. Эми встала в проеме двери, наблюдая за ним. Ее сердце сжалось от нежности и желания.       — Что будешь на ужин? — тихо спросила она. Мгновенная, животная мысль пронзила мозг Йена: «Тебя». Он ясно представил, как разрывает на ней футболку, как расплетает эти дурацкие косички и впивается пальцами в ее волосы. Но вслух он только хрипло выдохнул, отведя взгляд в сторону:       — Может, лазанью? Эми кивнула, и тень улыбки тронула ее губы. Она повернулась и ушла на кухню, а Йен остался сидеть с гитарой, понимая, что мелодия окончательно ушла от него. Ее место занял навязчивый, порочный образ изумрудного камня, который будто одним своим существованием давал ему «зеленый свет».