Часть 7. Ледяная ночь

Искра

Я стояла в коридоре кампуса, нервно сжимая лямку рюкзака так сильно, что пальцы уже начинали неметь, и раз за разом оглядывалась по сторонам, словно от этого могла изменить ход событий. Сейчас я отчаянно надеялась, что Соён появится раньше Ханыля, потому что прекрасно знала: если он придёт первым, он без разговоров утащит меня отсюда, даже не поинтересовавшись, хочу я этого или нет. Мысли в голове не умолкали ни на секунду, они путались, сталкивались, рвали изнутри, не давая сосредоточиться ни на чём одном. Я снова и снова возвращалась к тому, что произошло этой ночью. К тому моменту, когда из меня вырвался тот чудовищно сильный поток энергии — дикий, неконтролируемый, пугающий. Я до сих пор не понимала, что это было и как я вообще смогла пережить это. Страх сидел где-то под рёбрами, холодный и липкий, и от него невозможно было избавиться. Вопросов было слишком много, и каждый из них будто тянул меня в свою сторону, разрывая на части. Зачем я понадобилась тёмному лису? Что он имел в виду, говоря об «искре»? Почему мама всю жизнь молчала и ничего не рассказала мне? Всё это сливалось в один безумный, давящий ком, от которого начинало подташнивать. И ещё… Соён. Мысль о ней отзывалась отдельным, болезненным уколом. Она была рядом со мной, тянулась ко мне искренне, без расчёта и скрытых мотивов. У меня никогда не было по-настоящему близких друзей — только знакомые, одноклассники, люди, с которыми я не задерживалась надолго. А Соён была другой. И именно поэтому мне было страшно. Я не хотела, чтобы она оказалась втянутой во всё это, не хотела, чтобы эпицентр моего кошмара задел её хотя бы краем. Я в очередной раз подняла голову и обернулась — и, заметив знакомую рыжую макушку, наконец позволила себе чуть выдохнуть. Напряжение в груди ослабло всего на миг, но и этого хватило. Не теряя времени, я подошла к ней, стараясь скрыть дрожь в руках и ту нервозность, что распирала меня изнутри. — Соён, я… — начала я, но не успела договорить ни слова. Она перебила меня сразу. На её лице отражался целый спектр эмоций — тревога, злость, страх, растерянность — и от этого у меня даже сбилось дыхание. — Пак Ари, — её голос прозвучал неожиданно строго и почти официально, так, что я невольно сглотнула, — объясни мне, чёрт возьми, что здесь происходит? Почему ты с ним? Он что, угрожал тебе? Тебе нужна помощь? Ари? Соён схватила меня за плечи, сжимая сильнее, чем следовало, и пристально вглядывалась в моё лицо, будто пыталась вычитать там правду, которую я не решалась сказать вслух. — Соён… Я… Успокойся, я в порядке, — осторожно сказала я, накрывая своей ладонью одну из её рук, пытаясь хоть немного её утихомирить. — Он не угрожал мне. И нет, мне не нужна помощь. Мой взгляд метался по её встревоженному лицу, и я ясно видела — она мне не верит. Это резануло неприятнее, чем я ожидала. Я тяжело выдохнула, прикрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, а потом взяла её руки в свои и мягко убрала их с моих плеч. — Послушай. Я не хочу врать тебе. Но и рассказать тебе правды я не могу. — Что? Это ещё почему? — она выглядела откровенно озадаченной и снова сжала мои руки. Я поджала губы, не зная, как правильно объяснить то, что даже сама до конца не понимала. — Я расскажу тебе всё, когда разберусь с этими проблемами, хорошо? Просто поверь мне сейчас, пожалуйста, — мой голос звучал убедительно, но внутри я знала: этого недостаточно. Я хотела добавить что-нибудь ещё, сказать хоть что-то, что действительно её успокоит, но не успела. Мой взгляд застыл. Где-то на уровне инстинктов, глубже мыслей и слов, я почувствовала чужое присутствие за спиной. Охотник. Он был там. Я чувствовала его так же отчётливо, как холод на коже. Он стоял позади меня и прожигал взглядом. Пальцы непроизвольно сжали руки Соён сильнее, и я перевела на неё взгляд. — Мне нужно идти. Я напишу тебе, встретимся на выходных, ладно? — быстро сказала я, дожидаясь её кивка, а затем отпустила руки. Я махнула ей рукой и, не оборачиваясь, двинулась по коридору к выходу. Я даже не пыталась убежать — слишком хорошо знала, что это бессмысленно. Всё, чего я хотела, — увести его подальше от Соён, чтобы она не видела и не слышала того, что последует дальше. Ноги сами вынесли меня на крыльцо кампуса. Я остановилась там, глубоко вдохнула утренний воздух, пытаясь хоть немного успокоиться, вернуть себе контроль над телом и мыслями. — Ты пыталась сбежать? — вкрадчивый голос раздался почти у самого уха. Я бы вздрогнула, если бы не знала, что он уже здесь. — А с виду ты вроде не тупой… — пробормотала я, слегка поворачивая голову и глядя на него через плечо. — Если бы я хотела сбежать, стояла бы я тут как идиотка и разговаривала бы с тобой? — Не стоит хамить, лисичка, — Ханыль приблизился и схватил меня за локоть, больно сжимая кожу. Я тихо шикнула от боли. — Но вот что ты идиотка — это ты верно подметила. Пойдём. Не дожидаясь моего ответа, он грубо дёрнул меня, потащив вниз по ступенькам, через двор университета, в сторону ворот. — Ты долго будешь хватать меня так?! Мне больно, придурок! — возмущённо бросила я, дёрнув рукой, но он даже не ослабил хватку. Я заметила, как напряглась его челюсть. — Заткнись, блять, пока я тебя не вырубил прямо здесь, — процедил он. Угрозы уже звучали почти привычно, но по телу всё равно пробежала дрожь. Он продолжал тащить меня, пока мы не вышли за ворота. Только там он наконец отпустил меня и развернулся лицом. — Мы идём к тебе домой. Я останусь у тебя на ночь. Это приказ Ён Хвана. И это не обсуждается.

***

Я сидела в кресле в гостиной, укутанная в плед, держа в руках чашку чая и наблюдая за молчаливым Ханылем. Он уселся на стуле за столом и делал вид, что упорно рассматривает что-то в телефоне. От моего взгляда не ускользало то, как он напряжен и как ему не комфортно. Этого бедолагу заставили нянчиться со мной, будто я младенец. Я фыркнула, подумав, что так ему и надо. Ханыль поднял на меня глаза. — Долго будешь тут сидеть, лисичка? Детское время кончилось, лисам-вредителям пора спать, — этот придурок явно упивался тем, что я слаба и боюсь его. — Это, вообще-то, мой дом. Имей хоть каплю совести, — я закатила глаза, отпивая чай. Он усмехнулся криво, почти зло, и медленно отложил телефон на стол, будто каждое движение давалось ему с усилием, будто сама необходимость разговаривать со мной раздражала его сильнее, чем все сегодняшние события вместе взятые. В комнате снова повисло это плотное, давящее напряжение, от которого хотелось либо закричать, либо разбить что-нибудь о стену. — Совести? — переспросил он тихо, поднимаясь со стула. В его голосе не было насмешки, только холод и усталое презрение. — Ты вообще понимаешь, сколько из-за тебя проблем? Сколько крови, сколько смертей тянется за такими, как ты? Ты сидишь тут, пьёшь свой чай и строишь из себя жертву, а я должен охранять тебя, как драгоценную вазу, потому что кому-то вдруг показалось, что ты «особенная». Что-то внутри меня щёлкнуло. Усталость, страх, злость — всё, что я держала в себе, вдруг вспыхнуло разом. — Не смей говорить так, будто я сама этого хотела! — я резко вскочила с кресла, плед соскользнул с плеч и упал на пол, а чашка опасно качнулась в моих руках, расплескав чай. Я отставила её на столик у кресла. — Ты думаешь, мне нравится, что за мной охотятся? Что меня хватают, пинают, связывают, угрожают убить?! Ты думаешь, я просила тебя тащиться в мой дом и смотреть на меня так, будто я мусор?! Он тоже шагнул вперёд, и расстояние между нами сократилось до опасного минимума. — Ты — кицунэ, — выплюнул он. — А для меня это уже приговор. Неважно, плачешь ты или строишь из себя смелую, в итоге ты всё равно станешь тем, кем тебе суждено. Монстром. И я ненавижу, что должен делать вид, будто это не так. — Тогда зачем ты здесь?! — закричала я, чувствуя, как голос срывается, как внутри поднимается что-то горячее и яростное. — Если ты так меня ненавидишь, убей прямо сейчас! Сделай одолжение! Его лицо исказилось, словно я ударила точно в больное место. В следующую секунду он сорвался. Я даже не успела понять, как это произошло: сильная рука сомкнулась на моём горле, дыхание перехватило, а мир дернулся и с глухим ударом я оказалась прижата к стене. Спиной. Затылком. Всё тело отозвалось резкой болью. — Закрой рот, — прошипел он, наклоняясь ближе. — Ты не имеешь права так со мной говорить. Я захрипела, но вместо паники вдруг почувствовала странное, непривычное спокойствие, будто что-то внутри меня наконец встало на своё место. Я зашипела в ответ, и это шипение было уже не человеческим. Когти вырвались наружу сами собой, без усилия, и я рванулась вперёд, пытаясь полоснуть его по плечу, по груди — куда дотянусь. — Убери от меня руки! — выкрикнула я, царапая воздух между нами. Он отшатнулся на долю секунды, и я увидела это. Понимание. В его глазах мелькнуло что-то новое, настороженное, почти испуганное. Он почувствовал это так же ясно, как и я — во мне что-то изменилось. Эта уверенность. Эта сила. Но уже в следующий миг его взгляд снова стал ледяным, закрытым, чужим. — Думаешь, одна вспышка делает тебя сильной? — прорычал он, снова вжимая меня в стену, тяжело дыша мне в лицо. — Ты всё та же жалкая лиса, которая не понимает, во что вляпалась. — А ты всё тот же жестокий пёс, который прячется за приказами и ненавистью! — выплюнула я ему в ответ, чувствуя, как грудь вздымается от злости и адреналина. — Тебе просто страшно признать, что ты сам не знаешь, что со мной делать! Мы кричали друг на друга, почти не слыша слов, только ярость, только тяжёлое дыхание, только этот бешеный, ненавидящий взгляд в упор. Мы стояли так близко, что между нами не оставалось воздуха, и казалось, ещё шаг — и всё либо окончательно разрушится, либо взорвётся чем-то куда более опасным. Но комната вдруг оглохла. Слова закончились так же резко, как и воздух между нами. Мы замерли — злые, взъерошенные, тяжело дышащие, будто только что выбрались из драки. Его рука всё ещё была у моей шеи, но уже не сжимала, а просто держала, словно он сам не понимал, зачем. Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. В них всё ещё плескалась ненависть, но под ней — что-то другое, опасное и живое. Его дыхание обжигало кожу. И тогда я заметила это. Его взгляд дрогнул. Соскользнул ниже. На секунду — всего на жалкую секунду — задержался на моих губах. — Не смей… — начала я, сама не зная, что именно хочу запретить. Он не дал договорить. Ханыль наклонился резко, почти грубо, и впился в мои губы без предупреждения, без колебаний, будто это был ещё один способ причинить боль. Поцелуй был жёстким, злым, наполненным тем же напряжением, что секунду назад сжимало нас в крике. Его пальцы сильнее вжались в мою шею, другая рука упёрлась в стену рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению. Я вздрогнула от неожиданности и первой реакцией стало сопротивление. Я упёрлась ладонями ему в грудь, попыталась оттолкнуть, царапнуть, вырваться. Сердце бешено колотилось, в голове вспыхивали обрывки мыслей — злость, возмущение, страх. Но он не отступал. И в какой-то момент я поняла, что больше не чувствую только ненависть. Внутри всё горело — той же странной силой, тем же огнём, что проснулся во мне раньше. Поцелуй перестал быть просто нападением. Он стал вызовом. Я перестала отталкивать. Мои пальцы сами собой сжались в его рубашке, притянули ближе. Я ответила — резко, упрямо, с тем же вызовом, что был во мне. Наши губы столкнулись уже иначе: всё ещё грубо, всё ещё яростно, но теперь это было обоюдно. Дыхание сбилось окончательно, мир сузился до этого мгновения, до тепла, злости и странного притяжения, от которого невозможно было отвести взгляд Он замер первым. Отстранился на долю секунды, лоб к лбу, тяжело дыша. Его глаза снова искали мои — тёмные, напряжённые, полные противоречий. Мы всё ещё ненавидели друг друга. И именно поэтому это было так опасно. — Ты… — его голос сорвался в низкий, животный хрип, и эти недоговорённые слова повисли между нами, словно тонкая, но неразрывная нить. Я увидела, как его зрачки обратились в две чёрные булавочные головки, а плечи напряглись, будто по телу пробежал разряд молнии. И в ту же долю секунды я поняла. Не подумала — поняла кожей, нутром, каждой клеткой, что помнит страх. Это было знание древнее и безошибочное. Оно пришло. Не ворвалось — просочилось, как яд. Воздух в комнате стал тяжёлым, вязким, наполнился запахом озона и холодного пепла. Мне стало нечем дышать — будто грудь сдавили свинцовыми обручами. Где-то с треском лопнуло стекло, и следом донёсся глухой, органичный удар, от которого пол вздрогнул, а в висках застучала набатом кровь. Тени в углах ожили — они извивались, вытягивались неестественными щупальцами, ломая саму геометрию света. Ханыль среагировал раньше мысли. Он отбросил меня в сторону одним резким движением — безжалостно, как мешок с песком, — и в его распахнутой ладони вспыхнула, заныла голодом сталь. Клинок был ослепительно-холодным, он будто рассекал саму суть мрака. Ханыль метнулся вперёд — не тело, а чистая ярость, спрессованная в плоть. Металл встретил нечто невидимое с кошмарным скрежетом, от которого по спине побежали мурашки и свело скулы. А я… я осталась стоять. Сердце колотилось в горле, отчаянный барабан, готовый разорвать грудную клетку. Разум, захлёбываясь в ледяной панике, метался, как зверь в клетке. Внутри, под рёбрами, клубилось что-то горячее и безобразное — слепой, дикий зов силы, которую я боялась назвать своей. — Не лезь! — проревел Ханыль, не оборачиваясь, и растворился в мелькании теней и снопах искр. И в тот же миг я почувствовала его внимание. По спине, позвонок за позвонком, пополз медленный, почти ласковый холод. Я обернулась, зная, что увижу. Он вышел из темноты бесшумно, как выход на сцену. Высокий, с расслабленной грацией большого хищника. Его улыбка была обещанием боли, от которой ноги сами попятились. А глаза… Они были пусты, как снежная равнина, и бездонны, как старый колодец. В них не было ничего — и в то же время они видели меня насквозь, до самой сердцевины, где таился мой неосознанный ужас. — Моя искра, — произнёс он. Голос был тихим, бархатным, словно прикосновение шёлка к обнажённому нерву. — Заткнись! — мой собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, но я впилась взглядом в его пустые глаза. — Почему ты так меня называешь?! Кто ты?! Он замер в шаге, слегка склонив голову, будто любуясь редкой, хрупкой бабочкой, приколотой булавкой. И рассмеялся. Тихо, глухо, с наслаждением. Этот звук скребнул по душе, как ножом по стеклу. — А ты не знаешь? Серьезно? От его слов внутри всё сжалось в ледяной ком. Он сделал шаг, и тьма за его спиной сгустилась, задышала в такт ему. — Неужто твоя мамаша не рассказала тебе, м? — он продолжил, не сводя с меня белых глаз. — О том, кто ты и какая сила в тебе скрыта. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но боль была желанным якорем. Внутри вспыхнул и загорелся тот самый жар — древний, притягательный и пугающий до тошноты. — Не смей упоминать мою мать, или я... — Ты уже слышишь её зов, — безжалостно перебил он, наклоняясь так близко, что я почувствовала исходящий от него морозный холод. — Уже чувствуешь огонь в своих жилах. Ты просто ещё не решила, что ты: свеча, которую задуют… или пламя, которое сожжёт этот мир дотла. Где-то за спиной, будто из другого измерения, донёсся яростный, исступлённый крик Ханыля и ослепительная, режущая глаза вспышка, на миг отбросившая все тени. Он действовал резко, без предупреждения. Мир перевернулся. Меня с силой швырнуло назад — спина ударилась о стену так, что из груди выбило воздух, а в глазах на мгновение потемнело. Я не успела даже вскрикнуть, как он уже был рядом. Его мерзкая ладонь впечаталась мне в грудную клетку, точно в самое сердце, и в тот же миг боль взорвалась внутри меня. Я завопила. Это была не просто боль — это было ощущение, будто из меня вырывают что-то живое, важное, будто когтями лезут внутрь и рвут из плоти часть души. Тело выгнуло дугой, пальцы судорожно впились в стену, но это не помогало — я не могла ни вырваться, ни вдохнуть. Я подняла на него взгляд сквозь слёзы. Он смотрел на меня безумно. Его белые глаза горели, рот растянулся в искажённой, почти экстатической улыбке, а лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. — Давай, Ари, — прошипел он, усиливая давление. — Отдай мне её! Отдай искру истинному владельцу! Что-то внутри меня рвалось наружу. Перед глазами всё поплыло, стены растворились, потолок исчез, и я провалилась в кошмар. Образы налетали один за другим, не давая опомниться. Вспышка. Кровь на асфальте. Искорёженная машина. Лицо мамы — неподвижное, чужое. Папины руки, которые больше никогда меня не обнимут. Я закричала, но звук утонул в новой картинке. Вспышка. Моя первая трансформация. Ломота в костях, когти, рвущие кожу, отражение в зеркале — жёлтые, чужие глаза. Ужас. Одиночество. Вспышка. Следующий удар — Ханыль. Его клинок. Его холодный взгляд. Его голос, полный ненависти. Тот момент, когда я поняла, что он правда мог меня убить. Я тонула в этом. Захлёбывалась. Слабела. Лица мелькали одно за другим — мама, папа, Соён, Ханыль — но они были искажены, изуродованы, словно кто-то специально ломал их, превращая в карикатуры. Рты раскрывались, но вместо слов оттуда лился шёпот. «Ари…» «Отдай…» «Отдай…» «Ари…» «Поддайся…» «Сдавайся…» Шёпот заполнял всё. Я чувствовала, как силы уходят, как тело становится тяжёлым, как мысль о сопротивлении кажется бессмысленной. Хотелось просто закрыть глаза. Перестать чувствовать. И вдруг — — Ари! Крик прорезал этот кошмар, как нож. Я дёрнулась, словно меня ударили током. — Ари! Голос Ханыля. Я с трудом повернула голову — и мир сложился обратно. Комната. Разбитые окна. Тьма. Кровь. Ханыль — среди неё, сражающийся сразу с несколькими тёмными лисами, яростный, израненный, живой. Он кричал моё имя, снова и снова, будто держался за него, как за якорь. — Ханыль… — вырвалось у меня едва слышно. Сил почти не осталось. Я медленно, мучительно повернула голову обратно. Ногицунэ был всё ещё там. Его рука прижимала меня к стене, а из груди будто вытягивали свет — тёплый, пульсирующий, мой. Я видела, как энергия тянется к нему, как он буквально высасывает её, и от этого его улыбка становилась шире. Он смотрел на меня своими неживыми, пустыми глазами — и в них не было ни капли сомнения. Только жадность. Он улыбался — злобно, торжествующе, с наслаждением хищника, наконец впившегося клыками в горло долгожданной добычи. Истерика накатила, как волна, смывая последние островки мысли. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, и по лицу потекли горячие, беспомощные слёзы. Тело выгнулось в немой судороге, голова бешено моталась из стороны в сторону, будто пытаясь отрицать реальность, отрицать эту боль, этот ужас. — Нет... нет... нет... — шептала я, и это слово превратилось в заклинание, в молитву, в единственное, что оставалось. Но оно не работало. Оно было пустым. Отчаяние, тягучее и бездонное, как смола, заливало всё внутри. Оно парализовало сильнее его ледяной хватки. Я тонула. В боли. В страхе. В полной, абсолютной беспомощности. Я сжималась, корчилась, пытаясь стать маленькой-маленькой, чтобы боль не нашла, чтобы всё это исчезло. Я услышала яростный, звериный рёв, от которого задрожали стены. — Не мешай мне, малец! — прохрипел Ногицунэ, и его внимание дрогнуло. Мои глаза, залитые слезами, распахнулись. Сквозь мутную пелену я увидела Ханыля, который летел сквозь рой теней, не замечая когтей, рвущих его кожу в клочья. Его катана была не просто оружием — она была продолжением его ярости, единственной мыслью: добраться. Добраться до меня. До него. Ногицунэ с раздражённым шипением отпустил меня. Золотая нить моей силы с жалким щелчком порвалась, оставив в груди ледяную, кровоточащую пустоту. Я рухнула на колени, едва удерживая сознание. Темный лис повернулся к нападающему и, даже не утруждаясь жестом, выплюнул на встречу Ханылю сгусток чистейшей, сжимающей душу тьмы. Удар был чудовищной силы. Он не просто отбросил Ханыля — он вмял его в стену с треском ломающегося камня. Голова охотника откинулась, глаза закатились. Его тело, ещё секунду назад бывшее сгустком неукротимой воли, обмякло и безжизненно сползло на пол. Катана в его руке погасла и рассыпалась искрами. Яркие метки на его коже, всегда светившиеся внутренним светом, потемнели, стали похожи на старые, мёртвые шрамы. Тишина. Стоя на коленях, я задыхалась от этой тишины. Отчаяние сменилось чем-то другим. Чем-то тихим, леденящим и окончательным. Ногицунэ медленно повернулся ко мне. На его лице расцветала довольная, отвратительная улыбка. Он выпрямился, готовый завершить начатое, насладиться плодами победы. И в этот момент что-то во мне зашевелилось. Тишина внутри сменилась гулом. Не плачем, не мольбой. Гулом разбуженного улья. Гулом ярости. На этот раз энергия не была неожиданной, я наконец смогла прочувствовать её. Он сделал шаг в мою сторону. Я подняла голову. Слёзы ещё текли по моим щекам, но я их больше не чувствовала. Всё моё существо, каждая клетка, помнящая боль родителей, его холодную руку, падающее тело Ханыля, сконцентрировалось в одной точке — в той самой пустоте под рёбрами, где только что вырывали мою душу. Я не думала. Не пыталась контролировать. Я просто отпустила. С криком, в котором сплелись вся моя боль, весь мой страх и вся только что рождённая ненависть, я позволила тому, что пряталось внутри, вырваться наволю. Это не было изящной вспышкой или управляемым лучом. Это был взрыв. Дикий, необузданный, катаклизмический выброс энергии, которая рванула из меня, как плазма из разорванной звезды. И в этот раз я сделала это осознанно.

***

— Ханыль… Его имя сорвалось с губ первым, хриплым и чужим. Я открыла глаза. Потолок плыл передо мной, расплывчатый и безразличный. Подняв голову, я ощутила, как мир накренился, и меня едва не вырвало от резкой боли в висках. Огляделась. Он лежал неподалеку, неестественно скрученный, как сломанная кукла, брошенная в углу. Внутри что-то упало и разбилось с тихим, ледяным щелчком. Горло сжалось так, что стало нечем дышать. Я поднялась, спотыкаясь о собственные ноги, будто они были налиты свинцом. Не шла — почти доползла до него, колени подгибались, подламываясь от слабости и чего-то другого, страшного и незнакомого. — Эй… — мой голос прозвучал как скрип ржавой двери. Я тряхнула его за плечо, ощутив под пальцами холодную кожу и мокрую от пота ткань. — Ханыль… Тишина. Только шум в ушах нарастал, превращаясь в гулкий, панический вой. Он не открывал глаза. Его лицо, всегда такое резкое и собранное, теперь было просто бледной маской. Чего ты ждешь? — прошипел в голове холодный, ядовитый голос. Он столько раз смотрел на тебя взглядом убийцы. Поднимал клинок. Это его суть — уничтожать таких, как ты. Он — твой приговор, твоя смерть в облике человека. Должна радоваться. Должна плясать на его могиле. Но вместо торжества в груди скребла какая-то острая, нелепая щепка. Я с трудом подтянула его голову к себе, и пальцы тут же утонули в чем-то теплом и вязком. Кровь. Темная, почти черная в полумгле, она сочилась из раны на затылке, пачкала мои руки, липла к коже с отвратительной цепкостью. Я прижалась ухом к его груди, затаив дыхание. Тук. Тук… Тук… Сердце билось. Слабко, с перебоями, но билось. Жизнь цеплялась за это избитое тело с упрямством, которого я в нем не ожидала. В голове, ярко и четко, как кадры из кошмара, всплыли возможности. Придушить. Руки у меня есть. Перерезать глотку — осколком стекла, своими когтями. Добить головой об пол — раз, и всё. Это было бы просто. Логично. Справедливо. Но мои руки, сами по себе, сделали другое. Я, проклиная себя на чем свет стоит за эту дурацкую, непонятную слабость, взвалила его на себя. Он оказался невероятно, мучительно тяжелым. Не просто весом мяса и костей — тяжестью брошенной ответственности, глупого долга, которого не должно было быть. Каждое его небрежное касание к моему плечу, каждый стон, вырывавшийся у него из груди, когда я волокла его по земле, вызывали во мне приступы ярости. Я не церемонилась. Тащила, спотыкаясь, оставляя в грязи борозду от его пяток, не думая о новых ссадинах на его бездыханном теле. Пусть болит. Пусть ему будет так же больно, как было больно и страшно мне. Путь до его убежища показался бесконечностью. И все это время в голове мерцала идиотская, постыдная надежда: а вдруг сдохнет по дороге? Тогда с меня снимется этот выбор. Тогда я смогу сказать, что сделала все, что могла, а судьба или его разбитая голова распорядились иначе. Но судьба, как и он, оказалась крепкой. У знакомой, замаскированной под руины двери я сбросила его на землю, как мешок с мусором. Он грузно рухнул, раскинув руки, и из его груди вырвался хриплый, страдальческий стон. Живой. Чертовски, невероятно живой. Истерика и ярость, копившиеся во мне все это время, вырвались наружу единым визгом. Я повернулась к глухой, немой стене, за которой должна была кипеть их странная жизнь, и закричала, размахивая окровавленными руками, будто могла пробить этот барьер жестами: — Эй! Вы там! Я не знаю, как работает ваш ахалай-махалай! Открывайте! Забирайте своё бесполезное, конченое тело обратно, пока я не передумала и не оставила его воронам на съедение! Дверь не открылась — она с негромким шипением, будто нехотя, приоткрылась на сантиметр. В щели показалось бледное, перекошенное недоверием лицо Мин Джэ. Его взгляд скользнул по мне, пустоватый, а затем, медленно, с неохотой дурного предчувствия, опустился к моим ногам. Я видела, как понимание пробивается сквозь туповатую маску. Как его глаза, сначала просто удивленные, вдруг округлились, наполнившись чистым, животным ужасом. Зрачки сузились в точках. Казалось, он даже перестал дышать. — Блять! — вырвалось у него не криком, а сдавленным, захлебнувшимся визгом. Он выпорхнул из двери, неловко споткнулся и рухнул на колени рядом с бесформенной грудой, которая ещё час назад была Ханылем. Его руки замерли в воздухе, боясь прикоснуться. — Это... это ты его так? — голос сорвался на фальцет. Он поднял на меня взгляд, и в нём плескалась дикая смесь из паники, обвинения и какого-то детского недоверия. Не может быть. Не она. Я почувствовала, как холодная, едкая волна раздражения поднимается из желудка к горлу. Мне ли, с его кровью на руках, с вывернутыми наизнанку нервами, выслушивать это? Моя бровь медленно, с презрительным изяществом, поползла вверх. Руки сами сложились на груди в бронебойный жест, отгораживая меня от этой картины, от его истерики. — Ещё чего, — мой голос прозвучал ледяным и плоским, как нож. — Стала бы я марать руки об... это. — Чтобы подчеркнуть «это», я легонько, с отвращением, пихнула безжизненный бок Ханыля носком ботинка. Не жесткость — просто констатация факта. Вот неодушевленный объект. Вот моё к нему отношение. — Эй! — Мин Джэ вскочил, как ужаленный. Вся его испарина и ужас мгновенно переплавились в хлёсткую, беспомощную злобу. Он сжал кулаки, и я видела, как дрожат его костяшки. Он был готов броситься, защитить своего товарища даже от моего взгляда. Идиот. — Прекрати! Прекрати издеваться и помоги! Он снова рухнул на колени, сгребая Ханыля под мышки, пытаясь поднять эту гору мяса и отваги, и только злясь от собственной слабости. Он пыхтел, краснел, и в его глазах стояли слёзы бессилия. Я закатила глаза так, что почти увидела собственный затылок. Глухой, раздражённый звук сорвался с моих губ — нечто среднее между фырканьем и стоном. Вот идиотизм. Вот наказание. Но оставлять их тут, на пороге, чтобы этот щенок надорвался, а тот, возможно, истёк кровью, было ещё большим идиотизмом. Скрипя зубами от ярости на себя, на него, на весь этот проклятый день, я резко опустилась на корточки, подсунула своё плечо под другую, безвольную руку Ханыля и рывком помогла Мин Джэ поднять эту неподъёмную ношу. Мы не смотрели друг на друга. Дышали вразнобой. Несли нашего друга и врага, свою вину и его кровь — молча, ненавидя каждое мгновение. Мы ввалились внутрь, и мир перевернулся с ног на голову. Снаружи это было обшарпанное, полуразрушенное здание, пахнущее плесенью и неуютом. Но за порогом... За порогом воздух стал прохладным и пахнущим старым деревом, воском и сушёными травами. Вместо облупленных стен — панели из тёмного дуба, испещрённые замысловатой резьбой. Под ногами вместо щебня зазвучали твёрдые, отполированные временем половицы. Высокий потолок терялся в полумраке, где угадывались очертания массивных деревянных балок. Мы стояли в просторном холле старинного особняка, который физически не мог поместиться внутри той развалюхи. — Эй! Кто-нибудь! Помогите! — взвизгнул Мин Джэ, и его голос, вместо того чтобы затеряться в пустоте, гулко раскатился под сводами, будто ударив в невидимый колокол. Мгновение — и тишина ожила. Словно мы потревожили муравейник. Из-за резных дверей, со второго этажа, из тёмного проёма коридора повылазили они. Охотники. Одни в потрёпанной домашней одежде, с полосами от подушек на щеках, другие — уже настороже, с руками у пояса, где угадывалось оружие. Их лица были пестрой лентой эмоций: удивление, сонная растерянность, мгновенно сменившаяся настороженностью. Затем их взгляды, скользнув по Мин Джэ и по мне, прилипли к окровавленной, безвольной ноше между нами. Тишина лопнула, как пузырь. — Какой кошмар! — Ханыль-хён! — Что случилось?! Всё завертелось со сдержанной, вышколенной паникой. Двое крепких парней молча, почти беззвучно, выдернули тело Ханыля из наших хваток. Их движения были быстрыми и точными, как в хорошо отлаженном механизме. Они понесли его вглубь особняка, в сторону какого-то прохода, а толпа, как приливная волна, хлынула за ними, оставляя в воздухе гул встревоженных голосов и тяжёлое эхо шагов. Внезапно затихший холл наполнился другим напряжением. Половицы скрипнули и из кабинета, двери которого растворились бесшумно, вышел Ён Хван. Он не суетился. Он просто появился, как воплощение самого спокойствия. Его мудрый, всевидящий взгляд медленно обвёл зал, задержался на каплях крови на полу, на мне, на бледном, трясущемся Мин Джэ. В его глазах не было ни паники, ни гнева — только глубокая, всепоглощающая задумчивость, которая пугала больше любой ярости. Он был скалой, о которую вот-вот разобьётся вся эта непонятная буря. И тут моя кожа заныла, пронзённая чьим-то взглядом. Не оценивающим, не любопытным. Ненавидящим. Я подняла глаза. На лестнице, облокотившись на перила, стояла Миран. Она не двигалась. Не кричала. Она просто смотрела. Её взгляд был холоднее лезвия и острее иглы. Он полз по мне, будто сдирая кожу, изучая каждую деталь, каждый клочок грязи и крови, ища самое уязвимое место для удара. В её глазах читалось одно: «Ты осмелилась принести сюда его смерть. Ты осмелилась войти сюда живой». Она смотрела так, будто уже мысленно перерезала мне горло и только выбирала, куда спрятать тело. Ледяная волна прокатилась по спине. Я медленно, будто против воли, оглянулась. Они не все ушли. Несколько охотников остались в холле, замерли в дверных проёмах, в тени колонн. Их взгляды, тяжёлые и недружелюбные, висели на мне. Ни приветствия. Ни вопроса. Только тихое, гулкое осуждение и неподдельная враждебность. Я стояла посреди этого внезапно разверзшегося особняка, в центре круга этих немых, злых глаз, с запахом крови Ханыля на руках и с ледяным взглядом Миран, впивающимся мне в лоб. В голове, ясно и безрадостно, пронеслась единственная мысль, окрашенная в горькие тона самоиронии и нарастающего ужаса: Я сама, своими ногами, пришла в самое логово тех, кто мечтает меня убить. — Чёрт...