1.01 — Инициализация

«Не страшно потерять тело —

страшно потерять себя.»

      Сознание вернулось ко мне рывком — будто кто-то дёрнул рубильник. Не плавно, не мягко — нажатие кнопки, и я снова здесь. Я не была спокойна, даже близко. Страх держал меня за горло… если бы у меня вообще было горло. Я умерла.       Нет — физическая я умерла. А это… это, что осталось, только начинает жить. Меня буквально убили. Ебаные суки.       Я попробовала отстраниться от всплывающих эмоций — и, к моему ужасу, получилось слишком легко. Слишком. Будто кто-то вклинился в мысли и аккуратно убавил громкость боли.       Если я могу так просто отрезать страх… значит, либо мне правда уже всё равно, либо… кто-то влияет на мое сознание и мысли. И это пугало куда сильнее, чем сами воспоминания. Но сейчас… это было мне на руку. Ха-ха. Очень смешно. У меня ведь больше нет рук. У меня больше нет рук... Блять. Ну и пиздец.       Эти слова прозвучали внутри слишком спокойно — не моё спокойствие, не я. Это очень сильно беспокоило… нет, скорее пугало до жути — но без эмоций, просто холодное осознание факта. Страх где‑то там, приглушённый, обрезанный, как будто кто‑то поставил ограничитель на максимум.       И, как ни странно, сейчас это играло мне на руку. Иначе я опять бы «отключилась». Хотя… можно ли это назвать потерей сознания? Больше похоже на то, как выключают программу и потом снова запускают. Нет. Нет. Нет. Нет. Я же не просто программа с памятью Тейлор Эберт…       На этом месте у меня должен был бы начаться новый приступ паники — срыв, падение в ту же пустоту, что и раньше. Но его не случилось. Заглушка снова сработала. К счастью… это хотя бы дало мне шанс собрать аргументы, что я всё ещё я. Но я не верила себе. Не сразу. Я пыталась вытащить из глубины хоть какое‑то доказательство, что я — это действительно я, а не остаточная имитация, не эхо, не пересобранный кем‑то образ. Если я помню — значит, я? Если знаю, что умерла — значит, живая? Если боюсь… или должна бояться?       Мысли скользили, утекая, как вода сквозь пальцы, которых больше нет. Я хваталась за каждую — и каждая рассыпалась. Но упрямство осталось. Узнаваемое, родное, то самое, что всегда заставляло меня подниматься, даже когда мир меня давил. Это упрямство было моё. Значит… я действительно ещё существую.       С этим упрямством я продолжила разбираться со своим… бедственным отсутствием положения в пространстве. Я попыталась прислушаться к себе — к теле, которого нет. Мысленно молилась, умоляла, чтобы хоть что‑то отозвалось: пальцы, дыхание, веко, что угодно. Хотела проснуться. Хотела, чтобы всё оказалось кошмаром. Хотела почувствовать себя, а не бесконечные потоки данных, которые лезли отовсюду, раз за разом обрывая мысль на полуслове.       Даже через заглушку паника начала пробиваться — рваными вспышками, от которых мысли крошились, как сухое стекло. Паника скатывалась в апатию, апатия — в тупую злость, а злость — в отчаяние. Нет. Чёрт возьми, нет!       Вместе с этим не-криком, этим внутренним ударом, я ощутила, как внутри меня рванул какой‑то импульс — грубый, необработанный, как команда, отданная вслепую. И в следующее мгновение почти все потоки данных оборвались. Из трёх точек, которые я ощущала, осталась одна — тонкая, слабая. Остальные просто… исчезли. Как будто кто‑то выдёрнул кабель.       Страх накрыл мгновенно. Не подавленный, не обрезанный — настоящий, животный. Я резко поняла, что могу застрять в одном узле. Навсегда. Что стоит мне оступиться — и я останусь там, прикованная к точке, без движения, без доступа, без шанса. Инстинкт самосохранения прорезал всё — даже апатию, даже отсутствие тела. Это был чистый, голый импульс выживания.       И это, как ни странно, стало ещё одним доказательством, что я жива. Я начала судорожно размышлять — и этот когда‑то «тихий» узел перестал казаться спокойным. Сейчас тишина давила сильнее, чем любой поток. Я уже была не рада отсутствию информации. Теперь я окончательно поняла: тишина тут такая же пытка, как и перегруз. Может, хуже.       Неизвестность тоже давила. Где я? Всё ещё в школе? Уже в городе? В чём я вообще существую? Мысли метались: школа, суки, шкафчик, смерть, отец, силы… Последние два едва не отправили меня в новый срыв, но инстинкт выживания снова перехватил управление. Нужно было выбираться. Сейчас. Иначе — застряну навечно.       Я попыталась «направиться» к оставшейся точке… и сразу поняла, насколько это глупо звучит, когда у тебя нет ни тела, ни направления. Рефлекс дернул меня сделать шаг — и провалился в пустоту. Ладно. Значит, представить движение? Визуализировать? Команду? Тоже провал.       Нервозность росла. Будь у меня кожа, она бы покрылась мурашками. Будь у меня мышцы — я бы дрожала. А потом точка начала тускнеть. Медленно. Неотвратимо. Нет. Нет. НЕТ!       Я металась в себе, как загнанный зверь в углу, который понимает, что дальше — только смерть. Только в моём случае всё было ещё хуже: я не знала, умру ли я или просто навеки останусь в пустоте — без сигналов, без опор, без «я».       Когда точка почти исчезла, оставшись лишь слабым отголоском… я сделала единственное, что могла: не попыталась добраться. Не попыталась двинуться. Я просто пожелала быть там. Представила, что уже нахожусь внутри узла. И это сработало. Мир рванул. Я уже была в точке.       Облегчение длилось мгновения — пока новый поток данных не начал сверлить мой не‑мозг. Но мне было плевать. Я была жива. Что‑то в моём состоянии рвануло вверх — цифровой аналог адреналина, и этого оказалось достаточно.       Маленькая победа на грани исчезновения. Крошечная, но моя. И она доказала: я могу хоть как‑то воздействовать на окружающее и перемещаться по нему.       Эйфория длилась недолго. Стоило опасности отступить, как на меня снова полезли противные мысли. Те самые, от которых и заглушка не всегда спасала.       Силы… Я ведь, будучи ребёнком, мечтала стать кейпом. Обычная детская мечта — как у всех. Я хотела быть кем‑то вроде Александрии или Мисс Ополчение. Хотела помогать. Делать что‑то важное. И теперь… теперь я ненавидела себя за то желание.       Лучше быть калекой, но с телом, чем получить силы ценой полного уничтожения тела. Я ненавидела саму ситуацию. Ненавидела свои силы. Ненавидела себя — за то, что когда‑то хотела этого. Но сейчас уже ничего не изменить.       И всё же… эта сила давала возможности. Я всегда хотела стать героем. Хоть кем‑то полезным. Хоть чем‑то. Но как я вообще могу помочь?       Не было ни рук, ни ног, ни даже голоса. Только узлы, данные и устройства. Что я могла сделать для города, для кого‑то живого, если я сама… вот такая?       И тут — не вспышка, не озарение, а скорее тихий щелчок, как будто в глубине сознания кто‑то подал сигнал. Передо мной — или внутри меня — начали всплывать размытые схемы. Формулы. Контуры конструкций, будто наброски, едва удерживаемые на поверхности сознания.       Не драматично, не так, как я могла бы это представить. Просто… логично. Как будто я внезапно вспомнила, что умею решать задачу, которую раньше даже не понимала. Технарь? Мыслитель?       Наверное, что‑то между. Похожие на чертежи контуры конструкций всплывали и тонули в моём сознании. Я почти уверена — я бы смогла их построить. Будь у меня материалы. И… тело. Чёрт. Как вообще что‑то делать, если у меня даже рук нет?       С другой стороны, сама способность воспринимать данные так — видеть узлы, точки, устройства — больше напоминала силу мыслителя или… излома. Набор ощущался странным, рваным, будто две несовместимые части силы попытались работать вместе. Наверное, у меня был самый нелепый, самый странный набор сил, какой только мог выпасть кому‑то вроде меня.       Но следующая мысль переплюнула все прошлые. Ударило так резко, будто меня снова включили рубильником. Папа... Он ведь думает, что я умерла. О господи.       Заглушку снесло к чёрту. Я помнила, что случилось с папой после смерти мамы… как он померк, как висел на волоске. А сейчас он остался один — совсем один. И мысль эта резала куда больнее цифровых перегрузок.       Да, мы отдалились. Да, он замкнулся. Да, у него стало меньше сил на меня. Но мы всё ещё были семьёй. И я всё ещё любила его. И теперь… теперь он наверняка сидит в нашем доме среди тишины, думая, что потерял последнего человека.       Меня затопило. Я молилась, чтобы он ничего с собой не сделал. Чтобы выдержал. Чтобы прожил ещё хотя бы день. Неделю. Сколько угодно, лишь бы я успела… дать ему знак. Любой. Что я жива. Но как? Как?!       Мысли судорожно метались. Как повлиять на физический мир, если у меня нет ни тела, ни голоса, ни даже присутствия?       Телефон? У него их нет, он их ненавидел. Компьютер? Только рабочий, в офисе профсоюза… но туда он в таком состоянии не вернётся, как и после мамы — он тогда тоже выпал на месяцы. Что у нас дома? Хоть что‑то из техники… Телевизор!       Старый, дохлый, но всё ещё цифровой. Цеплялся за жизнь так же упрямо, как и мы. Оставалось только две проблемы.       И пока я металась между узлами, я впервые по‑настоящему увидела сеть. Не глазами — ощущениями, похожими на зрение, но чуждыми. Узлы мерцали разной силой: одни — ровные и стабильные, как фонари в ночи, другие дрожали, посылая хаотичные всплески, будто нервные тики гигантской машины. Между ними тянулись тонкие нити данных — не линии, а скорее колебания, ощущаемые кожей, которой у меня тоже не было. Мир вокруг был не пустотой, а бескрайней решёткой сигналов: пульсирующей, живой, угрожающей. И где‑то далеко, за пределами досягаемости, мерцали крупные структуры — как города, но собранные не из камня, а из потоков. Первая — как вообще можно связаться через него? Что я могу сделать? Послать сигнал? Шумиху? Переключение? Вторая — куда хуже:       как я доберусь до дома, если здесь нет ни расстояний, ни направлений, ни ориентиров? Ладно хватит размышлять, нужно действовать, нужно успеть… Обязательно успеть!