Перейти Рубикон

      Ужин прошел в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов о тарелки. Лазанья, которую Эми готовила с таким старанием, оказалась почти несъеденной. Она ковырялась вилкой, размазывая соус бешамель по краям тарелки, ее мысли были далеко. Йен ел автоматически, чувствуя себя как на пороховой бочке. Каждый его взгляд скользил по ее детским косичкам и просторной футболке, выискивая подвох, ожидая новой провокации. Он ждал, что вот-вот из-под ворота футболки покажется блеск страз или донесется знакомый звон. Но ничего не происходило. Только тиканье часов и тяжелое молчание. Когда они доели, Йен молча собрал посуду и направился к раковине. Мытье посуды должно было помочь ему упорядочить мысли. Эми осталась сидеть за столом, подперев голову рукой. Ее взгляд был прикован к Йену. Она зачарованно наблюдала, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью рубашки, как смуглая кожа контрастирует с белой пеной. Его руки, сильные руки гитариста, с ловкостью и уверенностью двигались, смывая остатки пищи. Она представила, как эти пальцы касаются не тарелки, а ее тела... Груди... Бедер... От этих мыслей у нее пересохло в горле. Она взяла со стола стакан с водой и сделала большой глоток. Но рука дрогнула, и вода пролилась ей на майку. Холодная влага заставила ее вздрогнуть и издать тихий, испуганный вскрик. Тонкая серая ткань мгновенно промокла и стала полупрозрачной. Майка прилипла к коже, обрисовывая два маленьких, но отчаянно твердых сосочка. Они выступили наружу, словно два розовых горошка, и теперь были видны во всех подробностях. Йен обернулся на звук. И замер, сжимая в руке тарелку. Его взгляд упал на ее грудь, и он почувствовал, как сжимается желудок. Это было... Слишком. Слишком невинно и слишком откровенно одновременно. Эми, смущенно опустив взгляд, подошла к раковине, чтобы поставить стакан. Она прошла так близко, что он почувствовал исходящий от нее теплый, сладковатый запах. Затем она взяла со столешницы бумажное полотенце и начала медленно, с какой-то театральной нежностью, промокать намокшую ткань на своей груди. Она водила салфеткой по мокрой майке, круговыми движениями, явно задевая торчащие соски. От трения они вздрагивали и набухали еще сильнее, отчетливо проступая под мокрой тканью. Выражение ее лица было сосредоточенным и невинным, будто она просто вытирала лужу с пола. Йен не двигался. Он просто смотрел, завороженный этим немым спектаклем. Разум лихорадочно пытался найти рациональное объяснение: «Она просто вытирается. Она неуклюжая девочка. Ты опять все придумываешь, извращенец. Она не специально. Не может же она быть настолько...» Но чем дольше он смотрел, как ее пальцы в такт дыханию скользят по ее же груди, тем слабее становились голоса разума. Он даже не подумал что-то сказать ей, сделать замечание. Он боялся, что если откроет рот, то не сможет остановиться. Эми закончила вытираться и бросила мокрую салфетку в мусорное ведро. Она посмотрела на него своими огромными голубыми глазами, в которых читалось притворное смущение.       — Извини, я такая неуклюжая сегодня, — пробормотала она и, развернувшись, быстро вышла из кухни, оставив его одного с пеной, посудой и диким, неконтролируемым возбуждением. Йен наконец выдохнул и поставил тарелку, которую все это время сжимал в руке. Он посмотрел на свое отражение в темном окне над раковиной. Он видел уставшее лицо взрослого мужчины, которого доводит до белого каления юная девчонка. И ирония была в том, что часть его, та самая, что когда-то писала безумные, полные страсти рок-баллады, была от этой игры в восторге. «Да, — подумал он, снова включая воду. — Наверное, это мое воображение». Но он уже почти не верил в это. И от этого становилось еще страшнее, и еще интереснее. До поздней ночи в доме царило хрупкое перемирие. Йен сидел в гостиной с акустической гитарой. Мелодия, которая не шла днем, теперь лилась сама собой — тревожная, чувственная, с нервными, обрывистыми пассажами. Он не пел слов, только ворчал что-то под нос, но в музыке слышались и мокрая майка, прилипшая к груди, и испуганный взгляд голубых глаз, и зеленая точка, мелькнувшая в самом неожиданном месте. Музыка стала его исповедью. Наверху, в своей комнате, Эми была поглощена эскизом. На листе бумаги угольным карандашом проступали контуры женской фигуры, изящно подвешенной к потолку сложной паутиной веревок в стиле шибари. Линии были точными, уверенными. Это искусство связывания, одновременно эстетичное и эротичное, было ее тайной страстью, главным источником вдохновения. Она даже заказала себе набор шелковых веревок из Японии, который лежал в нижнем ящике стола, как заветная мечта. Жаль, что попробовать его в деле было пока не с кем... Вернее, был один человек. Но он был так далек и так близок одновременно. Она вздохнула и отложила карандаш. Йен пришел в спальню, когда было далеко за полночь. Он чувствовал себя измотанным и возбужденным одновременно. Сев на кровать и включив свет на тумбочке, он замер. Его взгляд упал на предмет, который он сегодня уже видел. Анальная пробка. Она лежала на полированной деревянной поверхности, как драгоценный артефакт. Зеленый камень, идеально ограненный, холодно блестел в свете лампы, словно подавая сигнал. Как зеленый свет светофора, разрешающий движение. Разрешающий падение. «Нет, — прошептал Йен. — Это уже слишком». Он резко щелкнул выключателем, погружая комнату в темноту, пытаясь избавиться от наваждения. Но образ уже врезался в сетчатку. Он сидел на краю кровати в полной темноте, чувствуя, как бешено стучит сердце. Затем его рука сама потянулась к тумбочке. Его пальцы наткнулись на холодный металл и гладкий камень. Металл был холодным, но быстро нагревался от тепла его ладони. Он лежал там, тяжелый и неумолимый, как факт. Он взял пробку в руку. Йен откинулся на спину, на прохладные простыни, и поднял руку с трофеем перед лицом, хотя в темноте почти ничего не было видно. Но ему и не нужно было видеть. Он помнил. Ярко, как фотографию, он помнил ту секунду утром: ее гибкая спинка, задранная попка и этот зеленый огонек, горящий в самой сокровенной, тугой розетке ее тела. Мысль о том, что этот предмет только что был внутри нее, опьяняла. Он медленно, почти ритуально, поднес кончик пробки к губам. Сначала просто прикоснулся. Потом провел кончиком языка по холодному металлу. А затем, закрыв глаза, взял его в рот и принялся сосать, как конфету, пытаясь уловить тот самый, едва уловимый вкус, который мог остаться на ней — вкус ее кожи, ее тела, ее тайны. Одновременно его другая рука расстегнула пояс брюк и настойчиво пролезла внутрь. Его член был твердым как камень и пылающим. Он сжал его, и по спине пробежала судорога наслаждения. В голове у него проносились образы: Ее испуганные глаза, когда он схватил ее за запястье. Мокрая майка, прилипшая к острым сосочкам. Буквы «ДЛЯ ПАПОЧКИ» на черной ткани. И самое яркое — она, связанная по рукам и ногам, беспомощная и отдающаяся ему полностью. Он представлял, как развязывает эти дурацкие косички и впивается пальцами в ее светлые волосы. Как приказывает ей не двигаться, пока он исследует ее худенькое тело своим ртом и руками. Как она стонет, краснеет, но подчиняется. Его движения ускорялись. Дыхание сбивалось. Он сосал кончик пробки, словно это был ее сосок, ее клитор. Стыд смешивался с животным наслаждением. Он, Йен, рок-звезда, который мог иметь считай что любую женщину, лежал в своей постели и мастурбировал, посасывая анальную пробку своей падчерицы. С хриплым стоном, который замер в тишине комнаты, он кончил, чувствуя, как волны удовольствия смывают все запреты и условности. Горячими каплями сперма забрызгала ему руку и живот. Он лежал, тяжело дыша, в полной темноте. Рука с пробкой бессильно упала на грудь. Тело было расслаблено, но разум лихорадочно работал. Пахло сексом и предательством. Он точно знал, что перешел Рубикон. Теперь он был не просто наблюдателем. Он был соучастником. Игра изменилась навсегда. И зеленый свет в темноте, казалось, говорил ему только одно: «Продолжай». Вода в душе была почти обжигающе горячей, но Йену казалось, что она не может смыть с него ощущение липкой вины и жгучего возбуждения. Он стоял под мощными струями, закрыв глаза, стараясь не думать ни о чем. Но стоило ему их закрыть, как перед ним вставал образ: ее детские косички и взрослый, знающий взгляд из-под опущенных ресниц. Он нарочно не защелкнул замок в ванной, оставив дверь приоткрытой на узкую щель. Внутри него боролись два чувства: надежда, что она подглядывает, и страх перед этой надеждой. Шум воды заглушал все остальные звуки в доме, превращая пространство в его личную, влажную камеру пыток и наслаждения. Он намыливал волосы, и пена стекала по его лицу. Провел руками по груди, чувствуя под пальцами упругие мышцы и шрамы — немые свидетели бурной жизни. Пена струилась по его ногам, по смуглой коже. Его член, большой и тяжелый, даже после недавней разрядки, был чуть возбужден, отзываясь тупой пульсацией на мысли о ней. О том, как ее маленькая ладошка могла бы сжаться вокруг него... «Прекрати, — приказал он себе мысленно, с силой проводя ладонями по лицу. — Она девочка. Твоя падчерица». Но это уже не работало. Милое, невинное личико Эми теперь было для него маской, скрывающей порочную, сладострастную душу. И эта двойственность сводила его с ума сильнее любой откровенной стриптизерши. Наконец, он выключил воду. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь каплями, падающими с его тела на кафель. Он глубоко вздохнул и отодвинул стеклянную дверцу душевой кабины. Потянулся за большим банным полотенцем, висевшим на крючке. И в этот момент он увидел краем глаза быстрое движение в щели приоткрытой двери. Тень, которая метнулась по коридору и растворилась в темноте. Сердце Йена ушло в пятки, а потом заколотилось с бешеной силой. Она подглядывала. Все это время. Он стоял мокрый и голый посреди ванной, и по его телу пробежала смесь стыда и торжества. Его план сработал. Ловушка захлопнулась, но поймал он себя или ее — этого уже не понять. Он медленно вытерся, его движения стали осознанными, почти демонстративными. Он знал, что она, возможно, все еще наблюдает из темноты. Затем он взглянул на корзину для белья, куда час назад бросил свою рубашку с уликами греха. Корзина была пуста. Той самой рубашки там не было. Йен замер, и на его губах медленно растянулась улыбка. Не веселая, а хищная, понимающая. Такую улыбку можно было увидеть на репетициях, когда он находил идеальное гитарное соло. Она не просто подглядывала. Она совершила кражу. Она забрала его испачканную рубашку, его запах, его сперму — как самый ценный трофей. Так же, как он украл ее трусики. Он вышел из ванной, не надевая халата, и прошел в свою спальню. Дверь в комнату Эми была закрыта, но из-под нее струилась узкая полоска света. Он остановился напротив, чувствуя, как напрягается все его тело. Он представил, что она делает сейчас там. Нюхает ткань? Прижимает ее к лицу? Ее пальцы трогают то место, куда он кончил? Он поднял руку, чтобы постучать. Сказать что? Сделать что? Его рука замерла в сантиметре от дерева. Нет. Не сейчас. Игра должна продолжаться. Она устанавливала правила, а он лишь играл по ним. Но теперь у него был свой ход. Он развернулся и вошел в свою спальню, оставив дверь приоткрытой. Пусть знает, что он обо всем догадался. За своей дверью Эми, прижав к лицу его рубашку, слушала каждый его шаг. Она слышала, как он остановился у ее комнаты. Она затаила дыхание, ожидая стука, чувствуя, как горит все ее тело. Но стука не последовало. Она упала на кровать, сжимая в руках трофей. Он пах им. Мылом, его кожей и чем-то еще, мускусным и острым — его страстью. Она зажмурилась, и ее рука сама потянулась вниз. Теперь у них был секрет. Грязный, порочный и невероятно возбуждающий.