Глупый Хулиган

      Перевалило за полночь, а крики Милы все не стихали. Угги слышал их сквозь тяжелый, похожий на тошнотворное похмелье, дурман. Закрытая дверь не спасала. Мила, не скупясь на выражения, по второму кругу обзывала Броди всеми ругательствами, какие только знала. Слабые попытки берсерка возразить или возмутиться мгновенно прерывались еще более громкими криками, переходящими в разъяренный визг, из-за чего Угги каждый раз болезненно морщился.       — …вонючий кусок, нет, ты целая куча драконьего дерьма, Броди!       Последний окрик залетел в распахнувшуюся дверь; та с глухим стуком ударилась о каменную стену, и этот гул отозвался острой пульсацией в голове Угги, напомнив о звуке удара по сигнальному щиту. Сердитый топот пересек комнату и остановился возле кровати. Еще один гулкий стук, только вместе с всплеском воды, раздался возле головы Угги.       Он заставил себя поднять веки. Это далось ему с трудом, поскольку левый глаз заплыл и практически ничего не видел. Опираясь руками на кровать, Угги поднял туловище в вертикальное положение. О том, чтобы подняться на ноги, речи не шло. Но не мог же он в присутствии принцессы продолжать лежать на кровати, как скукожившийся побитый мешок.       — Мила… — Угги удивился, поняв, что хриплое сипение исходит из его горла.       — Не вставай!.. Ради Предков! — Вместе с выдавленным сквозь зубы ругательством ему на плечи опустились ладони в попытке уложить обратно. Но Угги не поддался и перехватил настойчивые руки.       — Не ругайся.       Он сумел приподнять уголки губ, хотя поплатился за это очередным уколом боли. Проще было сказать, что у него не болело. Ощутимее всего пострадали бока и ребра. Хотя лицо, в особенности скулы и челюсть, ныли и, наверное, тоже опухли. Разбитые костяшки пальцев садануло, когда он стиснул ладонь принцессы:       — Все… нормально…       — Видишь, он же говорит: все нормально! — раздался голос Броди где-то совсем рядом.       Из-за рассерженного топота принцессы Угги не расслышал, что вошедших в комнату было двое. В словах берсерка сквозила легкая нервозность, которую тому не удавалось скрыть за бравирующим тоном:       — Отлежится немного, и к завтрашнему утру будет, как свеженький бутончик…       — Отлежится?! — Мила, похоже, заметила, как Угги поморщился от ее визгливого возгласа, и перешла на гневное шипение: — На нем живого места нет! Я же просила тебя!.. Ты обещал приглядывать за ним!       — Тык я приглядывал…       — И отвел на Берсеркские Бои?! Захотел проверить, насколько серьезны мои угрозы?! Я предупреждала тебя, чтобы ты не вздумал портить моего….       — Да не портил я твоего Хулигана! Ну да, помяли ему чутка бока! На Боях без этого никак, сама знаешь! Но ты бы видела его, Милли! Он дошел до четвертого боя!       — Не смей. Называть меня. Милли, — прорычала Мила тоном, который Угги никогда прежде от нее не слышал.       — Ладно, ладно, — отозвался Броди. — Услышал. Но ты-то поняла, о чем я толкую? Он дошел…       — Мне плевать, до какого боя он дошел! Чего ты хотел добиться, когда отвел его на Берсеркские Бои?!.. О, нет, я знаю, — проговорила Мила страшным голосом, прежде чем Броди успел ответить.       — Ему тоже нужны были монеты! — выпалил в свое оправдание берсерк. — Знаешь, сколько у нас накопилось к началу четвертого боя? А все потому, что третьего он завалил только на пятом ударе сигнального щита! Пятом!.. Там ставка была один к десяти! Все наши с ума посходили! Там такое было!.. Но я тебе клянусь, он сам захотел выйти на следующий…       — Вы оба!.. Два!.. Болвана!.. Ненавижу!..       Голос Милы оборвался. Угги послышались слезы, но он не мог ручаться, поскольку перед глазами все расплывалось: и черты принцессы, и силуэт берсерка. Угги вообще ощущал себя немного не здесь; он слушал спор Милы и Броди, но отдельные слова ускользали. Хотя общую суть он уловил: принцесса Защитников Крыла была в страшном гневе.       По полу загрохотали ножки табурета, снова раздался всплеск воды. Угги обнаружил вровень с кроватью небольшую бадью. Мила отжала тряпицу и села рядом с ним на кровать.       — Найди ему чистую рубаху, — бросила она Броди.       — Откуда я знаю, где у него чистые рубахи?       — Значит, принеси свою! — прикрикнула Мила, и берсерк, бурча, вышел из комнаты.       Скулы Угги коснулась мокрая ткань. Он вздрогнул и не сдержал болезненного шипения. Ему потребовались некоторые усилия, чтобы сфокусировать взгляд на лице принцессы.       — Ты злишься, — сказал Угги, сам не зная, спрашивает он или утверждает.       Мила не ответила. Она продолжила промакивать его ссадины влажной тканью. Губы принцессы были плотно сжаты, как будто она хотела много чего сказать.       Каждое прикосновение ткани обжигало, словно огнем. Но внутри Угги горячей лавой растеклось приятное, пусть и немного постыдное чувство. Нахмуренные брови принцессы говорили яснее слов. Какая разница, сколько ударов он пропустил и почему правый бок простреливает болью при каждом вздохе? Угги позволил себе не переживать ни о чем и пьянел от заботы, причудливо переплетенной с болью.       — Ты меня… ненавидишь?       Губы Милы сжались еще плотнее. Этой частью лица — с другими Угги не имел возможности сравнить, — Мила стала очень напоминать Королеву Малу.       — Глупый Угги Ингерман, — сердитым шепотом сказала она.       Угги слабо улыбнулся. Говорить приходилось отрывисто, язык нехотя шевелился, да и слова в голове, пережив хорошую встряску, выпадали изо рта будто бы по отдельности:       — Я… победил. Три боя. У меня было много… монет. — Он шикнул, когда Мила провела тканью под его нижней губой. С нажимом чуть сильнее, чем прежде. — Часть ушла на четвертый… бой. Остально Броди… поставил. Но я… не выиграл. Зато… три удара щита. Простоял.       Самодовольная улыбка Угги не нашла отражение на лице Милы.       — Ни монет, ни живого места, — процедила она.       — Монеты — ерунда. Ты бы видела меня. Я был, как берсерк.       — Но ты не берсерк, Угги!..       Мила швырнула тряпицу в воду, когда Угги дернул головой, увернувшись от ее руки. Он отвел взгляд, губы садануло уже не из-за улыбки. Мила рядом втянула воздух и неровно выдохнула.       Щеки Угги еле ощутимо коснулись пальцы. Мила повернула его лицо к своему. Угги сожалел, что заплывший глаз мешал ему ясно видеть черты принцессы. Отчетливым был лишь блестевший в свете свечей взгляд. Яркую зелень почти полностью перекрывала чернота. Разгадать, что в ней таилось, Угги было не под силу.       Бурление в крови, придававшее сил во время боев, уже сходило не нет. Конечности налились тяжестью, а боль во всем теле только нарастала. Было трудно дышать, но Угги не знал, причина была в отбитых боках или близости Милы. Огоньки свечей за спиной принцессы расплывались, подсвечивая ее волосы пламенным ореолом. Угги осознал, что сиплые хрипы дыхания принадлежат ему.       — Это все… — проговорил он, через боль шевеля губами, — ради тебя.       — А ты спросил, хотела ли я этого?       Никогда прежде подведенные чертой глаза не смотрели на Угги так серьезно. Мила коснулась лбом его лба.       — Мне не нужно, чтобы ты был берсерком, — тихо сказала она. — Будь Угги Ингерманом. Ради меня.       Не смотря на то, что ребра протестующие взвыли, Угги подался ближе. Мила едва коснулась губами его разбит губ и отстранилась слишком скоро.       — Во, такая пойдет? Чистая, отвечаю. — Броди зашел в комнату, принюхиваясь к рубахе в руке. — Просто на дне сундука лежала, поэтому слегка…       Руки принцессы без промедления и какого-либо стеснения задрали нижний край рубахи Угги. У него откуда взялись силы на смущение и слабый протест.       — Мила, — с нервным смешком выдавил он.       — Снимай! Немедленно, Угги Ингерман! — приказали ему таким тоном, что ослушаться было нельзя. — Броди, помоги!       — Чего он, сам, что ли, не справится?..       — Помоги, я сказала! — рявкнули на берсерка.       На самом деле, снять рубаху в нынешнем положении Угги оказалось не таким уж простым делом. Он плохо помнил, как или даже кто натянул рубаху на его разгоряченное после боев туловище. Сейчас простое поднятие рук сделалось почти непосильной, во всяком случае очень болезненной задачей. Когда Мила и Броди стащили с него рубаху, Угги уже мутило от боли.       — Великие Предки, — выдохнула Мила.       Хотелось бы, чтобы в голосе принцессы сквозило восхищение. Но на деле в шумном выдохе не осталось места даже для прежних рассерженных ноток. В другой раз Угги почувствовал бы много чего, когда кончики дрожащих пальцев принцессы невесомо прошлись по его ребрам и животу. Из-за заплывшего глаза багровые пятна, покрывавшие его туловище, сливались в один сплошной кровоподтек. Угги втянул воздух, но легче не стало. Ребра пронзила такая боль, какую он прежде не испытывал. Его затошнило.       — Угги? — В голосе Милы уже звучал не испуг, а настоящий ужас. Броди грубо выругался.       — Я… полежу, — сказал Угги. — Немного.       — Угги!       Ему очень захотелось спать, чтобы перестать чувствовать боль. Стены накренились, перед глазами потемнело, и последнее, что Угги услышал, был голос наследной принцессы берсерков, отчаянно зовущий его по имени откуда-то издалека.       ***       Мамины руки были одновременно мягкие и грубовато-шершавые. Они зарылись пальцами ему в волосы, потрогали шею, затем без ласки ощупали грудь и бока. Болезненное нажатие чуть ниже ребер заставило Угги вынырнуть из сонного полузабытья. Из горла вырвался невнятный протестующий звук. Он попытался разлепить веки, но один глаз отказывался открываться. Другой резанул свет: яркая лучина зависла над головой, но мерцающие огоньки свечей вокруг давали понять, что за окном по-прежнему царит глубокая ночь. Свет слепил до боли в висках. Вокруг были стены одновременно знакомой и незнакомой комнаты. Мамины руки без всяких церемоний подняли ему веко.       Только тогда Угги проснулся достаточно, чтобы понять, что эти руки не могли принадлежать его маме. Кроме того, кожа на этих безусловно женских руках была странного, слишком темного цвета. Даже у его тети-пиратки, проводившей много времени под открытым океанским солнцем, кожа никогда не приобретала настолько смуглый оттенок. Угги сжал ненадолго веки, думая, что яркое пламя могло исказить зрение. Но нет: когда он моргнул, образы стала четче, и то не оказалось игрой света: чужие руки были покрыты тонкими черными узорами, нанесенными прямо на смуглую кожу. Сильные пальцы обшаривали его живот, грудь, а потом сомкнулись на шее.       Угги отшатнулся и ударился спиной на стену. Волна боли от резкого движения прошлась по телу. Насколько хватало сил, Угги запротестовал с громкостью попавшего в ловушку раненого яка. Когда он попытался отбиться от незнакомых рук, над ним раздалось гневное шипение и россыпь проклятий. Точнее, Угги предположил, что это были проклятия, поскольку он не понял ни единого слова из прозвучавших.       Его руки прижали к кровати. Трудно было сражаться обессиленным от боли и наполовину слепым.       — Тихо, мальчик! — произнес рассерженный голос слова, которые Угги наконец смог понять. Однако тягуче-шипящий, необычный говор столь открыто намекал на чужеземное происхождение, что внимать просьбе Угги не стал. — Тихо! Или я свяжу тебя, глупый Хулиган!       В иной ситуации чужеземный говор мог бы даже показаться забавным: вместо слова «глупый» Угги, как и любой викинг на его месте, услышал что-то вроде: «глюпий». Но тон и выразительное шипение были полны раздражения, если не злости. Следом раздался еще один голос:       — Нянюшка, не надо! Ему больно!       — Мила? — прохрипел Угги. Он замотал головой. Ее голос был натянутым канатом, за который он цеплялся, лишь бы не свалиться обратно за борт в темную пучину.       — Я здесь! Все хорошо! — Дрожь в голосе принцессы говорила об обратном. — Нянюшка тебе поможет.       — Не мешайся, девочка, — проворчала та, кого Мила назвала «нянюшкой».       Свет лучины перестал слепить, и в полумраке комнате Угги попытался разглядеть женщину, о которой хоть и вскользь, но нередко упоминали отпрыски королевского семейства Защитников Крыла. На краешке сознания промелькнула мысль удивления, почему няня Милы и Нордера оказалась здесь, на острове Берсерк, но ухватиться за нее не удалось. Знаменитая «нянюшка» представлялась Угги как угодно, но только не так.       Это была одетая в свободные одежды женщины с худыми руками и лицом, смуглой кожей и темной копной, состоявшей из множества длинных тонких свалявшихся кос. Часть лица и руки полностью были покрыты черными, похожими на письмена, узорами. Запястья сковывали металлические браслеты-наручи, и похожие зажимы, только поменьше, скрепляли часть кос. Одежда, больше похожая на балахон, была подпоясана, но символ на поясе Угги разглядеть не мог. Гораздо больше, чем смуглая кожа, чужеземный говор или узоры на коже Угги поразило другое — он затруднялся определить, сколько лет было воительнице, которая сидела возле его кровати. Ее никак нельзя было назвать пожилой, как и, разумеется, юной. Она могла быть как ровесницей Вождя Хедер, так и младше или старше ее на десяток лет. Расплывчатое зрение не помешало Угги прийти к мысли, что когда-то она слыла красивой воительницей. Хотя теперь это было тщательно скрыто некоторыми следами времени, странными узорами на коже, балахонистой одеждой и свалявшайся копной волос. А еще темным, неприветливым взглядом, глядящим на Угги так, словно он успел в чем-то сильно провиниться, не будучи даже представленным наставнице принца и принцессы.       Все это произвело бы на Угги более сильное впечатление, если бы мысли не текли вяло, а тело не ощущалось так, словно по нему пробежался табун яков. После объяснений Милы Угги перестал сопротивляться болезненному осмотру, хотя нянюшка не особо с ним церемонилась. Он стискивал зубы, пока руки с жесткими пальцами прощупывали бока, и не сумел сдержать сдавленного стона от сильного нажатия под ребрам.       — Давно начался жар? — отрывисто спросила его мучительница.       — Н-нет, — ответила Мила. Голос принцессы снова дрогнул. — Жара не было…       — Теперь есть, — сухо ответили ей.       — Нянюшка… Ты же поможешь ему? — Угги не думал, что Мила может говорить так жалостливо и моляще.       — Возможно.       Наконец бока Угги оставили в покое. Он лежал с закрытыми глазами и слушал шуршания, позвякивания и постукивания. Сильно запахло лекарственными травами. Няня что-то проворчала на своем языке. Мила, вероятно, поняла ее и ответила всхлипом.       — Пожалуйста, — прошептала она.       — Нужно было сразу вести его к Берсеркскому Ведуну. Я не лекарка здесь, — произнося слова на свой чужеземный манер, ответила няня.       Принцессу очевидно отчитывали и упрекали, но она, на удивление, не принималась артачиться, как делала практически всегда, а только шумно хлюпала носом.       — Он бы доложил обо всем тёте, — плаксивым голосом сказала Мила, не то жалуясь, не то оправдываясь.       — И поступил, как должно. — Королевская няня, похоже, была не из тех, кого легко разжалобить. — Я знаю, что в твоем уме, девочка.       Мила снова шмыгнула носом и, продолжая упрямиться хотя бы в этом, едва слышно прошептала:       — Она бы написала обо всем его отцу, а тот…       — …забрал бы его обратно на Хулиганский остров — туда, где ему и место! — Шуршали травы, стучала ступка, и няня продолжала отчитывать подопечную. Возможно, она полагала, что лежащий в лихорадочном полузабытье Угги ничего не слышит, а может, ей было плевать. — Что я тебе говорила? Чему учила? Теперь смотри своими глазами. Вот, чем ты решила заплатить за свою глюпость? Агх, видели бы тебя Покойные Предки! Из всех мужчин Архипелага!.. Захотела Хулигана…       — Нянюшка!.. — Трудно было разобрать, чего в шепоте Милы больше — обиды, гнева или смущения.       — Где твой глюпый берсерк?!       — Здеся я.       Угги приподнял веки. Расплывчатые очертания сложились в фигуру Броди. У того в руках было железное, местами ржавое ведро. Наверняка Броди слышал, как его обозвали «глупым», но, как и Мила, с несвойственной берсеркам кротостью проглотил оскорбление. Он, казалось, не мог решить, в какую сторону ему боязнее смотреть: на полуживого Угги или на смуглую женщину в балахоне с копной свалявшихся кос.       — Такое пойдет? — спросил он.       Няня без лишних слов выхватила ведро и громыхнула им об пол возле головы Угги.       — Не стой, как истукан! — прикрикнула она на берсерка. — Помоги мне его подвинуть!       Угги удивленно всхрапнул, осознав, что речь шла о нем, когда чьи-то руки подтащили его к краю кровати. Только сейчас он заметил, что его бьет озноб. В нос ударил сильный, едкий болотистый запах. Его голову приподняли, к губам поднесли чашу. Он поморщился от вони.       — Пей. — На щеки надавили, но Угги стиснул губы и мотнул головой. — Пей, глюпый Хулиган!       — Пожалуйста, Угги, выпей! — почти умоляя, попросил другой голос.       Угги разжал челюсти, и в рот хлынула омерзительная густая жидкость.       — Глотай!       Угги был бы и рад выплюнуть все обратно, но он едва успевал делать торопливые глотки, поскольку поток вязкой жидкости грозил заполнить ноздри. Тело содрогнулось в болезненном спазме, и лишь тогда чашу убрали. Проглоченное подкатило обратно к горлу. Угги попытался сглотнуть ком. Если после этого зелья ему должно было стать лучше, то Тор их всех, оно не сработало. Его окатило волной жара, затем холода, ощутимая дрожь прошла по телу.       — Няня! — раздался взволнованный голос.       Угги заботила лишь одна мысль: он должен был попросить Милу уйти. Ему следует сделать это прямо сейчас. Но он не успел. Угги хватило сил только на то, чтобы податься вперед и свесить голову с края кровати. Все, что он проглотил с таким мучением, оказалось в ведре.       Броди забормотал ругательства.       — Крови нет, — объявила няня.       Похоже, ее ничуть не заботило, что лечебное пойло не задержалось надолго в желудке Угги. Как будто на это и был рассчет.       Его трясло, ребра сдавило в болезненном спазме, волны жара и холода сменяли друг друга, а горло горело огнем. Но сильнее всех жгло чувство стыда. Мила не должна была видеть его таким.       — Что это значит? — спросила принцесса высоким голосом.       — Возможно, он не умрет. Ты! — По интонации стало понятно, что обратились к берсерку. — Когда он захочет облегчиться, пойдешь с ним. Крови не должно быть.       — Понял, — как-то сдавленно ответил Броди.       Лицо Угги утерли грубой тряпкой, в рот снова сунули чашу.       — Вода, — цокнули на него, когда он попытался отпрянуть.       Он сделал несколько глотков, но потом оттолкнул руку с чашей и склонился над ведром. Его снова вырвало.       Когда после еще парочки мучительных судорог стало понятно, что желудок Угги пуст, а остальные отбитые внутренности вывернуты наизнанку, ему снова утерли лицо и дали воды. К тому моменту Угги уже всерьез подумывал о том, что лучше бы ему было остаться на бойцовском помосте. Возможно, слухи о единственном Хулигане, сумевшем дойти до четвертого Берсеркского Боя, передавались бы из уст в уста, и это обеспечило бы ему место попочетнее за столом в Вальгалее. Однако было похоже, что королевская нянюшка собиралась сделать все, чтобы его мучения длились как можно дольше.       Еще склонившись над ведром Угги слышал протяжный стон, а чуть позже понял, что тот вырвался из его горла. Его уложили обратно на спину. Уже не было ни сил, ни желания искать заплывшим взглядом Милу. Но он услышал ее всхлип.       — Нянюшка…       — Вынеси это, — велела та сухо. — И вытри слезы, глюпая девочка! Ими ты ему не поможешь.       Хотя они толком и не были знакомы, Угги захотелось вежливо попросить приближенную к королевской семье особу не разговаривать с принцессой подобным тоном. Но его слабое мычание заглушило бормотание Броди:       — Постой… Сам вынесу.       — Нужно его укрыть, — бросила няня вдогонку, даже не подумав поблагодарить берсерка.       — Я принесу. — Шмыгнув носом, Мила подскочила.       Угги закрыл глаза. Все равно все вокруг расплывалось, а огненноволосый силуэт, за который он мог цепляться взглядом, покинул комнату. Рядом няня возилась с чем-то, и вскоре снова распространился сильный запах — но уже не зловонных трав, а чего-то странного, вроде влажной земли. Послышался всплеск, как будто отжали воду. На живот Угги плюхнулась мокрая холодная тряпка.       Его и так знобило, но это не помешало нянюшке начать оборачивать его торс длинным отрезом ткани, пропитанным вязким зельем с ароматом затхлой лужи. Няня беспрестанно бормотала себе под нос, и хотя Угги не разбирал ни слова, было очевидно, что ничего лестного в адрес молодых викингов он бы все равно не услышал. Только когда он, болезненно поморщившись, попытался хоть немного привстать на локтях, чтобы ребра было удобнее фиксировать повязкой, он удостоился ясных фраз:       — Глюпый, глюпый Хулиган.       Длинные спутанные косы нависали над Угги, смуглые руки с черными узорами грубовато, но уверенно стягивали перевязь. Как ни странно, холод мокрой ткани немного облегчил боль и озноб. От нянюшки пахло травами и чем-то знакомым и родным. Рыбьим жиром, которым мама мазала волосы?.. Угги осоловело вглядывался в профиль с незнакомыми, чужеземными и в той же мере выразительными чертами. Изгибы рта, слишком четкие, чтобы морщинки выдали истинный возраст, нашептывали — нет, шипели ему:       — Твои Боги говорят с тобой. Тебя не должно здесь быть. Твое место не здесь.       Угги свел брови, пытаясь вникнуть в смысл прозвучавших слов.       — Откуда… вы знаете? — Вопрос мог бы прозвучать дерзко, но пока он был способен только на слабые хрипы.       — Возвращайся на свой остров, Хулиган. Оставь принцессу.       Слишком слабый, чтобы оскорбиться или с возмущением возразить, Угги прикрыл веки и обмяк на кровати.       — Я… люблю ее, — пробормотал он.       Нянюшка цокнула, не скрывая раздражения.       — То, что свербит у тебя в штанах, это не любовь!       Она закрепила повязку и выпрямилась, когда в комнату вернулись Мила и Броди. Их тут же забросали новыми распоряжениями. Угги укрыли сначала тонкой стеганым покрывалом, обычно служившим ему одеялом, затем откуда-то взявшейся толстой шкурой. К неудовольствию няни, Мила отобрала у нее чашу с разведенным водой снадобьем и встала на колени рядом с изголовьем. Она помогла Угги поднять голову. Он послушно выпил очередное не самое приятное пойло.       — Все будет хорошо. Нянюшка знает, как лучше, — шептала она, пока Угги пил.       Внятно озвучить сомнения Угги все равно не сумел бы, поэтому проглотил все до капли. Голова и конечности потяжелели, свет резал единственный открывающий глаз, и Угги стало больно смотреть на пламенные всполохи в волосах принцессы. Когда он сомкнул веки, то почувствовал на щеках пальцы Милы, а затем осторожное прикосновение губ над разбитой бровью.       — Иди домой, девочка, — проворчал голос няни.       — Нет! — возразила Мила наконец с хорошо знакомыми Угги нотками берсеркской бравады. — Я останусь с ним!       — Упрямая! Твоя постель пуста, и твоя тетя захочет узнать, где ты провела эту ночь!       Мила засопела. Ворчливый, но непривычно приглушенный голос Броди раздался рядом:       — Иди. Я с ним останусь.       Угги не слышал ответ Милы, или же она ответила без слов. Ему почудилось, как его руку погладили поверх шкуры, пока голос нянюшки выдавал какие-то наставления, а потом Угги понял, что Мила с няней ушли. Когда он приоткрыл глаз, лучина и большая часть свечей были потушены. Берсерк Броди, скрестив на груди руки, сидел на табуретке возле кровати. Заметив, что Угги шевельнулся, он буркнул:       — Спи давай.       Угги попробовал пошевелить губами с засохшими ссадинами:       — Не получилось… раздобыть монет. Я потом… отдам. За комнату.       Броди ответил не сразу.       — Все у тебя получилось, — буркнул он. — На две луны вперед монет было. Считай, ты мне их отдал, а я на все ставку сделал. Так что… — Броди выпятил нижнюю челюсть — Спи, сказал. И не вздумай помирать. Не хочу, чтобы Мила потом ревела по Хулиганскому шпиону.       Угги дернул уголком губ, закрыл глаза и провалился в темноту под теплой тяжестью шкуры, хранящей едва уловимый аромат рыбьего жира и горьких трав.